Александр Дмитриевич Прозоров 
Потрясатель вселенной

Ведун – 14

Текст книги предоставило «Ленинградское издательство» http://www.litres.ru/
«Прозоров А. Потрясатель вселенной: фантастический роман»: «Ленинградское издательство»; СПб.; 2008
ISBN 978-5-9942-0265-4
Аннотация

Он пришел из нашего мира… Его называли… ВЕДУН!
Можно ли в кровавую эпоху сохранить в себе гуманизм? Можно ли создать империю, не рубя голов, не снося в пыль покоренные города и не грабя побежденные народы? У Олега Середина всего два желания: дать возможность поверившему ему племени мирно продать свой товар, а самому — отправиться с попутчицей в Муром и оттуда вернуться домой, в двадцать первый век. Но почему-то весть о злобном завоевателе катится перед путниками могучим валом, и раз за разом встают поперек дороги порождения черной магии, могучие чародеи и конные армии, мешая двум слабым людям попасть в скромную обитель деревенского целителя.

Александр Прозоров
Потрясатель вселенной

Автор выражает признательность Николаю Карамзину за увлекательный роман «История государства Российского», который и лег в основу этого произведения. 

Увидел Чингисхан, что много у него народу, вооружил его луками и иным ихним оружием и пошел воевать чужие страны. Покорили они восемь областей; народу зла не делали, ничего у него не отнимали, а только уводили его с собою покорять других людей. Так-то, как вы слышали, завоевали они множество народу. А Народ видит, что правление хорошее, царь милостив, и шел за ним охотно.
Марко Поло. Книга о разноообразии мира, гл. LXV, пер. со старофранц. проф. И. М. Минаева

Приносящий добычу

В нынешней Татарии Китайской, на юг от Иркутской Губернии, в степях, неизвестных ни Грекам, ни Римлянам, скитались орды Моголов, единоплеменных с Восточными Турками. Сей народ дикий, рассеянный, питаясь ловлею зверей, скотоводством и грабежом, зависел от Татар Ниучей, господствовавших в северной части Китая, но около половины XII века усилился и начал славиться победами.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Улочка была пустынной и сумрачной: тесно стоящие дома, влажный от нескончаемой мороси асфальт, редкие фонарики, висящие высоко на проводах между окнами.
— Холодно как, — поежилась Роксалана и теснее прижалась к Олегу, крепко держась за его локоть. — Пошли куда-нибудь в лето, на природу, за город?
Девушка решительно потянула его к яркой витрине с афишей «Последнего из могикан», на которой за спиной увешанного косичками индейца сияло голубое небо.
— Пошли, — покорно согласился Середин, сдвинул рукоять сабли немного назад и, развязав кошель, наклонился к окошку кассы. — Два билета, пожалуйста.
Минуту спустя они оказались на теплой зеленой поляне между вигвамами. От костров перед походными домиками тянуло горьковатым смолистым дымком, вдалеке полуголые подростки носились по кругу на неоседланных жеребцах. Те высоко вскидывали копыта, фыркали и призывно ржали. Из-за расстояния звуки были слабыми и казались смазанными, словно кони находились за стеной или еще какой-то преградой.
— Совсем другое дело! — обрадовалась Роксалана, расстегивая на себе панцирь и небрежно отбрасывая его в сторону. — Хоть немного согреемся.
Под броней у девушки ничего не оказалось. Не то что белья — даже поддоспешника, и Середин наконец-то почуял неладное. Неправильное что-то происходило вокруг, неестественное.
— Ну же, раздевайся! — потребовала директор фирмы «Роксойлделети» по продвижению и маркетинговому обеспечению. — Нужно пользоваться моментом, пока погода хорошая.
За руку она потащила спутника в ближайший вигвам, опрокинула на мягкие бараньи шкуры и вытянулась рядом, положив Олегу на грудь голову и левую ладошку. И, довольная, заснула.
Каркас вигвама сплетался над головой в правильный геометрический рисунок, девушка тихонько сопела, выдыхая горячий воздух ему в подбородок, от очага к постели стлался слабый дымок, где-то неподалеку ржали кони. Все было настолько осязаемо, ярко, достоверно, как никогда и нигде, ни в каких кинофильмах не бывает. Просто невозможно передать это в кино! И до Олега наконец дошло: это же сон! Самый обыкновенный сон. Нужно просто взять себя в руки, напрячься и вернуться в реальность.
Середин напрягся. Напрягся старательно и от души. Однако застеленная конскими шкурами деревянная решетка ничуть не изменилась. Тогда молодой человек закрыл глаза, сосчитал до десяти, снова их открыл и даже приподнялся в постели, чтобы уж точно вырваться из дремы в истинную реальность. Однако ночной бред все равно не отпустил его из своих объятий: каркас походного дома остался на месте, от очага в центре к отверстию в остроконечной крыше тянулся синий дымок, совсем рядом звучало чуть приглушенное лошадиное фырканье и гортанные выкрики.
Олег закрыл глаза, помотал головой, открыл.
— Хорошего дня, господин, — склонились в низком поклоне две юные невольницы-близняшки, Борд и Сноу. Десятилетних девчонок кто-то из кочевников подарил Роксалане примерно месяц назад, пока Олег вел переговоры со старейшинами из рода росомахи. Воительница утверждала, что это их настоящие собственные имена, хотя Середин сразу заподозрил подвох.
Или это тоже был сон?
Роксалана рядом сонно зачмокала, подтянула к себе подушку Олега и подпихнула под щеку, зевнула, прикрыла меховым пологом обнажившуюся грудь.
Или не сон?
Середин закрыл глаза, напрягая память: они с навязчивой попутчицей спасались от братьев-колдунов, вертолет начал падать, и он разбил пузырек со снадобьем Ворона. Он и девица попали в зиму невесть какого допотопного века, двинулись в сторону Мурома, где обитает Ворон нынешний, чтобы вернуться обратно…
Воспоминание отдавало некой натянутостью и больше всего походило на классический ночной бред. А потому Середин снова закрыл глаза и тряхнул головой, еще надеясь оказаться в своей постели — рядом с будильником, телевизором и ключами от мотоцикла. Увы, и в этот раз вместо привычных вещей он обнаружил возле застеленного овчиной ложа пояс с саблей и двумя сумками, железный шишак с пластинчатой бармицей, шерстяные шаровары и сапоги из мягкой козьей кожи.
— Значит, все-таки в Муром, — вздохнув, смирился с неизбежностью ведун. Но на всякий случай еще раз закрыл глаза и могучим усилием воли попытался избавиться от дремы.
Не получилось.
— Муром… — вслух повторил Олег, медленно восстанавливая в памяти события минувшего года.
Примерно восемь месяцев назад он вознамерился добраться до далекого русского города. Ориентируясь на местности лишь в общих чертах — по отложившемуся в памяти атласу из краткой энциклопедии, ведун вместе с девушкой попытался пройти вдоль реки Белой до Камы, а потом по Каме спуститься к Волге, аккурат к порубежью нужного княжества. На этом простом и относительно быстром маршруте путников, к сожалению, несколько раз попытались ограбить. К сожалению для грабителей — поскольку ни умирать, ни попадать в рабство в планы Середина не входило. Несколько столкновений принесли ему ратную славу и неплохую по здешним меркам добычу. Слава и добыча — две великие ценности, манящие средневековых витязей, затмевающие им разум, словно чемодан героина — нищему наркоману. В итоге к границе Булгарии ведун подошел не один, а во главе нескольких сотен жаждущих приключений, молодых и горячих кочевников, решивших «проводить» почетного гостя аж до самого дома.
Разумеется, лихую ватагу булгары вдоль Камы не пропустили и даже попытались взять в полон и продать. Середин в отместку разорил пару порубежных селений и ушел обратно в уральские предгорья, не дожидаясь ответного удара — чем нажил себе еще большую славу и нагрузил соратников столь огромной поживой, что нищая горная страна оказалась просто не в состоянии ее поглотить. И вот уже три месяца нескончаемый обоз почти из трех сотен телег полз по замерзшей реке вверх по течению, от кочевья к кочевью, но почти не уменьшался в размерах. Обитателям горных долин — каждое лето уходившим со стадами на высокогорные пастбища, а с холодами возвращавшимся назад — были неинтересны хрупкие столики и тонкая фарфоровая посуда, нежные тончайшие шелка и драгоценный пурпур, изразцовые плитки и терракотовые курительницы. Все эти красоты были не самыми практичными предметами в хозяйстве вечных путников. Что до теплых мехов и ковров, расшитых сапог и упряжи — в большинстве родов это добро и так имелось в достатке.
Разумеется, в каждом кочевье встречались богачи, готовые потратиться на редкую красивую ткань или изящную безделушку, многие семьи не отказались бы от покрытых тонкой чеканкой пиал и кувшинов, а уж тем более — от ножей, мечей или топоров. Да вот беда: мало кто мог за все это расплатиться. Привычная, ходовая валюта здешнего народа — крупный и мелкий скот — нынешней зимой оказалась не в чести. Удачливые воины уже пригнали домой такие стада, что их с трудом могли прокормить родные пастбища, и теперь рассчитывали получить в уплату за товар золото или серебро. Или хотя бы самоцветы, которые тоже не нуждались в пище и воде, которые не портились от времени, которые можно легко перевозить с места на место или просто закопать в потайном месте.
Увы, с золотом и серебром в горных долинах было не густо — а вывезенная с булгарских складов рухлядь, день за днем слеживаясь на повозках, грозила просто сгнить, превратившись из богатства в бесполезный мусор.
— Инжектор не прочистишь, руки-ноги отрублю и на кол высажу… — простонала Роксалана, пальцы ее сжались в кулак, а по телу пробежала судорога. Похоже, не одному Олегу сегодня снились ностальгические сюжеты.
— Все хорошо, милая, не беспокойся, — погладил ее по волосам Середин. — В ближайшем тысячелетии инжекторы все равно никому не понадобятся.
— Вырежу всю семью до седьмого колена, — продолжила девушка, — сожгу дома и засею все солью, скормлю скот собакам, а собак — волкам…
Ведун отдернул руку и уже в который раз засомневался: а стоит ли возвращать ее обратно? Избалованная красотка из семьи владельца крупного нефтяного концерна и нескольких горнодобывающих предприятий помельче и раньше была отнюдь не подарок, а последние приключения окончательно превратили ее в кровожадного монстра с наружностью ангела и характером динамитной шашки. Раньше она всего лишь каталась на горных лыжах, лазила по горам, управляла вертолетом и прыгала на папины деньги с мостов, привязав к ногам толстую резинку. Теперь директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» при каждой возможности очертя голову кидалась в сечу, лезла в самую гущу сражений и упивалась победами, начисто забыв, как после первого вынужденного убийства почти полдня мучилась тошнотой. Еще немного — и она, подобно легендарным обрам, начнет резать жертвам головы и возить их у стремени. Совесть требовала от Середина, чтобы он вернул девушку родителям в целости и сохранности — она ведь не виновата, что вместе с ним попала в жернова войны между великим и бессмертным Аркаимом и не менее сильным и живучим Раджафом. Однако внутренний голос подсказывал, что, вернувшись на работу, за первый же промах любого своего сотрудника Роксалана отрубит голову, не спросив мнения профсоюза и не предоставив выходного пособия. Причем в самом прямом, а не переносном смысле.
— Опять тебе не дали «Вискаса», мой за-айчик? — нежно проворковала Роксалана.
Поскольку ремонтники инжекторов кошачий корм наверняка не потребляли, Олег сделал вывод, что в далеком будущем по его спутнице скучали не только родители. Это открытие немного заглушило внутренний голос ведуна и взбодрило совесть. Взбодрило настолько, что Середин поднялся, натянул штаны, опоясался и прошел мимо очага к пологу, мимоходом кивнув упавшим ниц молчаливым близняшкам.
Полог легко сдвинулся в сторону, по глазам с ослепительно-яркого неба ударило солнце. Ведун невольно зажмурился — а со всех сторон тут же приветственно взревели мужские голоса:
— Приносящий добычу! Сын ворона! Посланник! Посланник!
Олег заторопился, опасаясь, что к нему опять кинутся с просьбами, подарками и пожеланиями. Уже не раз с утра пораньше, вместо того чтобы спокойно сделать все то, что нормальные люди делают на рассвете — умыться, одеться, размять кости, — ему приходилось то разрешать споры, то вести утомительные долгие разговоры. Пару раз он даже попадал на пышные и ужасающе бесконечные пиры.
В это утро повезло: он спокойно спустился к ручью, ополоснул голову, растерся возле густых зарослей бузины чистым пушистым снегом, пригладил ладонями давно не мытые волосы — и только на обратном пути его перехватил смутно знакомый мальчишка с огромными, как у лягушонка, глазами, упал на колени, сдернув шапку и низко опустив голову:
— Здоровья твоим стадам, Приносящий добычу, — торопливо выпалил он. — Дозволь старейшинам нашим подношение тебе доставить.
— Каким старейшинам? — не понял ведун.
— Нашим, Приносящий добычу, рода куницы, — втянув голову в плечи, сообщил посыльный.
— Пусть приносят, — с легкостью согласился Середин. — Только не на рассвете. Где-нибудь пополудни.
И он пошел дальше, не придав никакого значения этой обыденной просьбе. Дары из разных родов ему приносили чуть ли не каждый день. А иногда — и несколько раз на дню. Все они заканчивались одинаково: просьбой принять десяток-два, а то и полусотню воинов в свою свиту. Как деликатно выражались кочевники — «дозволить проводить сына ворона домой».
Откуда брались добровольцы — Олег понимал отлично. Нескончаемый обоз с добычей, медленно ползущий от долины к долине, действовал на юных воинов, как веточка валерианы на бездомного кота. Для молодых кочевников толика подобного богатства обещала славу и почет, долгую безбедную жизнь, красивых жен и уважение соплеменников. Вот и тянулись они, словно околдованные дудочкой крысолова, вслед за разношерстным войском, надеясь на новые битвы в неведомых землях, на новые победы, а главное — на новую добычу. Середин устал убеждать их, что сражений и грабежей больше не будет — нукеры согласно кивали Приносящему добычу и все равно просились в свиту. Ведун напрасно напоминал им, что из первых сотен из Булгара вернулась всего половина — храбрецы отчего-то всегда пребывали в уверенности, что погибнет кто-то другой, а уж они непременно вернутся со славой и успехом.
В конце концов Олег устал спорить и, махнув рукой, стал сразу разрешать присоединиться к обозу всем желающим. Так по десятку-другому, по два-три нукера, тихо и незаметно первоначальные его полторы сотни за зиму разрослись почти до трех тысяч отборных бойцов — пусть неопытных и плохо вооруженных, но зато молодых, здоровых и горячо рвущихся в сечу.
— Иногда так хочется устроить небольшую войну, — тихо признался сам себе ведун.
Хотя, конечно же, это было сильным преувеличением. Олег не любил крови и насилия. Старый чародей учил его сражаться не с людьми, а с нежитью, с тварями магическими и бессмертными, злобными и ненасытными. Людей же Ворон учил исцелять, заговаривать и оберегать. Вот только известный шутник малыш Коло раз за разом устраивал ведуну подвохи, вынуждая забывать про истинное предназначение и ввязываться в людские споры. И сражаться со смертными Середину последнее время приходилось куда чаще, чем с баюнами, рохлями или упырями.
— Здоровья посланнику! Богатства Приносящему добычу! — встрепенулись несколько нукеров, что правили возле холодного кострища истертые тяжелые мечи. — Да пребудет с тобой удача!
Они пожирали глазами предводителя самостийной армии, надеясь услышать в ответ что-нибудь обнадеживающее, но Олег только кивнул:
— Вам тоже удачи, — и, пройдя мимо, нырнул под полог своей юрты.
— Господин желает откушать? — тут же спросили невольницы, успевшие расстелить у северной стены белый полотняный прямоугольник.
— Не соглашайся, — зевнула под овчиной Роксалана. — У них опять только сметана с брынзой на первое и кумыс на второе. И сыр в качестве дополнения. Еще неделя такой жизни, и я начну мычать и жевать сено!
— Прости, госпожа. — Девочки, влажно поблескивая глазами, быстро-быстро сместились к выходу. — Но вчера вы были на пиру. И два дня тому тоже. Посему мяса никто не резал. А солонину еще до того успели…
— Кто успел? — подняла голову воительница. — Почему не знаю?!
— Это господин! — хором вскрикнули испуганные служанки, прижимаясь спиной к самому пологу. — Мы не трогали твоей снеди, госпожа!
— Хватит рычать, красотка. — Середин подошел к постели, скинул ремень с оружием, набросил поверх рубахи войлочный поддоспешник с вышивкой в виде волка на груди, снова опоясался. — Будто не знаешь, что в кочевьях только молоко всегда в избытке. Они же в этом не виноваты!
— Ага, вот ты как запел… Небось втроем солонину тишком жрали, пока я задремала, а мне теперь только опивки коровьи остались… — Девушка сладко потянулась и рывком села: — Чего это ты с малышками заигрывать начал? На маленьких потянуло?
— Иди ты… — лаконично отмахнулся Олег, давно привыкший не обращать внимания на заскоки избалованной спутницы. — Хочешь разнообразия — сходи рыбу полови. Кто мне хвастал, как возле Филиппин тайменя на двести кило вытащил?
— Ну ты сравнил! — аж задохнулась от возмущения Роксалана. — Там же океан, бестолочь! Океан! А здесь лужа лягушке по колено! Тут не то что тайменя, головастика не найдешь! И не тайменя, врун, а тунца!
— Тунец? В горной речке? — вскинул брови ведун. — У тебя по биологии в школе какая отметка была?
— Ах ты… — Девушка схватила подушку и ловко метнула ему в голову.
Олег поймал, невозмутимо отряхнул и протянул ближней служанке:
— Можно убирать.
— У нас же в синем сундуке крынка с медом есть! — вдруг вспомнила вторая невольница. — И урюк.
— Сама ты урюк! — потянулась за второй подушкой воительница. — Я что, больная, молоко с медом жрать?
— А если профилактически? — предложил Середин и поймал подушку. — Ладно, не голоси. Сейчас пойду, бяшу какую-нибудь зарежу. Вечером под казаном закоптим, если никто не помешает…
— Помешают, — наконец соизволила подняться в рост его спутница. — Всегда мешают… Скажи, а почему они шашлыков не едят? Только вареное мясо? Давай шашлычка забацаем?
— Может, и едят, — пожал плечами ведун. — Только не на пирах. В гостях, сама знаешь, каждому своя мясная часть полагается. Не могут же они и сыну старейшины, и простому воину одинаковые куски из одной шеи положить?
— Почему, Олежка? — хмыкнула Роксалана. — Мне уже обрыдло вместе с тобой бараньи головы облизывать! Я хочу окорок! Запеченный на вертеле! С перцем и кетчупом!
— Будешь много спорить, сердце и печенку в следующий раз получишь…
— Что-о?! — В этот раз она метнула не что-то постельное, а длинный тяжелый косарь. Нож просвистел в полушаге от Середина, с сухим стуком глубоко вошел в поперечную рейку юрты и мелко задрожал. Несмотря на демонстративное непонимание здешних обычаев, девушка отлично усвоила, что все потроха — это женская часть от разделанной туши. И на подобное унижение соглашаться не собиралась. — Гендерный шовинист!
— От феминистки слышу, — невозмутимо парировал ведун. — Ладно, прихорашивайся, завтракай, а я пойду, Чабыка встряхну. Не будет здесь уже никакой торговли. Снимать нужно лагерь да дальше двигаться. Хорошо бы завтра, на рассвете. А то с каждым переходом дорога все хуже.
— Топай-топай, — махнула рукой Роксалана. — Опять полдня о копытах и железе талдычить будете, как старые бабы на завалинке. Чего застыли, малышки? Забыли, чего делать положено? Ну-ка, гребешки взяли — и ко мне!
Причесываться самостоятельно спутница «сына ворона» ленилась уже второй месяц — как раз с того дня, как получила живой подарок.
Обширный лагерь встретил ведуна сотнями заискивающих взглядов. Все уже были оповещены, что Приносящий добычу пробудился, и теперь от души желали ему удачи, надеясь услышать в ответ известие о том, что они идут наконец-то в набег на чужие земли. Они, конечно, знали, что обоз застрял в самом центре родных земель, — но способности Олега найти и одолеть врага уже успели обрасти самыми невероятными легендами. Середин понимал: эти кочевники верили, что обнаружить и захватить богатый город сын ворона мог даже в диких горах. А потому нукеры искренне надеялись и ждали…
Пряча глаза, ведун быстро пересек раскинувшийся вокруг его юрты лагерь и остановился перед жилищем преданного Чабыка — воина пожилого и немало побитого жизнью, но крепкого, как дубовая свая: невысокого, плечистого, с серым обветренным лицом без признаков растительности. Одетый в шаровары и засаленный поддоспешник, он играл в баранью кость с закутанными в парчовые халаты старейшиной Бий-Султуном и его братом Фтахраном. Действо было незамысловатым: каждый из игроков «управлял» бараньим позвонком, который ударом камушка по краю следовало пробросить через ворота, образованные костяшками двух противников. Кто этого сделать не смог — тот и проиграл. Азартной сию немудреную игру делало единственное обязательное условие: игра шла на барана. Одного — не больше, но и не меньше.
Увидев Олега, кочевники привстали, приложив руку к груди, и Чабык сразу за всех поприветствовал:
— Доброго тебе дня, посланник.
— И вам того же желаю, — остановился Середин, наблюдая за игрой сверху вниз.
— Наши отары разрыли весь снег возле реки, посланник, — пожаловался кочевник, примеряясь окатанной галькой к краю своей «фишки», — и выгрызли всю траву. Лошадям скоро тоже будет нечего есть.
— Да, ты прав, — согласился Олег. — Пора двигаться дальше.
— Куда дальше? — вскинул голову Бий-Султун. — Дальше только мертвые скалы! Ни воды, ни травы.
И староста, обеими руками поджав живот чуть выше и приспустив ремень, вернулся к созерцанию игровой площадки.
— Выше по течению есть еще кочевье рода куницы, — поправил его Чабык и сильным ударом заставил бараний позвонок пролететь между костяшками соперников под острым углом. Теперь все три фишки стояли почти на прямой линии — но зато очередь на бросок перешла кому-то из братьев. — Земли у них небогатые. Не долины даже, а узкие ущелья. Но заглянуть можно. Хотя, конечно, продать хоть что-то не получится. Откуда у них здесь золото? Разве только колдуны лишнее выбросили.
— Колдуны? — заинтересовался Фтахран. — Это те, что оживляют мертвых и заставляют пожирать собственных детей? Я слышал, они живут за горами, у Запретной реки.
— Почему Запретной? — не понял Олег.
— Они превращают всех, кто к ним приходит, в рабов, посланник, — ответил вместо брата старосты Чабык. — Тех же, кто умирает, посылают грабить родные кочевья и убивать собственных детей. Посему уже не первый век наши племена никогда не ходят через горы на юг, не пропускают туда путников и… — Он запнулся, что-то вспоминая, потом махнул рукой: — Плохое там место, не для людей.
Ведун молча кивнул. Он не хотел хвастаться своим знакомством с братьями, правителями Каима, но с оценкой их нрава был согласен полностью: злобные колдуны-некроманты, которых лучше всего обходить далеко стороной.
— Из племени куницы вчера приходили двое охотников, посланник, — все тем же безразличным тоном продолжил кочевник. — Хотели вызнать, насколько ты зол на их кочевья. Они там на дальние стойбища собрались скрыться. Я уверил их в твоей милости. Пусть остаются на месте. Коли они причинили тебе обиду — прикажи, и мы вырежем всех, а женщин и детей продадим на обратном пути.
— Кому продадим?! — возмущенно повысил голос Бий-Султун. — Мы прошли все земли от края и до края! Чтобы что-то продать, нужно идти обратно к Бигорану и от него во владения карумов. Вот там продать добро еще можно.
— Так нас булгары мимо своей крепости и пропустят! — фыркнул Фтахран. — Особливо после того, как мы там по осени повеселились. Ты еще скажи, самим булгарам взятую у них добычу продать!
— У булгар золото есть, — печально кивнул староста. — Кабы знать, что вернуть взятое хоть за треть цены согласятся.
— Куница, куница… — покачал головой Олег. — Нет, не помню. Те, что нас гномам продали, уже наказаны… Не знаю, кто там еще труса празднует.
Спор братьев он пропустил мимо ушей. Будь они хоть трижды старостами, но к Булгару с ведуном ходили все-таки не они, а Чабык. Потому и советовался Олег только с ним и именно через него передавал приказы сбившимся к богатому обозу нукерам.
— Ныне они придут с дарами, — поднялся кочевник. — Бей, уважаемый, твой ход. И коли ты не промахнешься, клянусь зарезать для пира своего барана.
— Как можно, мой дорогой Чабык! — возмутился староста. — Нет-нет, ныне всех вас угощаю я! Идем, Фтахран, выберем самого жирного из отары.
Братья подобрали с земли кости. Бий-Султун, довольный тем, что сохранил лицо и не проиграл простому воину, опять поддернул наверх заметный животик, кивнул и зашагал к кустарнику за юртой.
— Завтра с утра двинемся, — сообщил Чабыку ведун. — Вели нукерам собирать лагерь. Ты знаешь удобные для стоянки места в землях куницы или стоит послать вперед разведку?
— Сегодня старейшины их рода придут с дарами, — напомнил воин. — Либо они сами отведут нам место, либо…
Чабык, не договаривая, щелкнул пальцами. Олег достаточно хорошо знал нынешние нравы, чтобы понять: если гости не договорятся добром, их просто истребят, а путники спокойно займут опустевшее кочевье. Заждавшиеся сражений нукеры с удовольствием разомнутся на бедолагах, изначально чувствующих некую вину перед Приносящим добычу. Был бы повод…
— Надеюсь, ты не откажешься отобедать со мной сегодня, посланник? — неожиданно поменял тему разговора воин. — Богатого пира не обещаю, но баранины хватит на всех.
На его губах появилась довольная улыбка. Он ехидно крякнул и поднял с земли последний позвонок.

Достархан Чабыка и правда оказался невелик и скромен: выложенные на улице ковры позволяли сесть перед чистым покрывалом всего восьми воинам. Кроме Олега, хозяин пригласил Бий-Атила и Бий-Юсута, что вместе с ним и ведуном ходили на булгар, Бий-Султуна, самолично зарезавшего и разделавшего барана, вместе с обоими братьями, Фтахраном и Улугеем. Здесь же, разумеется, была и Роксалана. Сидеть за одним столом с женщиной для кочевников было, разумеется, позором — но лихую воительницу никто, похоже, уже давно не воспринимал как даму. Больше того, в застольях она получала либо голову, как и Олег, либо подвздошную кость — кусок, положенный первому помощнику главы рода или отряда. Ну а ведун раз за разом вынужден был ковыряться в голове — которую никогда не считал таким уж великим лакомством.
Впрочем, котел еще бурлил, главное угощение не поспело, и гости пока баловались кумысом и скромной закуской: курагой, изюмом и обжаренным с солью и перцем зерном: пшеницей, ячменем, овсом. Последнее лакомство кочевников, несмотря на свою немудреность, нравилось Середину больше всего.
— Завтра снимаемся, посланник, — то ли спросил, то ли сообщил Бий-Атил. — Куда поведешь нас дальше, мудрый путник?
— В кочевье куницы, — кивнул Олег.
— Там нищие земли, посланник, — вклинился в разговор Бий-Султун. — Наши отары и стада оголят пастбища всего за пару дней. И что дальше?
— Ты не веришь Приносящему добычу, друг мой? — безо всякой угрозы спросил воин и зачерпнул из деревянного бочонка пиалу кумыса. Однако старейшина от его движения почему-то отпрянул и едва не опрокинулся на спину.
— Скользко… — недовольно буркнул толстяк и сдвинул назад рукоять меча. — Я хочу сказать, что мы можем повернуть обоз и отары к Бигорану. Если у нашего мудрого посланника окажется меньше скота, он сможет провести больше времени в кочевье куницы и затем легко нагнать нас верхом.
Середин вздохнул и тихо предположил:
— Коли вы знаете, что за народ живет у Запретной реки, стало быть, отсюда к тем местам есть тропы? Ведь когда-то люди из здешней долины ходили туда и по делу, и в набег.
— Ой-ей! — Бий-Султун опять опрокинулся, едва не сбив коленом пиалу на достархане. Встал, поднял ковер, что-то под ним поправил и долго усаживался снова, покачиваясь и поправляя то ноги, то выпирающий над поясом живот.
— Предки не велели нам ходить по ту сторону гор, — открыто высказал сомнения примолкших кочевников Фтахран. — Нехорошие истории сказывают про тамошние места.
— Я пойду с тобой хоть в пасть ифрита, посланник, — тут же упрямо вскинул подбородок Бий-Атил.
— И я не нарушу клятвы, — угрюмо заверил Чабык.
— Но есть ли туда дорога, уважаемый? — усомнился Бий-Юсут.
— Мы прошли, — с легкостью проболталась Роксалана, высыпая в рот целую горсть изюма.
— Ты пришел из Запретной реки? — Смуглое лицо Улугея посерело.
— Не из реки, — покачал головой Олег. — Просто с той стороны.
— И там… — Кочевник запнулся. — Там действительно есть живые мертвые?
— Больше нет, — лаконично ответил Середин, одновременно и подтверждая легенды местных жителей, и успокаивая их. О своей роли в чуде появления воскресших мертвецов и их гибели он предпочел скромно промолчать.
Староста и его братья переглянулись — они были людьми степенными и женатыми, лишних приключений явно не искали. Остальные гости вернулись к трапезе.
— Зачем нам туда, посланник? — озвучил свои сомнения Фтахран. — Путь через горы тяжел, люди по ту сторону неведомы…
— Там города, крепости, пашни. Люди зажиточны и многочисленны. Думаю, продать им остатки нашей добычи труда не составит.
Братья снова переглянулись, уже куда веселее. Одно дело — рубиться с живыми мертвецами, и совсем другое — набить мошну после удачного торгового дня.
— Я слышал, люди с Запретной реки не знают золота, — поднял взгляд на ведуна Чабык.
— Это так, — согласился Олег. — Но они знают самоцветы, мечи, ножи, чеканку, зеркала.
— Самоцветы всегда в цене, — обрадовался Бий-Султун. — Заезжие торговцы за них любой товар завсегда отдать готовы. Да и булгары, коли на торгу покажешь, враз ласковыми становятся. Ты путь помнишь, коим из-за гор к нам добрался? Повозки там пройдут?
— Разведать придется, — теперь уже не так уверенно ответил Середин. — Лошадей мы провели, но с повозками труднее будет.
— Коли верховые прошли, и возки как-нибудь проведем, — кивнул Чабык. — Где осыпалось — расчистим, где не расчистить — пронесем. Не впервой.
— Алмын! — повел носом староста. — Никак, горечью пахнуло? Пену, пену снимай! Спишь, что ли?
Мальчишка в длинном сером свитере грубой вязки, строгавший палочку за очагом, вскочил, засуетился вокруг котла. Шум послышался и возле реки, на краю стоянки. Кто-то громко засмеялся, другие кочевники стали что-то вразнобой выкрикивать. Гости тоже отвлеклись от достархана, прислушиваясь и пытаясь понять, что происходит.
Громко скрипнули колеса. Еще раз, уже ближе. Потом еще. Из-за юрты показался старый унылый коняга, натужно волочащий небольшую двухколесную арбу. На ней, привязанная за руки и за ноги к двум торчащим вертикально жердям, возвышалась фигура в замызганном черном чапане и волчьем малахае. Лицо жертвы было туго замотано веревкой от подбородка до бровей, тощие ноги обнажены до колен, выглядывающие из рукавов руки покрыты ссадинами и запекшейся кровью. За возком собрались с полсотни скучающих без дела нукеров. Некоторые просто любопытствовали странному зрелищу, а кое-кто уже кидал в выставленную на осмеяние жертву камни и комья грязи. Удачные попадания — в голову, колено или локоть — вызывали у зрителей восторг и взрывы смеха: жертва от боли забавно дергалась и приплясывала. Хотя лично Олег ничего смешного во всем этом не замечал.
— Здоровья твоим стадам и многих детей, уважаемый, — отделился от толпы толстощекий, но бедно одетый кочевник в сером стеганом халате и овчинной шапке, в простых сыромятных сапогах. Он остановился за очагом, низко поклонился, скинул заплечный мешок и распутал узел. — Наш род сам покарал твоего обидчика, досточтимый посланник. Не держи зла на наше кочевье. Ты знаешь, мы все хотели отпустить тебя и пророчицу. Лишь один из охотников пошел против общей воли…
«Пророчица!» Всего секунду ведун колебался, вспоминая, кто и где наградил Роксалану таким прозвищем, и тут же понял, кто перед ним стоит, что за земли занимает кочевье куницы и какую вину они за собой ощущают. Он даже догадывался, какой подарок доставил ему старейшина с гордым именем Джайло-Манап.
— Вот твой обидчик, посланник. — Мимо костра прокатилась по земле и остановилась на самом краю ковра голова с взлохмаченными волосами и выпученными глазами.
— Миргень-Шагар, — скривился в грустной усмешке ведун. — Значит, я его все-таки не убил…
— Рана была глубокой, но жилы не задеты, уважаемый. Он выжил.
— Забавно… Неуязвимую болотную нежить обломком кости убить легко, а люди выживают.
— Только он хотел твоей смерти и твоих мук, посланник. Род был против и требовал твоего освобождения. Ты ведь помнишь об этом, правда? — с надеждой спросил кочевник.
— Помню… — согласился Олег.
Помнил он, естественно, совсем другое — но зла к несчастному Миргень-Шагару не испытывал. У охотника разорили ловушки, украли добычу — ничего странного, что тому захотелось отомстить. Середин сквитался с ним за свои мучения точным ударом в горло и иной мести не искал. Коли выжил — такова воля богов, оценивших грехи бедолаги на своих весах справедливости. Значит, искупил вину малой платой.
Но обратно голову Миргень-Шагару все равно уже не приклеишь.
— А это кто? — кивнул Середин на повозку.
— Урга… — ответил староста. — Мы привезли ее на твой суд и суд пророчицы.
Джайло-Манап безусловно лгал. Кочевники просто побоялись убивать шаманку, опасаясь гнева духов, и предоставили эту возможность опасным гостям. Коли Олег с Роксаланой ее зарежут — на них и грех, и месть тоже на них обрушится.
— Урга?! — вскинулась девушка. — Урга! Что ты с ней сделал?!
Она вскочила, рванула из ножен меч. Кочевник отпрянул, сунул руку под халат и выхватил кистень на короткой рукояти. Гости Чабыка тоже поднялись, обнажая клинки. Сидеть остался только ведун. Зрелище отрубленной головы как-то лишило его желания заступаться за старосту. А в том, что сумасшедшая девица с мечом, выкованным из плоти заколдованного железного стража гномьих подземелий, легко порубит Джайло-Манапа в капусту, он ничуть не сомневался.
Однако Роксалана кинулась не на просителя — она подбежала к арбе, быстрыми точными движениями рассекла путы шаманки, подхватила рухнувшее тело, провела клинком сверху вниз, откинула куски веревки, погладила ладонью бледные щеки, коснулась кончиками пальцев свежей раны на лбу, зарычала подобно увидевшей овчарку тигрице и рывком повернулась к толпе. Кочевники рассеялись в считанные секунды.
— Я вас… Узнаю, кто… — скрипнула она зубами, приподняла Ургу на руки и тут же положила обратно. Спутница ведуна была альпинисткой, вертолетчиком, слаломистом, парашютистом и даже амазонкой — но только не грузчиком. Феминизм феминизмом, а против природы не попрешь. К счастью, девушка быстро догадалась взять под уздцы полудохлую животину, явно обреченную родом куницы на смерть вместе с шаманкой в общем костре, и повела к юрте ведуна.
— Ты пришел к нам с оружием? — зловеще поинтересовался Чабык.
— Это всего лишь плеть, — не моргнув глазом соврал Джайло-Манап и побыстрее спрятал кистень обратно.
— Ты пришел к нам с оружием, — повторил воин уже утвердительно.
Бий-Атил и Бий-Юсут, благо все равно уже стояли, осторожно двинулись к гостю по разные стороны очага.
— Твой род обитает южнее всех остальных кочевий, Джайло-Манап, — подал голос Олег. — Думаю, вы должны знать дорогу через горы к Запретной реке. Не может быть, чтобы никто не пробирался в столь близкие земли. Может, это и рискованно, но наверняка выгодно. Ты сможешь провести через горы обоз?
— Смогу, — торопливо сообщил староста и только потом уточнил: — Дорога через горы есть, но давно заброшена. Ходить к Запретной реке опасно. Ежели про это прознают колдуны тамошние, то Медного Стража по следу отправят либо мертвых, коли погибнет кто в стычке с порубежниками.
Воины остановились, вопросительно оглянувшись на Середина.
— Нам нужен проводник, — признал ведун. — Известная мне тропинка не очень удобна для большого обоза.
— Посланник предков не держит зла на ваш род, Джайло-Манап, — сделал вывод Чабык. — Ступай в свое кочевье и успокой соплеменников. Приготовьте нам место для стоянки, мы придем завтра.
— Пошли нукеров вперед по дороге, — добавил Олег. — Пусть проверят, насколько она проходима, и узнают, что нужно, чтобы не застрять среди скал.
— Наше кочевье будет радо принять столь уважаемого гостя, посланник, — склонил голову староста. — Мы заколем в честь тебя родового черного быка, ты станешь нашим хархоном.
Кто такие хархоны и чем так важен родовой бык, ведун не знал. Но, судя по смыслу, это было что-то почетное и безопасное, а потому Середин не стал возражать. За время годичного путешествия по реке Белой он успел поменять столько имен и титулов, что одним больше, одним меньше — роли уже не играло.

Сакмара

Аркаим — археологический комплекс, включающий укрепленное поселение и прилегающие хозяйственные площадки, могильник, ряд неукрепленных селищ. Общая площадь 20 000 м2… Особенно впечатляют металлургические «цеха» Синташты. Город-крепость перестраивался и разрастался, были перенесены стены и ров. Внутренний же заваливался почти исключительно отходами металлургического производства. Около полутора веков процветала в Южноуралье Страна городов. Потом синташтинцы ушли. Их место пусто не осталось, его заняли, судя по всему, родственные племена. Но ничего подобного здесь уже никогда не было.
Материалы археологической экспедиции Челябинского университета под руководством Г. Б. Здановича

Известный Джайло-Манапу путь через горы оказался именно дорогой — широкой, удобной, без резких поворотов, подъемов и спусков. Кое-где, правда, ее присыпало оползнями, места повлажнее обросли леском — но для многих сотен нукеров это не стало препятствием. Камни в считанные минуты отбрасывались с дороги, деревья вырубались под корень, и обоз продолжал свое движение. Главное, там не встретилось скал и расселин — преодолеть иные неприятности было не сложно.
Когда воины откатили в сторону первую поваленную сосну, Олег из любопытства пересчитал годовые кольца. Получилось сто тридцать три. Значит, дорогу забросили где-то полтора века назад. Точнее не определишь: сосны ведь на накатанном тракте в первый же год не поднимутся. И неизвестно, самое ли старое это дерево из выросших — или так, середнячок.
За один день через горы обоз все-таки не перебрался. Шли они полных три дня, лишь в сумерках последнего попали в устланное серым, полустаявшим снегом ущелье, что тянулось уже не на север, к далекой Каме, а на юг — к Уралу. Но все же не три недели, как в прошлый раз. Отары тут же разбрелись: оголодавшие среди скал овцы разгребали снег и жадно поедали жухлую прошлогоднюю траву, благо здесь ее было в избытке. Лошадям тоже требовалось набить брюхо, так что кочевники простояли в столь хорошем месте два дня и затем двинулись вниз по сторонам от узенького, весело журчащего ручейка.
Отары ползли еле-еле, немногим быстрее улитки. Вечно голодные, бараны разрывали снег, выгрызали на открывшемся месте траву и только после этого делали несколько шагов, чтобы снова начать рыть. Разумеется, при желании их можно было погнать вперед — но тогда скотина останется голодной, ослабнет, начнет болеть и дохнуть. Зимой стада и так порой в два-три раза редеют, коли снега слишком много. А если еще и гонять, мешая дорыться до еды, то можно и всю животину угробить.
Лошадям тоже требовалась еда — но зато за пару часов они могли промчаться от пастбища к пастбищу верст двадцать. А потому Олег, взяв с собой Чабыка и полусотню нукеров из рода ворона, поскакал вперед, чтобы уже через день спуститься к недавно освободившейся ото льда Сакмаре.
— Вот проклятие! — спешился ведун на пятнистом от полустаявшего снега пляже, сбил ногой с выпирающего камня юбочку припая. — Не везет, так не везет.
— Чем ты недоволен, посланник предков? — не понял Чабык. — Вот Запретная река, к которой ты так стремился. Мы дошли до нее, не потеряв ни одной телеги, ни одного коня и ни единого барана. Грех обижаться на богов после такой милости.
— Я не знаю, с какой стороны мы от городов Каима, дружище. — Олег присел, зачерпнул горсть воды, отер лицо. — По льду мы легко прошли бы вверх и вниз, нашли знакомые места. Сам знаешь, замерзшая река — лучшая дорога, ровная и прочная. Сейчас же я не представляю, куда повернуть, долго ли идти, и где брод — тоже непонятно. Этот берег скалистый, тот пологий. Если идти по суше, лучше бы переправиться на ту сторону.
— Мы пришли по торному пути, посланник, — после некоторого размышления напомнил кочевник. — Он не может оборваться в диком месте. Либо брод прямо здесь, либо дорога повернула. Нужно лишь найти куда.
— Полтора века прошло, Чабык, — вздохнул Олег. — Заросло все, как и не было. Поди угадай, где поворот? То ли здесь, то ли три версты назад, то ли его и не было. Да и брод за столько лет размыть могло. Тут дно — песок. Сам знаешь, как он текуч и капризен. Лезть наугад неохота, не май месяц на улице. Замерзнем.
Чабык опять задумался, спустя пару минут предложил:
— Я велю юному нукеру залезть на дерево. Ежели есть округ жилье, так дымы от очагов быть должны. Или хочешь — пошлем в реку воинов дно проверить. Коли бараньим жиром обмазаться, а опосля у костра согреться и мяса от души покушать, так от холодной воды не будет особого вреда.
— Дыма среди гор можно не углядеть. Особенно когда дрова сухие, а огонь далеко… — задумчиво пробормотал ведун. — Но мысль интересная… Только кровь живая нужна, у тебя найдется?
— Возьми мою, посланник! — с готовностью предложил воин.
— Такая жертва ни к чему, — отказался Олег. — Сойдет и баранья. Твои нукеры «сухой паек» с собой захватили? Тогда разводите костер. Пока — один. Скотину без меня не резать! Пусть сперва зола немного нагорит.
— Как скажешь, посланник, — склонил голову кочевник и обернулся к сбившимся у воды воинам: — Привал! Расседлывайте лошадей, готовьте хворост.
Середин отдал ему повод своего коня, направился к скалам, нависающим над водой у края ущелья, и принялся раскидывать ногой снег, заглядывая между камнями. Вскоре он нашел то, что хотел — чуть маслянистую, плотную глинистую проплешину, словно встопорщенными перьями покрытую серым лишайником. Не желая приносить вреда больше, чем требуется, ведун косарем подрезал верхний слой, быстрым движением вырезал глиняный конус, после чего опустил мшистую пластинку обратно.
Пока кочевники разводили огонь, Олег хорошенько размял глину, время от времени макая ее в воду, после чего бросил возле берега сложенную широкими петлями веревку, омыл в реке лицо, простер перед собой ладони:
— Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким, — забормотал он заклинание, что должно было установить его связь с одной из четырех стихий, — под небом синим, в ночи черной. В тепле грелась, в холоде мерзла, черноту снимала, красоту открывала. Забери, вода, глаз черный, уведи в путь долгий, по воде текучей, по руслу извилистому, по борам, косогорам, по лесам и ямам. Стань, вода, омутом глубоким, протокой широкой. Стань, вода, тропой путеводной, что человек не заметит, воробей перепрыгнет, крот подроет, а Ний темный по тебе пойдет. Не на миг, не на час, а пока из начала до избытка не пройдет…
Ведун рывком выдернул веревку из воды, сделал несколько размашистых шагов и метнул ее на ближний костер — так, чтобы тяжелые влажные петли широким кругом оградили очаг от окружающего снега. Нукеры Чабыка предпочли отступить подальше — Середин, не обращая на них внимания, лезвием косаря раскидал угли, кинул в горячий пепел и золу шматок глины, принялся катать его в получившейся грязи, взглядом выискивая хромого воина:
— Чабык! Барана давай! Только на веревку не наступи, Ния пропустишь!
— Кого? — Кочевник за густую шерсть поднял с кошмы одного из взятых для ужина баранов, широко шагнул через препятствие.
— Это хозяин мертвого мира, — не таясь, объяснил ведун. — Я веревку заговорил, чтобы по кругу его пускала, пока не высохнет. Пока он жизнь баранью не заберет, мы ею пользоваться сможем.
— Как?
— Увидишь… — Середин слепил из глины грубую чашу, подставил: — В нее кровь пускай.
— Не вместится! — предупредил воин.
— Душа летучая, кровь текучая, плоть могучая, — уже бормотал заговор ведун. — Ни плоти души не удержать, ни крови, ни белу свету. Лети, душа, на волю, ищи, душа, свободу. В плоти тебе не усидеть, в свете тебе не сгореть, с кровью тебе вытечь…
Он кивнул кочевнику, и Чабык, правильно поняв знак, сильно и быстро провел ножом по горлу барана, вскрывая артерию. Кровь, пульсируя, хлынула в чашу. Олег дождался, пока напор ослаб, и стал торопливо разминать глину.
Ему припомнилось, как когда-то очень давно, больше десяти веков тому вперед, Ворон вывозил их в лес. Они бегали весь день в поисках сброшенных змеиных шкур и Иванова корня, собирали с ветвей шерсть, пытаясь угадать, кому она принадлежит. Ведь каждый зверь свой норов в будущем зелье оставляет: крот — злобу, рысь — терпение, волк — выносливость, лось — силу… У каждого зверя своя, особая жизненная сила. И в каждой частице она, словно маленький ген, таится.
Тогда они находились так, что к вечеру еле ноги переставляли, а уж оголодали — что заточенные в склепе упыри. Ворон же, выведя их к какой-то деревеньке, велел готовить ужин, привел барашка, а сам о ночлеге пошел уговариваться.
Когда он вернулся через два часа, на лугу возле узкого тихого ручейка горел костер, мучались голодом одиннадцать начинающих колдунов и пасся один барашек примерно десяти кило живого веса… Людям, привыкшим покупать в магазине мясо и тушенку в консервах да заказывать в кафешке шашлыки, легко рассуждать о жестокости дикарей и брезгливо воротить нос от пахнущих парной кровью рук…
— Ты делаешь глиняного человека? — с жадностью наблюдал за работой ведуна кочевник.
— Барана. Кровь барана, жизнь барана и тушка тоже должна быть его… — отогнув наверх коричневую голову, ответил Олег и поставил фигурку на землю. Барана она напоминала ничуть не больше, нежели свой прототип — скульптуры Церетели, но зато у ведуна в запасе имелись кое-какие действенные средства. Олег зачерпнул из кострища немного золы и стряхнул на спину глиняной фигурке: — Не жить волку без волчицы, голубю без голубицы, лису без лисицы. Так и тебе, зверю из горячей золы, холодной глины и живой крови, одному не жить. Иди, зверь, ищи, зверь. Ищи племя свое, ищи долю свою. Ищи глину холодную, кровь парную, золу горячую…
Олег вскинул ладони и быстро отступил назад, чуть не врезавшись в Чабыка.
— Что теперь? — шепотом спросил воин.
— Глины везде хватает, — так же тихо ответил Середин. — Кровь тоже льется нередко… Но вот горячая зола или пепел бывают только в человеческом очаге. Если голем почует неподалеку огонь, аккурат к ближнему жилью нас и выведет.
— А далеко ли он способен его заметить?
— Самый ближний… — неуверенно вспомнил уроки Ворона Олег и вдруг подумал, что магия способна указать фигурке и на костер по другую сторону планеты. Для высшего знания ограничений по расстоянию нет.
Вокруг стало горячо от дыхания: воины, слышавшие разговор, сгрудились почти к самой веревке, наблюдая за простенькой, наскоро сделанной игрушкой. Они, в отличие от христиан, не боялись колдовства. Для приуральских язычников духи, боги, лешие, русалки и колдуны не были чем-то сверхъестественным. Эти люди каждый день оставляли свои подношения берегиням или духам, считали их своими соседями, каждый день встречались с шаманами и ведьмами и ничего особенного в этом не видели. Ну чародеи и чародеи — что такого? Кочевников беспокоило лишь то, дружелюбен кудесник или враждебен. Олег для них уже давно стал своим, и магия ведуна никого из рода ворона не тревожила, вызывая лишь любопытство.
Прошло несколько томительных минут — глиняное подобие барана не подавало никаких знаков.
— Ничего, — первыми разочаровались молодые воины.
— Не получилось, — хмыкнули те, что стояли подальше.
— Посланник ничего не смог, — услышали самые дальние из кочевников.
— Ну как? — наконец поинтересовался и преданный Чабык.
Середин тихо зашипел, пытаясь понять свою ошибку.
Кровь… Жизнь… Заговор Ния через воду, фигурка…
В фигурке чего-то не хватало. Чего-то малого — но все же мешающего принять ее за живое существо.
— Да! — внезапно сообразил ведун, подобрал пару махоньких угольков и быстро ткнул их по сторонам головы. — Глаза…
Он не успел заметить, как произошло изменение: он хотел лишь отереть пальцы, а когда через миг глянул на «барашка» — глиняный малыш уже мчался к реке.
— Не трогать! — крикнул он кочевникам, ринувшимся следом, опоясался, ткнул пальцем в Чабыка… Но приказ, уже готовый сорваться с языка, неожиданно выветрился из памяти, и Середин просто кинулся догонять маленького голема.
Фигурка оставила на снегу тонкий бисер следов, замерла у берега, но тут же свернула влево, метнулась вверх по течению. Движения глиняных ножек сливались в размазанные дуги, туловище мчалось со скоростью стрелы, не пугаясь ни скал, ни расселин, ни камней. Не прошло и двух минут, как колдовское порождение скрылось из глаз, и только длинный извилистый хвост оставшихся на снегу следов подсказывал, куда за «барашком» бежать. Преследовать малыша оказалось непросто: покрытые снегом и ледяной коркой валуны, небрежно сваленные матушкой-природой вдоль берега, не позволяли уверенно встать на ноги, вынуждали медленно перебираться с места на место, цепляясь за корни деревьев и ветки кустарника. Там, где големчик шустро проскакивал по тонкому насту — нукеры соскальзывали по откосу вниз, рискуя переломать конечности в расселинах или свалиться в воду.
— Ступайте обратно, бестолковые! — наконец не выдержал Чабык. — Разбивайте лагерь, готовьте еду.
Старый кочевник сразу догадался не ломиться через каменистые россыпи по прямой, по хорошо различимому следу, а обходить препятствия стороной, где проще, а потом выискивать тонкую прямую строчку на насте по другую сторону. Теперь он встречал своих нукеров за очередным взгорком и нетерпеливо хлестал себя плетью по колену:
— Шею зазря свернете — что матерям вашим скажу? Что дураков воспитали?
Ведун, оказавшийся среди тех, кто ломился через скалы, благоразумно промолчал, но к месту привала не вернулся. Вместе с воином они двинулись дальше, петляя меж скал и каменных нагромождений, и лишь часа через два пути нашли знакомый след по другую сторону густого черного ельника.
Голем нашелся за первым же деревом. Только теперь он был не барашком, пусть и уродливым, а всего лишь грязным, плохо пахнущим земляным комком. Чабык присел рядом, склонил голову набок:
— Он умер?
— Веревка высохла, — пожал плечами ведун. — Ний вошел в круг и забрал жизнь барана в свое царство. Теперь он пасется среди бескрайних пастбищ, среди неисчислимых стад, на которые охотятся наши усопшие предки.
— Смеркается, — выпрямился кочевник. — Сегодня повторить обряд мы не успеем. Придется завтра.
— Уже не нужно, — усмехнулся Олег. — Теперь мы и так знаем, куда идти в поисках жилья. Но ты прав, отложим это до утра.
Утром стало ясно, что голем не довел их до цели всего несколько шагов: едва идущие по старым следам нукеры обогнули скалу, от которой накануне вернулись к стоянке, как ведун сразу узнал знакомые горы: ущелье Аркаима, в котором обитали подданные свергнутого правителя здешних земель. Наезженная дорога тянулась между влажными кустами, одинокий возок, груженный всего лишь парой деревянных вил, медленно катился в сторону реки, влекомый понурой гнедой лошадкой. Столь же понурый возничий дремал на облучке.
Олег вскинул сжатую в кулак руку и жестом, понятным во всех краях мира, прижал палец к губам. Выждав, пока телега ускрипит на сотню шагов, он бесшумно скользнул вдоль тракта влево, стараясь держаться в слабой тени голых промерзлых акаций и за стволами деревьев.
Но вскоре стало ясно, что ведун старался зря. Могучие ворота неприступной горной твердыни оказались распахнуты настежь. Ни на входе, ни на стене не маячило ни единого дозорного, из бойниц не следили за путниками внимательные глаза лучников, не выглядывали над зубцами кончики копий, в любой миг готовых попасть в руки стражи. Четыре десятка чужаков в полном вооружении вошли в крепость, настороженно оглядываясь, не снимая ладоней с рукоятей мечей — и их никто даже не окликнул!
— Чабык! — Ведун указал воину в глубину долины: — Там деревня. Будь осторожен… Но постарайтесь зря никого не обижать. Я не хочу лишней крови. Мы пришли с миром. Продать свой товар и получить в обмен другой.
— Как скажешь, посланник. А ты?
— Я возьму половину людей. Там, наверху, тоже есть на что посмотреть… — кивнул Олег вправо, на мертвые скалы.
Чабык, естественно, ничего увидеть не мог, но законы ратных людей ставят приказы выше здравого смысла, и он ответил:
— Да, посланник.
— За мной! — махнул рукой ведун и, уверенный, что за ним идет необходимая поддержка, решительно направился ко входу на карниз.
Путь к дворцу Аркаима, вверх по узкой каменной тропе, занял почти четыре часа. Вознесенная чуть ли не на километровую высоту, обитель бессмертного колдуна выглядела нетронутой, в целости и сохранности. В цитадели не хватало только ворот…
Прислушиваясь, ведун прокрался в расселину — но здесь не было ничего, кроме эха его собственных шагов.
— Осмотрите дом, — приказал нукерам Олег. — Никого не убивать! И не грабить! Если, конечно, никто сам не затеет схватку…
Ученика Ворона больше всего интересовало святилище Итшахра, что было спрятано в глубине высокогорного ущелья, а также покои колдуна — отделанные драгоценными камнями и слоновой костью, таящие в себе секреты магии древнейшего из народов, однажды бросившего вызов самим богам.
Увы, дворец исчез. Исчез бесследно, вместе с садом перед ним и освежающими фонтанами, вместе с истуканом бога мертвых, вместе с сокровищами и колдовскими зельями. Он не был засыпан — ведун отлично помнил скалы справа и слева и мог поклясться, что они сохранились в целостности. Он не был разрушен — утоптанная каменная крошка не носила никаких следов столь масштабных работ. Он не был унесен…
— Или был? — Ведун задумчиво прошелся до дальнего конца расселины, сужающейся в изломанную щель, что походила на молнию, предупреждающую об опасном напряжении. Он развернулся, произнес наговор на снятие морока, на отведение глаза, на оберег невидимости — все было бесполезно. Аркаим на совесть позаботился о покинутом жилище, сделав его недоступным ни для мага, ни для простого смертного. Дворец находился где-то здесь, целый и невредимый, полный сокровищ. Прятать брошенное, ненужное жилье колдун бы не стал. Зачем? Развалины и есть развалины: ходите, смотрите — плевать. Что было — то прошло. Раз спрятал — значит, было что прятать.
— Близок локоть, да не укусишь, — вздохнул ведун. Он надеялся поживиться хоть чем-нибудь, унести какой-нибудь сувенир в память о давнишнем приключении. «Видно, не судьба. Интересно, что он прятал? Ведь самое ценное он наверняка вывез, еще когда я ему власть вернул. Трон, казну, оружие, кристаллы… Что тут могло остаться? Всякие безделушки, отделка… Святилище…»
Мысль показалась Олегу разумной: святилище Итшахра! Для мага, ищущего силу бога мертвых, безопасность истукана была важнее всего. И как раз каменного идола с места на место особо не поносишь. Пришлось прибегнуть к другим способам.
— Нужно проверить, не исчезло ли святилище на том берегу, — пробормотал Середин и резко развернулся: делать тут было уже нечего.
Кочевникам повезло больше: пробежавшиеся по зданию воины нашли пару ножей, потертую медную лампу, несколько керамических светильников, вырезанную из оникса фигурку обнаженной женщины, пустой сундук, несколько потертых шкатулок и туесков, обтянутый кожей круглый щит с выжженными по поверхности непонятными символами, добрый десяток ратовищ для копий, несколько сломанных клинков. Для затерянных среди горных долин племен железо само по себе представляло слишком большую ценность, чтобы выбрасывать порченое оружие.
— Вот это лучше тут оставить, — посоветовал ведун, указывая на щит. — Это могут быть защитные руны для владельца, а может оказаться проклятие для чужака.
Нукер, услышав такие слова, мигом метнул добычу в сторону. Вспорхнув с легкостью игрушечной летающей тарелки, щит умчался далеко над заснеженными скальными пиками, завис где-то в удалении и заскользил обратно. Кочевники дружно охнули — но выпуклый диск неожиданно отклонился в сторону и, врезавшись в гору, превратился в ледяное облако.
— Вот и хорошо, — подвел итог Середин. — Пошли в деревню.
Спуск от колдовского логова занял заметно меньше времени, нежели подъем — однако солнце все равно уже клонилось к закату.
Чабык нашелся в обширном поселке из трех десятков полосатых домов, сложенных из слоистого серо-черного базальта. Он восседал на камне, покрытом мхом и застарелыми рунами, возле столь же старого и замшелого колодца, не имеющего ворота и с частично прохудившейся крышей из дранки. Перед кочевником лежала кошма, на которой возвышалась горка из глиняной и деревянной посуды, нескольких бочонков и одного зеркала, сделанного из оправленного деревянной рамой осколка. Видимо, кому-то из местных удалось разжиться сломанным колдовским артефактом.
— Я же просил никого не трогать… — устало вздохнул ведун. — Мы пришли с миром.
— А нет никого, — развел руками кочевник. — Убегли. Во-он там в крайнем доме две старухи сидят, и вот в этом дед старый. Слепой совсем, и руки трясутся. Нукеры сказывают, двух девок видели, малыша совсем малого да еще пару человек издалека. Ловить не стали, ты не велел. Так они спрятались куда-то, не видно. Чего же добра не взять, коли бесхозное?
— Берите, если таскать не лень, — не стал спорить Олег. Для него, выходца из богатой Новгородской Руси, было ясно, что каимцы бросили в домах только то, что и потерять не жалко. Кроме, разве что, зеркала. Однако не столь зажиточным, хозяйственным кочевникам и деревянная миска была в радость. — Еда какая-нибудь нашлась?
— Солонины бочонок да зерна немного.
— Отлично. Тогда ночевать здесь останемся. Нам торопиться некуда.
— Это разумно, посланник, — степенно кивнул в ответ Чабык.
Оставив его возле скромной добычи, Середин отправился осматривать селение и очень скоро понял, что оно умирает. В трех из пяти домов печи были холодные, в топках висела паутина. На полках, на столах, на полу лежал толстый слой серой пыли, кое-где обнаружились следы птичьего и мышиного пребывания — причем тоже застарелые. А значит, тут никто не жил как минимум с прошлого лета.
— Положим, часть моей вины в этом есть, — вслух признался себе Олег. — Это я отсюда мужчин на битву с Раджафом увел. Но ведь не все же они погибли! Да и семьи должны были остаться, дети, родители. Странно.
Он свернул к крайнему дому, остановился перед закутанными в платки бабками с желтыми морщинистыми лицами, поклонился:
— Добрый вечер, уважаемые! Вы не голодны? Может, воды принести? Как здоровье?
Женщины не отреагировали — как и не слышали ничего. Продолжали сидеть бок о бок, глядя прямо перед собой, не моргая и вроде даже не дыша. Ведун подумал было сделать наговор на добродушие, но потом махнул рукой. Коли старухи и сами уйти не догадались и родичи о них беспокоиться не стали — значит толку никакого не будет. Расспросить, отчего владения Аркаима в такое запустение пришли, не получится. Для доброго разговора человек с ясным умом требуется.
— Ну и ладно, — отвернулся Середин. — Земля Каимовская велика, найдутся и другие обитатели.
Ночь прошла без приключений. Разместившись в двух соседних домах, кочевники от души протопили печи, сварили в двух ведрах найденную по домам еду: и солонину, и ячмень, и пшеницу — все вперемешку, от души наелись и легли спать, выставив пару дозорных. Деревенские жители не попытались ни напасть на спящих врагов, ни хотя бы взглянуть, кто к ним наведался. С рассветом же воины ушли сами, распределив поровну найденную добычу.
— Брод здесь, — указал Олег на просвечивающую вдалеке сквозь голый зимний лес реку. — Дорога прямо к нему выходит. Вот только не знаю, что проще: обоз сюда через каменные россыпи провести или там, у стоянки, мост построить?
— Строить мост через столь полноводную реку — дело нелегкое, — назидательно изрек кочевник.
— Брось, Чабык, — легкомысленно отмахнулся Середин. — Несколько плотов в два наката свяжем, веревкой на месте удержим. Ледоход уже прошел, до половодья вернуться успеете. А там пусть уносит, не жалко. Не так часто вам в Каим ходить приходится.
— Коли брод есть здесь, может и там найтись, — рассудительно ответил воин. — Поискать сперва надобно. Коли не удастся, тогда и о мосте думать станем.
— И это верно, — согласился ведун.
Чабык был, безусловно, прав — вот только лезть в ледяную воду Олегу совсем не улыбалось. И самому лезть, и других на такое испытание посылать. Просто смотреть со стороны на чужие мучения совесть ему не позволяла. Требуешь самоотверженности — не забудь показать пример. Но уже через два часа он понял, что искать брод все-таки придется: на месте их привала вместо одинокого костра, согревающего десяток сторожащих лошадей нукеров, раскинулось несчитанное число юрт, обустроились очаги и коновязи. Сюда, к берегу Сакмары, неожиданно быстро успел добраться обоз. А обоз — это уже тысячи, а не десятки людей, многие тысячи лошадей, огромные отары.
Скромных возможностей ущелья едва ли хватит, чтобы прокормить огромные стада дольше двух-трех дней. Потом, кровь из носа, но его армии нужно двигаться дальше. Или она останется без скакунов, возков и белорунных живых консервов.
— Чабык! — окликнул своего верного помощника ведун. — Вели развести два костра на берегу, посередине между излучинами. Начнем искать оттуда.
Свою юрту он обнаружил без особого труда: нукеры рода ворона поставили ее, как всегда, в центре лагеря и сложили по сторонам от входа два очага — они верили, что таким образом хранят Приносящего добычу от опасностей. Ведь огонь очищает незнакомого гостя, входящего в дом, от прилепившихся демонов, болезней и злых мыслей. Проверить гипотезу не удалось ни разу: за последние месяцы ни один незнакомец в юрту ведуна не вошел. На ходу расстегивая пояс, Олег откинул полог, шагнул в полумрак походного дома и… И замер, остолбенев от невиданного зрелища.
— А я маленькая га-адость, а я маленькая гнусь, я поганками нае-елась и на пакости стремлюсь! — жизнерадостно пела обнаженная снизу Роксалана, приплясывая вокруг слабо горящего в центре костерка и старательно извиваясь.
Следом за ней, ухватив девицу за пояс, подпрыгивала в стиле «летка-енька» страшная как смерть, патлатая шаманка. В этот раз она оказалась без малахая, а потому были хорошо видны ее впалые коричневые морщинистые щеки, черные круги под глазами, приклеенные на лоб желтые кариозные клыки и тощая цыплячья шея. Прочее тело скрывалось под бесформенным чапаном, из-под подола которого то и дело выглядывали грязные обмотки.
Сзади не отставали обе малышки-невольницы. На плечах у обеих лежали овчины, в руках первой был посох, которым она стучала по полу, вторая ритмично била в бубен. Точнее — бубном. Себе по голове.
— Что здесь… — растерянно сглотнул ведун. — …происходит?
— Алеська, — перестав петь и прыгать, счастливо осклабилась воительница. — Вернулся мой дорогой-хороший-желанный…
Она одернула поддоспешник, подбежала и повисла у Олега на шее, орошая его лицо слезами. Ведун еле успел опустить полог, пока его спутницу еще кто-нибудь не увидел в таком виде.
— О великая Уманмее! — на тонкой ноте пропела шаманка, вскинув руки к дымовому отверстию. — Ты дала достойного слугу своей прорицательнице! Да пребудет с нами твоя милость и с тобою твоя мудрость!
Борд и Сноу остановились, однако продолжали в том же ритме стучать посохом и бить в бубен.
— Олежка, что я знаю!!! — Глаза Роксаланы вспыхнули дьявольским огнем, пальцы вцепились в ворот. — Я ведь пророчица! Ты колдун, а я пророчица! Мы созданы друг для друга!
Олег старательно принюхался к ее дыханию и ничего особенного не учуял.
— Что предсказать успела? — осторожно уточнил он. — Надеюсь, это было обеденное меню?
— Мню! — обрадовалась Роксалана. — Мня! Мне! Мною, мною, мною и тобою! Между нами стена, стена, между нами ночь, ночь!
Воительница отпустила его ворот и задвигалась, как в комиксе, застывая в различных смешных позах. Невольницы опять запрыгали вокруг огня, перестукиваясь посохом и бубном.
— Уманмее ниспослала ночь! — взвыла шаманка. — Таково слово пророчицы!
— Какая ночь, ненормальные?! Полдень на дворе! Кумыса, что ли, насосались? — прошел к северной стене Середин, стянул войлочный поддоспешник, рубаху. — Девчонки, воды умыться принесите. Что у нас на обед? Я с утра не жрамши.
— Да-да, мой хороший, — встрепенулась Роксалана.
Она кинулась к сундуку в изголовье их постели, двумя руками благоговейно подняла с него пятилитровый горшок, тут же опустила обратно, сняла крышку, сделала несколько больших глотков через край, закрыла, поднесла Олегу, но тут остановилась, подумала, отнесла назад, сняла крышку, подняла, повернулась к Середину, сделала пару глотков, вернула назад, на сундук, накрыла крышкой…
Ведун наблюдал за этими манипуляциями минуты полторы, потом решительно пересек юрту, сам снял крышку, принюхался к горячему вареву:
— Ух ты, супчик! Настоящий, грибной! Откуда вы…
И тут его осенило.
— Что-о?! Грибы?! Опять?! — Он метнул горшок в очаг, отчего Роксалана пронзительно взвыла, потом поймал шаманку за шкирку и точно отмеренным пинком выкинул за полог, невольниц же схватил за уши и столкнул лбами: — Я вам покажу поганки жрать! Где вы их набрали? Кто посмел?!
Он отобрал посох и бубен, кинул в костер — но попал в спину Роксаланы, склонившейся над разбитым горшком:
— Что ты… Как ты… Тварь! Урод! Вонючая обезьяна! Да я тебя! Я… А-а-а!!! — Она кинулась к постели, запрыгала по ней, нащупала меч, решительно рубанула воздух: — У-убью-у!
Девочки молниеносно прыснули за дверь — воительница же вперила взгляд в сверкающий клинок, потом приложила его ко лбу, блаженно застонала и уселась, покачиваясь вперед и назад, заунывно заныла:
— И этому козлу я отдала лучшие свои годы!
— Один! — на всякий случай уточнил ведун. — А если по календарю, то и вовсе месяц. Когда мы вернемся обратно, то попадем в ту же минуту, когда исчезли.
— Ты чего себе воображаешь, порождение московского подвала?! — подняла на него мутный взгляд девушка. — Ты думаешь, я тебя вспомню? Да на черта ты мне сдался? Если я с тобой и сплю, так только потому, что все остальные мужики сальные и вонючие. Здесь, в смысле. А одной спать холодно! Поэтому, если ты на посторонних баб заглядываться начнешь, я тебе кишки быстро на весло намотаю. Ты мой, и точка! Папе расскажу, он тебя велит прихлопнуть…
Роксалана расплылась в счастливой улыбке. Середин попытался вникнуть в смысл ее речи… И не смог.
— Повтори, пожалуйста, — попросил он.
— Уманмее ниспослала ночь! — многозначительно сообщила воительница и спрятала меч за спину. — Иди сюда, милый, я так по тебе соскучилась.
— Ты уверена? — поднял брови ведун.
— Не бойся, песик, я больше не сержусь… — Она откинулась назад, соблазнительно выгнулась дугой и замерла. До Олега донеслось ровное спокойное дыхание.
Во избежание неприятностей ведун забрал у спящей спутницы оружие, спрятал под постель у стены, накрыл девушку краем подстилки, зачесал в затылке:
— Где же они грибов найти ухитрились? В горах, что ли, набрали? Шаманка, зараза! Она и в первый раз на грибах ворожила…
Олег снова опоясался, вышел на свет — но Урга куда-то скрылась. Зато Борд и Сноу, укрывшись овчинами, спали под коновязью. Олег их трогать не стал — он помнил, что после опьянения поганками человек надолго превращается в бесчувственное бревно.
— С обедом на сегодня ясно, — сделал вывод он. — Убью каргу старую! Все грибы в лесу сожрать заставлю!
И заставил бы — но поиски вокруг юрты результата не дали. Шаманка, видимо, тоже уже спала после грибного угара, но смогла найти достаточно незаметную и безопасную нору. Олег сплюнул и отправился к реке.
Нукеры Чабыка оказались ребятами спорыми и дисциплинированными — они уже складывали охапки хвороста у заснеженной скалы, ограждающей ущелье слева. У небольшой кучи щепы один из кочевников громко клацал кресалом. Место было выбрано верно — на излучине шагах в двухстах выше по течению вода вымывала омут под скалами, на таком же расстоянии справа осыпавшийся песчаный берег доказывал, что на той стороне имеется омут не хуже. Если где и мог образоваться брод, то только здесь, на прямом участке. Разгоряченный случившимся, ведун кинул на мелкую обледенелую гальку оружие, стянул сапоги, штаны и полез в воду.
В первый миг ему показалось, что в икры вцепились зубами с десяток пираний. Олег даже глянул вниз — водичка в ответ весело и дружелюбно зажурчала, прокатываясь над ступнями прозрачными вихрями. Середин сделал шаг, еще, еще, подпуская «пираний» к коленям. Перевел дух и прошел еще немного. Стало легче: ноги онемели и потеряли чувствительность. Он оглянулся, понял, что не преодолел и четверти пути, зашагал дальше… Внезапно опора исчезла, Олег опрокинулся, ухнулся с головой, но тут же вынырнул и торопливыми саженками проплыл несколько метров. Ощутив кончиками пальцев песок, он встал на четвереньки, пробежал немного так, потом выпрямился во весь рост и выскочил на противоположный берег.
В лагере разгорался шум, десятки воинов бежали к реке, что-то крича и размахивая руками. Олег тоже несколько раз взмахнул руками, разгоняя кровь и, не оставляя себе времени на колебания, решительно вошел обратно в воду: остаться здесь голым и мокрым под квелым весенним солнцем было равносильно самоубийству. Два десятка шагов, несколько гребков саженками, еще два десятка шагов — и он, рассыпая брызги, выбрался к кочевникам.
— Хворост, хворост на дрова кидайте! — уже распоряжался здесь верный Чабык. — Что же ты, посланник?! Ни упредил, ни обмазался. На, выпей скорее!
— В-водка? — стуча зубами, с надеждой спросил ведун — хотя и знал, что до изобретения живительного напитка оставалось еще не меньше пяти веков.
Кочевник вопроса не понял и просто сунул ему в руки пиалу:
— Пей!
Это оказался бульон — густой, как сметана, и горячий, как расплавленное олово. После первых же глотков от живота по всему телу ощутимо поструилось приятное тепло.
— К-клас-с-с-сно… — передернуло ведуна. — Прямо к-к-конь… К-конь… К-конь?.. Л-л-лучше «С-столичной». Ч-чем ты м-меня м-м-мажешь?
— Бараний жир с горчицей.
Щедро зачерпывая снадобье из туеска, кочевник растер коричневой мазью ноги Середина, потом занялся спиной и животом.
В кострах заполыхал хворост, перед Олегом и за его спиной выросла жаркая стена огня, отчего холод мигом отступил.
— Если хочешь запечь меня с хрустящей корочкой, жир с горчицей — самое то! — довольно щурясь, уже вполне связно сказал ведун. — И поливать сверху с половника каждые четверть часа.
— Я мыслил, ты у водяных речных помощи попросишь, — признался Чабык. — Ты же колдун! Наше болото от навок-нежити избавил, с духами ручья договорился. Нечто здесь не мог?
— Нет в этой реке нежити, — поморщился Середин. — Колдуну здешнему Раджафу пророчество было, что сын русалки его власти лишит. Вот он всех речных обитателей чародейством и извел.
— Слыхали? — Закрыв коробку с мазью, Чабык обвел собравшихся воинов тяжелым взглядом. — Нет здесь нежити. Никто не утянет, не защекочет, не схватит. Посланник предков сам не постыдился в воду пойти, а они лишь зенками стреляют! От каждого рода чтобы по два нукера немедля явилось! Прощупать дно от сих и до той излучины!
— Пожалуй, я еще раз тут дно проверю, — решил Олег. — А то и вправду цыпленком-гриль сейчас стану. Место тут в принципе удобное. Песок, пологий спуск, воды чуть выше колена. Но по самой стремнине яма идет — меня скрывает. Если ее обойти, переправимся легко.
— Ты токмо место укажи, — положил ему руку на плечо воин, удерживая между кострами. — Не дело голове воинства самому по ямам лазить.
— Здесь она, где я в реку входил, — тыкнул пальцем ведун. — Нужно как-то ее края пометить, чтобы по несколько раз не натыкаться.
Уже через полчаса стало ясно, что помечать нечего — вымоина на стремнине тянулась по всей длине реки, от омута до омута.
— Видать, и вправду мост делать придется, — смирился Чабык. — Али дорогу к поселку проложить попробуем? Коли места окрестные разведать, может, и найдется ровный проход среди камней. А деревья повалим, дело привычное. Коли понадобится, так и камни раскидать можно.
Олег, уступивший место между кострами замерзшим после купания нукерам, вскинул голову:
— Точно! Ты мудрейший из воинов, Чабык!
— Нечто я тайну неведомую открыл? — удивился кочевник. — Порубить, расчистить — завсегда так делаем.
— Смотри туда! — тыкнул пальцем в обледенелые завалы камней ведун. — А теперь сюда. — Он указал на реку. — Ширина ямы шагов пять, глубина в полторы сажени. Да и не надо нам ее до поверхности засыпать, на сажень хватит. Носить недалеко, до вечера завалить успеем. Вот и будет у нас брод.
— На камнях лошади ноги переломают, — засомневался воин.
— Крупные валуны — вниз, мелкие камушки и гальку из корзин — сверху.
— Я преклоняюсь пред твоей мудростью, посланник предков, — приложил руку к груди. — Ты не устаешь удивлять меня…
— Достаточно, — перебил его Середин. — Я не красна девка — от восхвалений млеть. Назначай людей на работу. Время дорого.
Завалить русло на стремнине было вроде бы делом несложным — но Сакмара оказалась не так проста и тут же начала подмывать переправу, унося песок с обеих сторон каменного завала. Поэтому Чабык приказал сразу гнать обоз на другой берег и, несмотря на ночь, сворачивать юрты. Пока часть нукеров скатывали войлок, остальные одного за другим на плечах переносили баранов — для них брод оказался слишком глубоким. Уже на рассвете на южный берег, глубоко проваливаясь в прибрежные канавы, перекатились арбы с походными домами и тремя бесчувственными телами: Роксаланы и юных невольниц. Шаманка не нашлась — чему Олег был только рад.
Дабы не ломиться через лес, колонна сопровождавших обоз кочевников прошла до брода перед уже обследованным поселком по кромке воды — благо пологий берег позволял — и свернула на хорошо заметную проселочную дорогу. Здесь путники остановились на привал — и Олега отыскала его полуголая спутница, отчаянно одергивавшая поддоспешник, словно надеялась вытянуть его до колен.
— Ты с ума сошел, придурок?! — громким шепотом зашипела Роксалана ему в ухо. — Ты чего меня в таком виде в телеге повез? Где одежда?
— Это не я тебя повез, — усмехнулся ведун. — Это ты в таком виде вырубилась. Меньше нужно поганки жрать, коли не хочешь глупо выглядеть.
— А это не твое собачье дело, что я жру, — присела рядом девушка, одергивая края войлочной куртки до земли. — Ты мне не муж, не брат и не визажист. Одежда где, спрашиваю?
— Я тебе не муж, не брат и не визажист, чтоб за твоим тряпьем следить. — Середин невозмутимо продолжил жевать холодную баранину. — Как юрту складывали, в общую кошму свернули. Походи, нукеров поспрашивай.
— Вот и пойду! — пообещала Роксалана. — Но ты, имей в виду, ко мне чтобы больше и близко не подходил! Я себе мужика получше найду, антифриз разбавленный. Молодого и не трусливого.
— Попутного ветра, — пожал плечами Середин. — Наркоманки ныне в большом почете.
— Думаешь, не найду? — вспыхнула директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети». — Да как два пальца на телефон! — Она вскочила, повела плечами, прошлась до соседнего возка, поманила пальцем широкоскулого паренька с рыжеватым пушком на верхней губе: — Эй, служивый, познакомиться поближе не желаешь?
Нукер покосился на Олега, подобрал с земли бурдюк, сунул недоеденное мясо в рот, поднялся и отошел за возок. Его жизненный опыт подсказывал, что он рискует познакомиться ближе не с женщиной Приносящего добычу, а с его мечом. В кочевьях никогда не существовало ничейных девушек. И уж тем более — свободных. А посягая на чужое имущество, всегда рискуешь напороться на клинок хозяина.
— Во дурак… — хмыкнула девушка, огляделась и двинулась к четырем воинам постарше, сидевшим дальше.
Однако и эти кочевники решили, что «близко знакомиться» со спутницей посланника предков так же полезно, как гладить голодную гремучую змею, и сделали вид, что вспомнили про важные дела еще до того, как Роксалана успела к ним приблизиться. Девушка презрительно выдохнула вслед:
— Трусы!
Между тем ближайшие нукеры, заметив размолвку главы войска и его спутницы, предпочли отступить подальше, не дожидаясь продолжения. Оно и понятно: колдун и воительница поссорятся-помирятся, а обида на вмешавшихся в свару останется. И вскоре наверняка аукнется. Если посланник предков нежить в проклятом болоте истребил — нечто он и для человека надежной порчи не найдет?
— Ну ты и гад! — правильно все поняв, вернулась к ведуну девушка. — Гендерный шовинист! Я это тебе припомню!
— Есть будешь? — улыбнулся Середин. — Хватит кипятиться, лопнешь.
— Доволен, да? Доволен? — У Роксаланы от злости заиграли крылья носа. — Твое счастье, что у меня меча с собой нет.
— Ты хочешь, чтобы тебя закололи на моей тризне и отправили в мир мертвых в общем кургане? — с наивным видом поинтересовался ведун. — И сложили красивую легенду, как супруги жили мало и шумно, зато умерли в один день.
— И не мечтай! — чуть не проткнула его пальцем девушка. — Я тебя… Я тебе… Погоди, вернемся домой…
— И не забудь, — отер руки о траву ведун, — что только я знаю, как нам с тобой вернуться обратно в будущее.
— Чмо невоспитанное!
— Ну нету здесь салфеток! — возмутился подобному упреку Олег. — И крана с мылом и полотенцами!
— И этот фоллинг-тренд блоб-фиша еще набивается мне в мужья! — вскинула глаза к небу девушка. — Уж лучше бы я наелась мухоморов.
— Еще успеешь, — пообещал ведун, нутром почуявший, что услышал не комплимент. — Если все пойдет хорошо, до осени мы успеем расстаться.
— Ты повесишься? — радостно поинтересовалась Роксалана.
— Повесится твой папа, — не удержавшись, огрызнулся Олег, — когда снова увидит тебя дома. Я думаю, пока кочевники меняют у каимовцев свою добычу на железо и безделушки, мы вполне можем купить лодку и уйти вниз по реке. До Каспия добраться не трудно, течение само донесет. А возле устья Волги попытаемся на купеческую ладью напроситься. Здесь все рядом, за три-четыре месяца до Мурома доберемся.
— Подожди, — напряглась девушка. — Тут же почти треть обоза — наша доля! Как мы ее получим, если во время консультаций уплывем?
— Каких консультаций? — не понял собеседницу Середин.
— Переговоров о продаже добычи! — повысила голос Роксалана.
— А-а, — хмыкнул Олег. — Вообще-то по-русски это называется торгом.
— Да хоть «первичное размещение»! — рыкнула девушка и прошлась перед ним из стороны в сторону. Про свой забавный внешний вид она явно забыла. — Как мы получим нашу долю, если уплывем?
— Ох, на колу висит мочало, — выдохнул ведун. — Ты что, не понимаешь? Мы не на лифте домой поедем, нас заклинание перенесет. Так что никакого добра мы с собой не унесем, не получится. Только одежда да то, что в руках и в карманах.
— Я согласна положить в карманы пару кило золота, — кивнула девушка.
— А золота не будет, милая, — приторно улыбнулся ей Середин. — Не в ходу здесь такая валюта. Каимовцы для оплаты стеклярус предпочитают, как древние египтяне. Помнишь, как саксы у дикарей золото на бусы выменивали? Ну вот, теперь, кроме бус, туземцы ничем не платят.
— Как же эти?.. — многозначительно повела пальцем вокруг девушка.
— Здесь куча металлургических плавилен и мастерских. Мечи, ножи, топоры, копья кочевники с руками оторвут, за них можешь не беспокоиться. Останутся довольны. А вот нам под шумок хорошо бы исчезнуть. А то я нынче вроде талисмана. «Приносящий добычу». — Олег покачал головой. — Так просто не отпустят.
— Давай тоже мечей и топоров в обмен возьмем? — Понизив голос, Роксалана оглянулась по сторонам, опустилась на колени, одернула поддоспешник, взяла из горшка перед ведуном поблескивающий жиром кусок мяса, брезгливо стерла белые крупинки пальцем. — Я помню, железо тогда ходовым товаром считалось. Погрузим в лодку, отвезем в Муром, там за золото и продадим.
— Ты видела, сколько народу увязалось меня домой «провожать»? Думаешь, им просто скучно дома? Думаешь, они так просто смотреть станут, как я в лодку сажусь, и ручкой с берега помашут? Они хотят новой войны и новой добычи! Но я новой крови больше не допущу. После того, как нукеры, что ходили с нами в Булгарию, смогут обменять свою добычу на что-то реально ценное, моя совесть будет чиста. И я испаряюсь, понятно? Хочешь — со мной плыви, хочешь — в этом веке оставайся, уговаривать не стану.
— Но это и моя добыча! — возмущенно выкрикнула Роксалана во весь голос. — Я за нее кровь проливала!
— Можешь намазать ее на хлеб и засунуть себе за пазуху, — сухо ответил ведун. — Но как только начнется торг, я исчезну. Увязаться за собой никому не позволю. На Руси лишние разбойники не нужны, пусть булгар грабят. В русском порубежье от этого только спокойней будет.
— Ты хоть понимаешь, сколько все это стоит, — округлила глаза девушка. — Там ковры, меха, китайский фарфор, арабская чеканка. Даже в наше время это… Это… А здесь… Я тебе клянусь, пару кило золота мы всяко должны получить!
— Тебе что, папа мало баксов на шпильки отсыпает? — вскинул брови Середин. — Просто домой вернуться не хочешь?
— Хочу, — кивнула воительница. — Но… Но это же наше?! Меня из-за этого пять раз чуть не убили! Меня на пику поднимали и горло перерезать пытались!
— Кто тебя в драку-то гнал? Сидела бы тихо в обозе и не беспокоилась.
— Сам ты импотент! — моментально вспыхнула единственная феминистка современной планеты и зашарила на поясе в поисках меча. — Скажешь, место женщины — на кухне у плиты?! Что мужики воюют, а бабы только ноги должны перед победителем расставлять?!
— К плите на кухне еще попасть надо, — тяжело вздохнул Олег. — В общем, решай сама, со мной или с награбленным останешься. Дней пять у тебя еще есть.
— Я тебе это еще припомню, самодовольный бурдюк! — прошипела девушка. — Сам всю жизнь на кухне сидеть будешь!
— Думай, — повторил Середин. — Одежда твоя, кстати, в каком-то из наших сундуков, вместе с шамшером. Я его запер, меч из плоти горного демона без присмотра оставлять нельзя. Все-таки опасная колдовская штука. Но где сами сундуки, не знаю. Юрту складывал не я.
— Мог бы и поинтересоваться, раз так важно… — уже без прежнего ожесточения ответила Роксалана, выковыривая из горшка сразу два куска. — Ты Ургу не видел?
— Увижу — шею сверну, — искренне пообещал Олег. — И чучело поганками набью — потомкам в назидание.
— Торг-то скоро начнется?
— Надеюсь, дня через три…

Олег ошибся, причем довольно здорово — обоз полз к первому приграничному поселению девять дней. На его памяти, в первом походе он одолел это расстояние за два дня. Но то было верхом, летом, на сытых, отдохнувших конях. Ныне скакуны уже вымотались, они тянулись губами к каждой травинке, с наслаждением обгладывали веточки с молодыми почками. Впрочем, лошади еще ладно — они могли совершать стремительные переходы, после чего по несколько часов отдыхать. Но вот отары… Бараны проходили пять-десять верст — и принимались разгребать крупянистый, перемерзлый и оплывший наст, добираясь до травы. А огромный обоз останавливался, тысячи воинов послушно замирали рядом, расседлывали скакунов, распрягали меринов, разводили костры. Кочевники никуда не торопились. Скот воспринимался ими как высшая ценность, время — как второстепенная. Лучше потерять лишний месяц в пути, нежели оставить отару голодной.
Когда за очередной березовой опушкой показались высокие стены города, Олег уже устал ждать и даже не удосужился пришпорить коня. Вместе с вяло бредущими сотнями он доехал до чистого предполья, на котором не только сошел снег, но уже и зазеленела низкая, густая, как кошачья шерсть, трава.
Кочевники спешились от твердыни на почтительном расстоянии, расседлывая коней, складывая потники и упряжь вокруг будущих костров, уводя скакунов к ручью на водопой. И только Олег повернул коня к селению, названия которого за давностью лет уже и не помнил. То ли Кива, то ли Ламь. Или Туеслов? Хотя нет, Туеслов был разорен начисто.
На первый взгляд, здесь все выглядело, как раньше: насыпанный по правильной окружности земляной вал, частокол поверху, к нему из недр рукотворного холма тянулись сизые дымки. За частоколом маячили фигурки защитников: темные одежды, блестящие шлемы, выглядывающие поверх тына длинные и широкие наконечники копий, больше похожих на ассагаи.
— Ты почто, посланник? — осадил рядом коня Чабык. — Стрелу ж пустить могут!
— Вспомнил, — повернул к нему лицо Олег. — Вспомнил, это Кива. В прошлый раз я взял ее без боя. Правда, никакого частокола тогда на стене не было.
Он тронул коня, медленно объезжая город, подобно кружащей вокруг добычи акуле. Защитники, сталкиваясь и переругиваясь, топали следом по свою сторону стены.
— Лучники, посланник. — Кочевник заехал с другой стороны, закрывая главу войска своим телом. — Они могут выстрелить! Ты слишком близко.
— Где ты видишь лучников, друг мой? — пожал плечами Середин. — Лично я даже копейщика ни одного не замечаю. Эта деревенщина держит копья, словно вилы, и бегает следом, как дворовая собачья стая. Разве опытный воин станет строить оборону таким образом?
Чабык натянул поводья и тоже повернулся к Киве, ладонью прикрыв глаза от солнца. Хмыкнул:
— Прости, посланник, но мне мерещится, что там среди воинов бабы!
— И они с оружием, — кивнул Олег. — А иные защитники ноги переставляют со скоростью подагриков.
— Как такое может быть, посланник предков? — удивился кочевник.
— Может, — скривился ведун. — Если здесь случилось то же, что и на левом берегу.
— Что?
— Это еще нужно узнать… — Середин скинул шапку, направил скакуна к самой стене и привстал на стременах: — Слушайте меня, жители Кивы! Слушайте и смотрите! Я тот, кто два года тому взял этот город именем мудрого Аркаима! Смотрите внимательно, жители Кивы, вы все должны меня помнить. Я тот, кто взял город именем Аркаима. Тот, кто обещал городу покой и безопасность, если он не станет сопротивляться. Вы должны помнить, что я сдержал слово! Слушайте меня и не говорите, что не слышали! Я хочу, чтобы вы вновь открыли мне ворота и склонили головы! За смирение я вновь обещаю вам покой и безопасность! Даю вам времени до утра, жители Кивы. С рассветом вы должны сдать город. Если мне придется послать на стены воинов, я уже не стану их останавливать.
Он тряхнул головой, нахлобучил шапку и неспешной трусцой отправился к лагерю.
— Мыслишь, откроют? — скакал стремя к стремени Чабык. — Стены у них, вон, высокие, нас заметили издалека. Могли вестников к родичам за помощью послать.
— В прошлый раз я их не обманул, — пожал плечами Середин. — Так какого рожна им кровь свою лить, коли можно выкупом отделаться? Нас сотни, их всего несколько десятков. Погибнут все. Ты вот что… Давай расположимся по эту сторону лагеря, пусть нас со стен видят. Как бы не побоялись через весь лагерь идти. И вели поставить юрты. Для солидности.
— Прости за дерзость, посланник… Но ведь ты хотел торговать на здешних землях, а не воевать с ними?
— Воевать и не придется, — уверенно пообещал ведун. — Не то соотношение сил. Торговать тоже не с кем. Полсотни ремесленников товара в обмен на наш обоз не наберут. Просто мне очень хочется осмотреть город. Изнутри. Больно непонятно он теперь выглядит. Торгуют же горожане за стенами. Даже со своими. В общем, проще его покорить. Опять же крыша будет над головой для тех, кому юрт не хватает, и место надежное, куда товар до времени удобно схоронить. Разве плохо?
Возможно, у Чабыка было другое мнение — но спорить с Приносящим добычу он не стал, а молча послал своего коня вперед.
Когда кочевники уже прочно обосновались в поле перед городом, подкрепились после недолгого перехода и развалились по кошмам и потникам, греясь на вечернем солнышке и ожидая нового дня, по склону города неуклюже заковылял какой-то бородач в белой рубахе, босой и ничем не опоясанный. Даже спустившись на ровную землю и шагая по гладкой тропинке, посланец Кивы приволакивал обе ноги и страдал такой одышкой, что слышно ее было за сто шагов. У Олега возникло чувство, что он провалился на несколько лет назад — так походил этот жалкий, старый и больной посланец на предыдущего.
Правда, груши и цветка у этого не оказалось — их заменяли слегка лежалые яблоки и ивовая ветвь с проклюнувшимися листиками.
— Милости просим, чужеземцы, — подойдя к путникам, упал на колени старик и стукнулся лбом в землю. — Мы люди мирные, вражды ни к кому не питаем, ссор ни с кем не имеем. Не карайте мечом невинные головы, не проливайте напрасной крови. Коли нужда вам от нас в чем имеется, то мы ее и так восполним. Коли вам опять нужны наши мертвые, мы отдадим их со смирением. Коли обиду какую учинили, так виру выплатим. Не чините напрасного зла, чужеземцы, и боги осенят вас своею милостью.
Кивец, не вставая, разогнул спину, протянул свои подношения. Олег забрал яблоки и ветку, передал их Роксалане, приложил ладонь к груди:
— Будьте спокойны, жители Кивы. Мы не причиним вреда ни вам, ни вашему городу. Порукой тому мое слово. Мы хотим получить лишь кров, отдых и немного еды. Походная пища утомила нас однообразием. Откройте завтра на рассвете свои двери и ничего не бойтесь. Ступай, старик, и успокой своих земляков. Война не войдет в ваши жилища.
Посланец, не вставая с колен, отполз на десяток шагов, поднялся, отступил еще немного, снова поклонился и побрел к городу.
— Дозволь, Приносящий добычу, я пошлю дозор на ту сторону, — кашлянул Чабык. — Как бы ночью в темноте они не разбежались.
— Не нужно, — отмахнулся ведун. — Если останавливать силой, прольется кровь. Я не хочу напрасных смертей. Когда без этого можно обойтись, не станем приумножать число страданий.
— Ты просто Спиноза, Олежка, — хмыкнула Роксалана и потерла яблоко о нагрудный доспех. — С этим чего делать?
— Можешь съесть, можешь девочкам… — Последние слова ведуна заглушил смачный хруст.
— Сладкое!
— Беглецы могут унести самое ценное, — опять вернулся к своему предложению воин.
— Пусть несут, — легко согласился Середин. — Пусть недовольные бегут, Чабык. А то запрутся где-нибудь, начнут обороняться, устроят пожар… Зачем нам это нужно? Коли бедняки спрячут в кустах несколько старых мисок, от нас не убудет. Целый и невредимый город всяко дороже.
— Зачем тебе город, посланник? — с искренним недоумением истинного кочевника удивился Чабык. — Земли всех наших родов в твоем распоряжении, ставь свою юрту где пожелаешь, выпускай свои стада, выбирай себе жен, расти детей.
— Про жен он пошутил! — строго предупредила Роксалана и свободной рукой погладила рукоять шамшера. В ее симпатичной головке обиды носили некий странно-выборочный характер. Когда они укладывались на ночлег, она про минувшую размолвку помнила. Когда Олег собирался устроиться отдельно, напрочь забывала. — Слушай, а каких это мертвых тебе обещал этот ненормальный?
— Ну-у… — Вдаваться в детали первого своего похода в здешние края ведуну, естественно, очень не хотелось. — Тут, понимаешь… Тут все эту легенду знают. Говорят, в давние времена колдуны оживляли мертвых и отправляли их воевать вместо людей.
— А че, практично. — Девушка метнула огрызок в сторону города. — Война идет, а никто не погибает… Ты чего так на меня смотришь, Чабык?
— Ты прав, посланник, — кивнул воин, — каимцы честны. Они не попытались тебя отравить.
У Роксаланы округлились глаза, она натужно закашляла:
— Ты чего… чего раньше… не сказал?!
— Мы готовы дать тебе красивых послушных жен, посланник, сколько ты пожелаешь, — как всегда невозмутимо повторил Чабык. — Зачем тебе город?
— У меня есть нехорошие подозрения, — вздохнул Середин, наклонился вперед и постучал спутнице по спине. — Очень нехорошие. Так что не будем торопиться. Утро вечера мудренее.
— Как скажешь, посланник. — Воин поднялся и, прижав руку к груди, почтительно поклонился Олегу и Роксалане. Видимо, русскую присказку он принял за намек на позднее время.
— Кирзач старый, — буркнула себе под нос девушка, провожая его взглядом.
— Ты забыла вспомнить про гендерный шовинизм, — улыбнулся Олег.
— Он меня чуть не отравил!
— Ты сама все время их дразнишь. Имей уважение к чужим обычаям.
— Это не обычаи! Это дискредитация по половому признаку, унижение и надругательство, — завела знакомую пластинку Роксалана. — Любая женщина умеет драться не хуже мужика, умеет стрелять, умеет прыгать с парашютом. В конце концов, любая женщина умнее мужиков!
Олег, покачав головой, отправился в юрту: спорить с воительницей, хронически забывающей, что имеет втрое легче мужских и меч, и доспех — выкованные как раз Серединым, — было бесполезно. Она не понимала, что в первую очередь ее защищает не собственное мужество, а слава любимой жены колдуна, Приносящего добычу. И уже во вторую — ловкость и отвага.
Рука отодвинула полог — и прямо перед собой, лицом к лицу, ведун обнаружил страшную рожу: черные обвислые глаза, кровавые потеки на щеках, полоска зубов на лбу. Олег отпрянул, но тут же сообразил:
— Урга! — и ринулся внутрь…
Меч вынимать не потребовалось — шаманка исчезла, как сквозь землю провалилась. Невольницы уже дремали — их не спросишь, под походную постель из овчинных шкур спрятаться невозможно, никаких порезов на кошме или повреждений в решетках стен тоже видно не было.
Праздник изготовления чучела снова откладывался.

* * *

Ранним утром, когда солнце, протискиваясь между облаками, медленно выползло из-за горизонта, проснувшимся обитателям воинского лагеря представилось необычное зрелище. В частоколе осажденного города одна за другой на все четыре стороны открылись прочные калитки из сбитых в щиты жердей. Тут и там вверх откидывались люки. Жители Кивы выбирались из домов и в чистых белых одеждах, без обуви и поясов, спускались на поле между чужеземцами и городом. Женщины, дети всех возрастов, старики — они один за другим вставали на колени и склоняли головы, ожидая своей судьбы. Смиренные, они вытягивались в белые линии, десяток за десятком. Три, четыре… Пять с небольшим.
— Горожан не обижать! — еще раз громко предупредил Середин. — Не убивать, не калечить, не грабить! Теперь это наши люди…
Он первым пересек свободное пространство, предназначенное для битв между захватчиками и защитниками каимской твердыни, поднялся на стену, прошел по внешнему валу, заглядывая в распахнутые люки.
Первое, что бросилось ему в глаза — так это то, что повсюду исчезли зеркала. Те самые, что давали жилищам свет. Через которые мудрый Раджаф приглядывал за подданными и через которые при необходимости успешно передвигался. Второе — в городе полностью отсутствовал запах угля. Будучи кузнецом, Олег с легкостью отличал запах перекаленного с железом или медью топлива от обычного перегара из домашнего очага. Зато многие продушины приторно воняли навозом. Это означало, что в бывших ремесленных мастерских, некогда наполненных звоном и жаром, теперь переминались козы и коровы, дожидаясь, когда их выпустят на весенние пастбища.
— Вот проклятие… — Он быстро пересек все три вала, за центральным спустился вниз, в святилище — и обнаружил почти опустевший за зиму, пахнущий влажной табачной сладостью сеновал. От прежнего города не осталось ничего: ни богатства, ни людей, ни богов. Город напоминал крепкое страусиное яйцо, из которого ловкий усатый-полосатый сурикат высосал все содержимое. Уцелела только скорлупа. — Вот тебе и поторговали…
Середин поворошил ногой рассыпанные на каменных плитах соломинки, печально хмыкнул и выбрался наверх. Сделал еще круг по среднему валу, надеясь заметить хоть какие-то признаки прежнего богатства, спустился вниз, к покорным каимовцам, медленно двинулся между рядами. Старики, старики. Дети. Большей частью — малолетки. Среди слабого пола не оказалось никого младше сорока на вид и старше двенадцати, среди сильного — младше шестидесяти и старше десяти.
— За старосту у вас кто? — мрачно поинтересовался он возле грудастой тетки с уродливым шрамом поперек лица.
— Я здесь, господин! — поднял голову давешний старик, что выпрашивал для города милость чужаков.
— Неужели? — усмехнулся Олег. — А я думал, на заклание отправили самого больного и слабого, которого не жалко.
— Прости, господин. Среди живых у нас нет достойных уйти с тобой.
— Вставай, колени застудишь, — дернул пальцем вверх ведун. — Идем со мной. Остальные пусть домой возвращаются. Отныне у вас начнется новая жизнь. Непривычная, но совсем не страшная. Привыкайте. Чабык! Вели собрать в городе оружие, как бы не порезались с непривычки. Отныне эти несчастные под нашей защитой, самим им воевать не придется.
— Слушаю, посланник, — мгновенно повеселел кочевник. Оружие — это тоже добыча, и совсем неплохая. Значит, не зря через реки и горы сюда пробирались, не зря колдуну-иноземцу снова доверились.
Старик же со всех сил заторопился за ведуном — но никак не поспевал, прихрамывая сразу на обе ноги и неестественно раскачиваясь.
«Вот уж кому бараний жир с горчицей не помешал бы», — подумал Олег, входя в юрту, и…
— Уманмее, птах-птах, Мардук-хана, птах-птах, Тха-кемана птах-птах, ваюли-и-и-и! — выла старая вонючая шаманка над чадящим очагом, надвинув малахай по самые зубы. С раскинутыми руками, со свисающими полами чапана, она походила на грифа-стервятника, отпугивающего от добычи незваных чужаков.
Добыча была здесь же: Роксалана стремительно кружилась на постели, закатив глаза, вскинув ладони с растопыренными пальцами, каким-то чудом не путаясь в овчинах и не теряя равновесия. В этот раз у нее хватило ума натянуть долгополую рубаху — но вот отказаться от пожирания поганок директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети», вестимо, не смогла и теперь выла на одной ноте, роняя слезы и слюни.
— Чертова наркоманка! — Олег рванул из ножен саблю и прыгнул через очаг, метясь рукоятью Урге в лоб. Как ни был зол, он не хотел заливать ковры и постель кровью прилипчивой наркоторговки — отрубить голову и вспороть живот можно и на улице.
Шаманка мгновенно сложила руки и присела, сворачиваясь в темно-серый клубок. Ведун споткнулся, кувыркнулся через этот живой шар, вмиг вскочил, настороженно водя кончиком клинка из стороны в сторону. И тут же на нем повисла заплаканная Роксалана, покрывая лицо беспорядочными поцелуями:
— Милый мой, хороший, любимый! Не умирай, не умирай, родненький! Как же так, как, уже!
— Отвяжись, алкоголичка! — Ведун пытался высмотреть старуху-грибницу через ее плечо, но девушка со своими поцелуями застила обзор.
— Я видела, видела! Небеса огненным гневом пошлют на тебя степную безногую лошадь смерти!
— Ага, сейчас… — Левой рукой Олег прижал Роксалану к себе, чтобы не дергалась, и наконец смог оглядеться. Разумеется, шаманка сгинула.
— Небесные бубны ударят в стекло, и примешь ты смерть от коня своего!
— Чего? — Услышанный перл заставил ведуна начисто забыть про ведьму из рода куницы. — Милая, вы чего, косяки в Пушкина заворачивали?
— Это пророчество, дурень! — Все еще заплаканная спутница со злостью отпихнула от себя Олега. — Я тебе что, Окуджава ты негритянский? Как умею, так и складываю! Огонь небесный ба-ба-бах костьми ударит тара-рах…
Она задумчиво закатила глаза и начала сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее закручиваться, жалобно поскуливая.
— Тэ-э-эк, Кащенко на марше, — цыкнул зубом ведун, обошел девушку, расстелил на постели меховое покрывало, после чего поймал Роксалану за талию, опрокинул и быстро закатал в овчины, словно сосиску в тесто. Присел рядом, погладил ее по щеке: — Ты когда поганки жрать перестанешь, дурочка? Я тебя предупреждал, чтоб не тащила в рот что попало? Тебя наяда предупреждала, что они ядовитые? Ты ж ими лошадей до буйного сумасшествия доводила! Ну так какого хрена?!
— Олежка, когда тебя убивать будут, ты не умирай, пожалуйста, хорошо? — всхлипнула девушка. — Ты козел, конечно, и тварь неблагодарная, но я к тебе привыкла. Ну что тебе эти дохлые безногие лошади? Может, не умрешь все-таки, а?
По щекам Роксаланы опять потекли слезы. Все раздражение ведуна почему-то улетучилось, и он просто погладил ее по голове:
— Спи, Зена, королева варваров. Не родилась еще лошадь, чтобы с нами в честном бою управилась. Спи.
Девушка послушно закрыла глаза, и голова ее расслабленно качнулась влево.
— Вот и молодец, — поднялся Середин. — Вот только гостей сюда уже не пригласишь… Ладно, на улице побеседуем.
В сундуке на женской половине он нашел пару мисок, пустой горшок, зачерпнул из безразмерной бочки кумыса и вышел на свет. Запыхавшийся старик был уже здесь.
— Садись, — указал на кошму у холодного кострища ведун, налил полную миску хмельного напитка, протянул гостю. Тот выпил. Олег налил ему еще, потом себе, уселся рядом и кивнул: — Ну рассказывай.
— О чем, господин? — не понял каимец.
— Обо всем. Когда я взял город в прошлый раз, он был шумным и богатым, светился от зеркал и был под покровительством священного камня. Сейчас я вижу только пустые стены. Что случилось, старик? Где люди, где стук молотков и жар печей, где ваши стада и добро, где былая слава?
— Но я помню тебя, господин, — почему-то удивился староста. — Разве не ты в прошлый раз повелел нам избавиться от камня?
— Ты не спрашивай, — посоветовал ему Олег. — Ты рассказывай, рассказывай. Вы принесли присягу Аркаиму… Дальше?
— Ты забрал всех наших мертвых и многих сильных мужчин, — после короткой заминки стал отчитываться старик. — Назад вернулись немногие. Опосля пришли воины мудрого Раджафа, иных казнили за измену, иных увели. Камень же повелели возвернуть на былое место. Но едва они скрылись, под стенами оказались черные всадники Аркаима. Они побили многих за измену, за то, что клятву верности нарушили. Камень повелели выбросить и взяли годных к работе людей обоего пола с собою в поход. Мы сим разом далеко укатывать не стали, там прикопали. — Старик попытался встать, вытянул руку в сторону ручья. — Коли желаешь, господин, так я место приметил, указать…
— Дальше? — отмахнулся Середин.
— О прошлом годе опять всадники Аркаима проходили. Карать не стали, но многих горожан с собой увели. Работники им были надобны. Едва мы сих несчастных оплакали — Раджаф мудрый явился. Мы бы и хотели на место камень священный вернуть, так ведь уж и некому стало. Никого здорового, почитай, и не осталось. Но повелитель карать не стал и за камень не рассердился. Выбрал мальчишек и девочек, что покрепче, последние из уцелевших зеркал взял да по следу брата свого и ушел. До того ратные скотину брали али прямо здесь себе в котлы забивали. Иные добро отнимали, за измену карая, иные так глумились. Ась и посуди, господин, кому ныне в мастерских работать? Да и чем? Мастеровых мудрые братья со всем припасом забирали. И с инструментом, и с заготовками, и еще с чем надобно…
— Ступай, — взмахом руки отпустил старика ведун. Себе же наполнил кумысом миску, осушил в несколько глубоких глотков.
Вот он и получил ответ на все свои вопросы.
Война. Война, предсказанная древними пророчествами. Война, начавшаяся из-за его прихода в эти края. Война за древние тайны и будущую власть. Всего год она каталась по здешним краям от порубежья к порубежью. Всего год — без особой злобы, резни и братоубийственного ожесточения. Год — и даже смиренный город Кива, не видевший ни одной битвы, не переживший ни единого штурма, превратился в жалкий призрак былого величия, в пустыню, в никому не нужную скорлупу.
— Прости, что отвлекаю от дум, посланник предков, — остановился возле края кошмы Чабык. — Мы собрали двадцать два меча, три десятка копий, ножи, щиты. Доля твоя невелика, но ты не дозволил отнимать другого добра от здешних обитателей.
— Я помню, друг мой, — кивнул Олег. — Выдели две сотни воинов, пусть останутся с обозом, стадами, присмотрят за дорогой и горожанами. Остальных поутру поднимешь в седло. Пойдем налегке, только с оружием и припасом на пять дней пути…
Насколько помнил ведун, оружие и небольшой провиант — это груз как раз для одной заводной лошади.

* * *

Расставшись со своим богатством, армия пришельцев из неуклюжей черепахи мгновенно превратилась в стремительного сапсана. Полдня пути — и многие сотни воинов окружили крохотную Ламь, до которой иначе пришлось бы тащиться не меньше недели. Кочевники выросли под стенами настолько стремительно, что горожане даже не успели запереться: несколько баб, застигнутые вне дома, бросили мотыги и кинулись прятаться в ближайший лесок; две коровы, пять лошадей и восемь коз так и остались пастись снаружи. Все, что успели сделать обитатели городка, вдвое уступающего размером Киве, — это захлопнуть люки домов и затаиться внутри.
Здесь не имелось даже частокола — и потому Олег поднялся наверх, прошел по валу, с надеждой принюхиваясь. Но нет, и здесь никто не растапливал горна уже много дней, а на месте бывших святилищ и мастерских горожане устроили хлева и сеновалы.
— Слушайте меня, смертные! — громко заявил Середин, старательно обходя люки и натоптанные перемычки между валами. Он еще не забыл, какие ловушки любили устраивать врагам каимовцы. — Если вы хотите сражаться, мы устроим вам сражения и вы умрете. Если вы хотите принять наше покровительство и остаться в живых, открывайте двери и выходите к нам. Времени даю вам один час. Думайте!
Разумеется, он лгал. Нищий городок не стоил того, чтобы ради такой добычи умер хоть один человек, будь он каимовцем или кочевником. Но уже пережившие одну войну жители не стали рисковать. Всего через несколько минут на стене появился старейшина с хлебным колосом и большой желтой грушей. Он спустился вниз, упал на колени, и веселые воины услышали уже знакомые ритуальные слова:
— Милости просим, чужеземцы. Мы люди мирные, вражды не питаем, ссор не ищем. Не карайте невинные головы, не проливайте крови. Коли нужда вам от нас имеется, восполним. Коли нужны мертвые, отдадим их со смирением. Коли обиду учинили, виру выплатим. Не чините напрасного зла, чужеземцы, и боги осенят вас своею милостью.
— Оставишь здесь два десятка для порядка, Чабык, — принял скромное подношение ведун. — До вечера лошади отдохнут, на рассвете идем дальше.
Следующим селением был Туеслов. Здесь когда-то Олег послал жителям обычного возничего с предложением сдаться без крови. Возничего из Кивы. Горожане сдаваться не пожелали. Это ведун мог понять: кто-то предпочитает склонить выю, кто-то — сражаться глаза в глаза, клинком к клинку. Но вместо простого отказа местные почему-то на глазах у осаждающих жестоко растерзали посланника. В ответ Середин разгромил город. Он не любил напрасных смертей. Но уже не первый раз из-за нетерпимости к убийствам ему приходилось проливать немалую кровь. Иногда — свою. Чаще — чужую.
Время с радостью показало городу свою власть над внушительными творениями человеческих рук. Всего за два лета валы, когда-то вдвое превышавшие высотой стены Кивы, заметно расплылись и осели, местами в них образовались овражки, по которым в каждый дождь струились ручьи. Между овражками густо разрослись кусты, над низкой порослью растопырили веточки молодые березки. Прочные узловатые корни расползались в стороны, впиваясь в землю, кроны засыпали ямы листвой, словно стараясь выровнять ухабы. Еще лет пять-шесть — и ни один путник не узнает в бесформенном холмике город, в котором работали десятки мастерских, медеплавильные печи, в котором имелась канализация и самым забавным из возможных способов — открытыми ручейками — был проведен водопровод.
Для ведуна это была память. Для прочих кочевников — никчемные развалины, мимо которых они пронеслись, не повернув головы. Ближе к сумеркам темным бескрайним потоком воинство выхлестнуло к действительно огромному Птуху, раскинувшему свои стены на четверть версты в ширину, а стенами поднявшемуся почти на пять ростов человека. Еще на косую сажень над земляным валом поднимался вполне крепкий и ухоженный с виду тын, украшенный многими десятками бойниц.
— В прошлый раз его не было, — прикусил губу ведун. — Видать, война всех научила осторожности.
Вторым неприятным открытием стало то, что кочевники не заметили не то что ни одного жителя — не застали вне города ни единой скотинки. Видать, здешний гарнизон был настороже и, несмотря на стремительность нападения, застать его врасплох не удалось.
— Если они так сильны, то, может, не стоит затевать бойню? — вслух подумал Олег. — Может, хотя бы Птух способен на взаимовыгодную торговлю? Как считаешь, Чабык?
— Воля твоя, Приносящий добычу, — одновременно и согласился, и намекнул на отдельное обстоятельство кочевник.
— А ты что скажешь, Роксалана? — покосился на гарцующую рядом спутницу ведун.
— Ты оставил товары за двести кэ-мэ отсюда, мой дорогой торговец, — поправила сверкающий нагрудник воительница. — Не забыл?
— Значит, будем делать то же, что всегда, — тронул пятками коня Олег.
На удалении десятка саженей под земляным, поросшим сочной весенней травой, валом он натянул поводья и громко повторил привычные слова:
— Слушайте меня, жители Птуха! Слушайте и смотрите! Я тот, кто два года тому взял этот город именем мудрого Аркаима! Смотрите внимательно, жители Птуха, вы все должны меня помнить. Я тот, кто обещал городу покой и безопасность, если он не станет сопротивляться, и сдержал свое слово! Слушайте меня сами и передайте своему старосте! Я хочу, чтобы вы вновь открыли мне ворота и склонили головы! За смирение я вновь обещаю вам покой и безопасность! Даю вам времени до утра, смертные. С рассветом вы должны сдать город. Если мне придется послать на стены воинов, я уже не стану их останавливать, пока не умрет последний из горожан!
Наверху произошло какое-то шевеление, откинулись три светлых, недавно вставленных кола, и вниз, с трудом удерживая равновесие, побежал упитанный воин в толстом стеганом ватнике и похожей на танковый подшлемник шапке. Не удержавшись, он поскользнулся и на спине стремительно слетел по влажной траве вниз. Ремень расстегнулся, меч отлетел в одну сторону, косарь в другую, поясная сумка подкатилась почти к копытам.
— Разорви меня водяной! — Мужик поднялся, наскоро отряхнулся. Круглолицый, румяный, голубоглазый, рыжая с проседью борода…
— Не может быть! — спешился Середин.
— Это верно, — согласился тот, подергав себя за бороду. — Год тому отчего-то не росла.
— Любовод!!! — во весь голос закричал ведун, бросаясь к старому другу. Тот раскинул руки, и они крепко, до хруста в ребрах, обнялись. — Как ты, откуда? Ксандр где?
— Он за дальней стеной приглядывает, — чуть отодвинувшись, с интересом оглядел сотоварища новгородский купец. — Мужиков тут, почитай, не осталось. Я да он — и за старост, и за ратников, и за кобелей. Мы тебя, знахарь, похоронили вовсе. Ан ты живой! Как, откуда?
— Это я вас, честно говоря, похоронил, — мотнул головой Олег. — Аркаим поклялся, что выпустил вам кишки, привязал к лошадям и следом бегать заставил.
— Руки коротки у старого упыря нам кишки выпустить! Он, как ты пропал, едва умом не тронулся. Мы же, не будь баранами, тут же и утекли. Да чего мы здесь стоим? Таковую радость за шумным пиром обсуждать надобно! Эй, наверху! Бабы, ворота отворяйте. То не ворог, то друзья старые к нам наведались! Не будет крови, не бойтесь. Отворяй!
Птух тоже не мог похвастаться многочисленностью — но счет его обитателей шел хотя бы на сотни, а не на десятки. И пусть население его состояло почти из подростков, женщин и стариков, какое-никакое угощение подступившей армии они организовать смогли, выставив несколько бочонков вина, браги, солений, моченых яблок, меда, соленых арбузов и вяленых груш. С мясом было беднее — но как раз по нему кочевники и не соскучились.
Столы накрыли в городе, наверху: спускаться вниз, в темные, похожие на катакомбы, дома, кочевники отказались наотрез. Во всяком случае — поначалу. Потому как нукеры нежданно оказались не покорителями, а просто друзьями, многие из прислуживающих на пиру женщин и входящих в тело девах сочли возможным построить им глазки. Соскучившиеся в походе по женским ласкам воины устоять против такого не могли. А может, дело было и наоборот — ведун не приглядывался. Нашли люди общий язык — и хорошо.
— Вот уж не ожидал, вот не ведал! — никак не мог успокоиться Любовод. — Поначалу, честно скажу, и не признал. Токмо как ты про поход прошлый сказывать начал, так и догадался. Не признать, не признать! Заматерел! Урсулу и вовсе токмо по глазам от прочих баб отличить можно! Вот уж никак помыслить не мог, что жалкая и смирная рабыня твоя броню на себя нацепит и меч в руку возьмет, — ткнул пальцем в Роксалану купец.
Олег еле успел сильным рывком опрокинуть его на спину, а потому стремительный шамшер не снес новгородцу голову, а срубил угол открытого люка. Второй взмах ведун принял на свой клинок и сделал шаг вперед, оттесняя спутницу от друга:
— Ты сбрендила?! Он ведь просто обознался! — Середин оглянулся: — Это не Урсула.
— Я понял, — хрипло согласился Любовод. — Глаза… Токмо глаза и походят. Прощенья просим, ведун.
— И она тоже. — Олег отобрал у девушки оружие, вложил его обратно в ножны. — Сядь, тебя никто не оскорблял.
— Кто такая Урсула?! — Пальчики воительницы опять поползли к рукояти меча.
— Замолчи немедля! Угробишь всех, — наклонившись к ее уху, коротко шепнул Олег и, взяв за локоть, вернул на свое место. — У тебя хорошее вино, дорогой друг! Так и ударяет в голову. Или это Ксандр постарался?
Кормчий, за весь пир так и не проронивший ни слова, отрицательно покачал головой. Любовод же, наоборот, никак не мог угомониться:
— Вестимо же, не Урсула! Рази хоть что похожее есть? Токмо глаза, так и те другие. У невольницы узкие совсем были, что щелки. А у сей красавицы большие, что озеро лесное. Чудо, а не глаза! Жаль, жаль рабыню твою, ведун. Успел, стало быть, колдун ее в жертву принесть? Оттого вы пропали, что кровь ее на алтарь пролилась?
Роксалана забыла про меч и навострила уши. Известные ей общие намеки неожиданно начали наполняться живыми подробностями. Чабык, тоже молчавший весь пир, перестал жевать — он понял, что вот-вот узнает о Приносящем добычу нечто новое и интересное. Бий-Султун, Фтахран, Улугей тоже придвинулись поближе.
Первой мыслью у Олега было стукнуть друга по голове чем-нибудь тяжелым — другого способа оборвать рассказ он не видел. Потом он попытался придумать правдоподобное объяснение тому, что резали на алтаре одну девушку, а путь с ним продолжила уже другая, причем поразительно похожая на первую редким цветом глаз.
— И очи ведь какие! — как раз эту тему и развивал новгородский торгаш. — Одно око изумрудное, другое сапфировое…
Все разом повернулись к Роксалане. Она вперила вопросительный взгляд в Середина.
— Волосы золотые, что лучи небесные…
— Как же вы уцелели, Любовод? — перебил друга ведун. — Неужели колдун не рассердился, когда мы пропали?
— Взъярился аки лев! — округлил глаза купец. — Заметался туда-сюда, ножом машет, кричит непотребно, хулу возносит, проклятия сыплет. Стража его черная и та спужалась, тихариться стала. Тут я помыслил, что не до нас ныне чародейскому воинству и сам Аркаим о нас не вспоминает. Ан во гневе и про клятвы свои забыть способен — жизни нас с кормчим лишить. Мы, стало быть, с алтаря прыг — и вослед за стражей в сторонку, в сторонку. Они, знамо дело, далеко не ушли. А уж мы останавливаться не стали. Бегли и бегли, покуда сил хватило.
— А потом? — не без облегчения подтолкнул рассказ купца в нужное русло Середин. Подальше от воспоминаний, как и почему он и невольница с разноцветными глазами оказались у злого черного колдуна на алтаре.
— Потом мы прятались, — понурив голову, уныло признал Любовод. — Зол был Аркаим безмерно, во все края земли своей вестников послал, дозоры его, что ни день, по дорогам и тропам из края в край скакали. Искал он тебя и Урсулу, искал, разве только землю всю не перерыл.
— Как же вы выжили? Зима ведь была.
— Это спасибо кормчему, — положил ладонь Ксандру на плечо купец. — Он про Туеслов припомнил. Городок помнишь меж ручьев, каковой ты на пути к Птуху разорил? Мы ведь его и не разграбили толком. Кому грабить-то было? Одни мертвецы в рати шли. Живых раз-два и обчелся. К нему и повернули.
Ведун скрипнул зубами — Любовод все-таки сболтнул лишнее. Теперь взгляды старейшины и его братьев, Чабыка и Роксаланы перескочили на него. Середин подумал, что придется отвечать, коли кочевники спросят, откуда в его прошлой армии было много мертвецов, и на душе стало совсем темно.
— Так оно и оказалось, Олег, — жизнерадостно продолжал выдавать друга купец. — Главное добро из города, само собой, мы и возчики выгребли, но еще довольно много осталось. Хлеб, солонина, грибы, иные припасы, что в иных комнатах завалило. Одежа нашлась, оружие кое-какое откопали. Там до весны и пересидели. Печь токмо по ночам топили, дабы дымом себя не выдать, за дровами и по иной надобности в сторону от дороги уходили, чтоб следов с тракта никто не заметил. Как теплее стало, к реке выйти попытались. Не век же нам тут куковать! Кабы лодку крепкую нашли, вернулись бы на Русь, к дому отчему, к семьям родным. Да люди сказывали, как лед сошел, Аркаим, всех людей своих собрамши, по реке в поход дальний ушел. Добро все свое собрал, каковое было, людей крепких, работников, воинов всех. Все лодки, каковые имелись, загрузил и водой пустил, ратные же по берегу верхом поскакали. Вестимо, за тобой погнался колдун. Иного пути для твоего бегства надумать не сумел.
— Туда ему и дорога, — лаконично ответил Середин.
— Погоревали мы, стало быть, попечалились, — продолжил купец, — стали рядить, как поступать по такой беде. Пешим, знамо, в таку даль не уйдешь. Особливо через степь. Там ведь хазары, торки, половцы, иные племена дикие. Враз в полон продадут. Помыслили купцов здешних поискать, дабы в места, здесь неведомые, с товаром сходить. И им прибыток, и себе долю выговорить можно. Ан тут сызнова напасть: Раджаф возвернулся! Людей верных откель-то нашел, гнев на веси обрушил. Сей чародей тоже дозорами рыскать начал, выискивать чегой-то. Ну мы для него отнюдь не други, сам понимаешь. Посему сызнова затаиться пришлось, пока шум уляжется. Ан вскорости мы проведали, что и Раджаф, силу кой-какую по оскудевшим градам наскребя, по реке в дальний путь двинулся. Тут уж и к осени Коло скатился. Куды по снегу в путь сбираться? Подались мы с кручиною в град сей, надеясь ремеслом и опытом своим на хлеб заработать. Ан тут, окромя нас с кормчим, и вовсе мужей никого не нашлось! Старики немощные да дети малые. Прочих по надобности своей колдуны угнали. Так и осели на всю зиму. И за воинов, и за старост, и за работников — все мы одни стараемся.
— Не повезло тебе с лодкой, Олежка, — развела руками Роксалана. — Видно, не судьба.
— Судьба у нас пока общая, красавица, — задумчиво почесал нос ведун. — Так что рано радуешься.
— А ты, друг мой, — хлопнул его по плечу купец, — ну же, сказывай, ты-то как из-под ножа колдовского ушел?
— На север, за горы, — кратко объяснил Середин. — Через булгар на Русь вернуться хотел, да не пропустили.
— Рази это ответ, ведун Олег? — чуть ли не обиделся Любовод. — «Ушел, да не пустили»? А куда Урсулу спрятал, отчего не сказываешь? Цела она али сгинула? Откель красавица сия, что глазами, как страсть колдовская, а душою воительница, ако богиня свенская? Откель у тебя сила ратная столь великая?
— Взял я в Булгарии где-то полтораста возков добычи, — ответил Середин. — Хотел здесь продать или сменять на что-нибудь, что воинам понравится. А тут у вас, оказывается, нищета, как в чухонских болотах! И чего мне теперь делать?
— Полтораста возков?! — Как и ожидал ведун, слова о добыче и торге моментально вымели из головы новгородца все вопросы.
— И треть из этой добычи — моя и Олега, — не удержавшись, похвасталась Роксалана.
— Треть?! — даже привстал Любовод. — Ты помнишь, побратим, о чем мы с тобой перед походом сим уговаривались?
— Прибыль пополам, — не стал отрицать Олег. — Уговор есть уговор, что мое — то твое.
— Вот оно, счастье купеческое! — на глазах расцвел его друг. — Я золото червонное вкладывал, ведун же токмо мудрость свою. Ан я ныне нищ, а весь товар ему в руки пришел.
Старейшина Бий-Султун кашлянул, зашевелился. Кочевнику не понравилось, как по-хозяйски накладывает лапу новый знакомый на добытое его нукерами добро. Чабык тоже внушительно крякнул. Олег же лишь улыбнулся:
— Чему ты радуешься, Любовод? Пока что это всего лишь груз. Даже не товар. Он не очень интересен моим храбрым воинам. Много мороки. Возить, охранять, складывать. Отдали бы за полцены, лишь бы избавиться. Но так выходит, некому.
— Угу… — Новгородец сосредоточился, лихорадочно просчитывая варианты.
— Мы хотели получить золото, — на всякий случай показал свое право на мнение Бий-Султун.
— Или серебро, — тут же добавил Фтахран.
— Булгары, стало быть, сему товару не обрадуются, — зло почесал подбородок Любовод. — Что скажешь, Ксандр? Ты же кормчий!
— Кормчий без ладьи слова не имеет, — самокритично отозвался новгородец. — Но коли ведун расплатиться с воинами своими обязан, в дальний край собираться нельзя. Им злато ныне хочется, а не будущей осенью.
— К булгарам нельзя… — повторился купец, размышляя вслух. — На восток мы с Олегом о прошлую зиму ходили, там торга не будет. Народ живет небогато, о злате не сказывал, селения редкие. Посуху добираться тяжко, рек много. А ладей у нас нет. На запад?
— Там торки, степняки. — Пути вдоль рек Ксандр знал отлично. — Голытьба. Торговать не любят, зато грабят с радостью. Тяжко выйдет по суше прорываться. Медленно, отбиваться трудно. Крови много прольем.
— На юге степь… — печально подвел итог купец.
— За степью Китай, — скромно добавила Роксалана. — Вы, конечно, про него ниче…
— Кита-ай!! — восторженно взвизгнул Любовод. — Китай!!! Я целую твои ноги, красавица! Конечно же, Китай! Это золото, Олег! В этой стране несчитанное золото! Несчитанные люди, несчитанные земли! Водного пути нет, посему купцы туда ходят немногие. Зато товары там редкостные и дорогие на изумление! В наших краях дорогие — а они о сем и не ведают! Коли там добычу общую за четверть цены раздать да на злато тамошнего добра взять, кружки тамошние и шелка, самоцветы и травы душистые, коли там с торгом обернуться, то сам-десять прибыток домой привезти можно!
— Сам-десять? — завороженно переспросил Бий-Султун.
— Сам-двадцать! — тут же поднял ставку Любовод.
— Отсюда до Китая тысяча верст, не меньше! — попытался остудить пыл собеседников Олег. — И все степью!
— Все едино нет в те края водного пути, ведун, — с нежностью обнял его Любовод. — А коли всяко по суше идти — так отчего не через степь?
— Сам-двадцать, — причмокнул губами Бий-Султун. — Да хоть бы и сам-десять? Наш род станет самым богатым на всей земле!
— Чабык, ну хоть ты им скажи! — взмолился Середин, обращаясь к молчаливому, но всегда удивительно разумному воину.
— Далеко, — согласно кивнул тот.
— Олежка! — подкравшись, обняла спутника за плечи Роксалана. — Ты представляешь, я никогда в жизни не была в Китае! В Гонконге — два раза, с папой на самолете. И то из конференц-зала носа не высунули. А в Китае и вовсе ни разу. Давай сходим, правда! Я тебе все-все прощу, хочешь? — И девушка коротко чмокнула его в щеку. — Пошли?
— Ты не представляешь! Ты просто не понимаешь! Это же почти полторы тысячи километров! И это степь! Чабык, ты же понимаешь, что это невозможно! Скажи!
— Мои нукеры проделали долгий путь, посланник предков, — неторопливо высказался Чабык. — Они устали, они полны веры и надежд. Они достойны награды. Я много раз видел, как ты совершаешь чудеса, посланник ворона. Соверши для нас чудо еще раз. Поведи нас через степь.
— Ур-ра-а! — подпрыгнула Роксалана, уткнулась губами Олегу в левый глаз и стиснула шею с такой силой, что он едва не потерял сознание. — Ура-а, мы едем в Китай!

Идущие за волком

Вопреки распространенному мнению, кочевники куда менее склонны к переселениям, чем земледельцы. В самом деле, земледелец при хорошем урожае получает запас провианта на несколько лет и в весьма портативной форме.
Для кочевников все обстоит гораздо сложнее. Они имеют провиант в живом виде. Овцы и коровы движутся медленно и должны иметь постоянное и привычное питание. Даже простая смена подножного корма может вызвать падеж. А без скота кочевник немедленно начинает голодать. За счет грабежа побежденной страны можно прокормить бойцов победоносной армии, но не их семьи. Кроме того, люди привыкают к окружающей их природе и не стремятся сменить родину на чужбину без достаточных оснований.
Л. Н. Гумилев. Изменения климата и миграции кочевников

Что такое степь, за время своих скитаний ведун успел узнать неплохо. И дружить со степняками приходилось, и воевать, и дела торговые вести. Посему он отлично понимал, что вольный степняк, несущийся по бескрайнему зеленому морю, — всего лишь сказка, один из многих тысяч мифов, из которых складывается картинка неведомого счастливого мира у далекого от реальности человека.
Там хорошо, где нас нет.
На самом деле вольного беззаботного степного обитателя никогда не существовало, не существует и существовать не может. Степь хитра, жестока и непобедима. Кочевник не мчится по ней во весь опор, а нудно ползет со скоростью три версты в сутки — по мере поедания травы его скромными отарами. Это они — ленивые, коротконогие и упитанные бяшки — являются истинными хозяевами просторов. Все остальные — всего лишь слуги. Люди оберегают их от волков и иных хищников, люди ищут для них водопои, люди покорно снимаются всей семьей и следуют на новое место жительства, когда отары выщипывают весь травяной покров и уходят слишком далеко от старого кочевья.
Степь делает человеческие племена похожими на волчьи стаи. Как волки не способны жить поодиночке, так и степные народы кочуют малыми семьями. Как волки никогда не собираются в большие непобедимые лавины — так и степняки не способны соединиться в единые народы. Стремление волков к стаям ограничивают возможности их охотничьих угодий — количество добычи в пределах одного-двух переходов от норы. Надежды степняков стать едиными обрубает степь, способная прокормить всего несколько сотен голов скота в пределах одного-двух переходов от кочевья. Соберутся вместе две-три семьи — и на дальние пастбища становится слишком далеко ездить, мужья покидают юрты на много дней, жены и дети тоскуют, тянутся к ним, уезжают… Вот и распадается общий поселок на привычные фрагменты в две-три юрты и несколько водопоев вокруг.
Жизнь и смерть кочевника определяются не его желаниями, а волей степи. Если способны колодец, родник, пастбище дать жизнь некоему числу коней, коров и овец — так и будет это навеки, и не добавишь к своему богатству ни одного лишнего ягненка. Он все равно умрет от голода или жажды. А раз ограничены стада — то и людей в семье не может быть больше неизменного предела. И лишний обязан уйти.
Степь обожает ловушки. Пустыни в ней не похожи на выжженные плеши или мертвые солончаки. Ее пустыни обширны, зелены и заманчивы — но лишены рек, родников и колодцев на десятки километров. Если ты не знаешь страшной тайны — то обречен умереть от жажды среди сочных трав. Еще более хитры ловушки вокруг сезонных озер. Полные воды после снеготаяния, они полностью пересыхают к середине лета, и горе путнику, свернувшему на утоптанный тракт, ведущий к такому месту; горе кочевнику, если озеро шутки ради пересохнет раньше времени, а он пригонит к нему стада и привезет свое кочевье.
Степь не выносит людской гордыни и жестокости. Она не позволяет собираться на своих просторах армиям. Ведь любая армия — это тысячи лошадей и тысячи голов скота. А чтобы выпасти тысячные стада, их нужно разводить на сотни километров в стороны. И грозная рать опять превращается в привычную россыпь кочевий. Степь не позволяет людям иметь оружие: в ней нет лесов, которые можно превратить в уголь. Там, где нет топлива, — никто не ставит городов, никто не развивает горячих ремесел. В степи даже мелкий ремонт железного инструмента превращается в большую проблему, а уж настоящее оружие можно достать, лишь купив у оседлых соседей, украв или добыв в бою — самому его не сделать. Но оружие дорого — а степняки никогда не бывают богаты, ибо степь жестока и держит их на грани выживания. Каждый родник, каждое пастбище, каждый клочок пригодной для выпаса земли сосчитан, известен, помечен и обязательно кого-то кормит. И когда в поисках куска хлеба степняк время от времени приходит отнять его у засевшего за городскими стенами соседа — этот сосед вовсе не горит желанием вооружать будущего врага. Покупать приходится у купцов издалека — и смертоносные клинки удесятеряются в цене. Потому-то и воюют дети степей налегке: без брони, в кожаных или войлочных панцирях или стеганых халатах, которые можно сделать самому; потому и обходятся лишь мечом и пикой — даже на это мало у кого хватает золота; потому никогда не имеют единого оружия — нет у степняков выбора, они согласны даже на совсем старые, никому другому не нужные клинки — лишь бы получить хоть что-то. Потому степняки и любят луки — их тоже можно сделать самому, а против бездоспешного соседа сгодится и стрела с наконечником из бараньей кости.
Именно поэтому нигде и никогда в истории человечества кочевники не одерживали побед над оседлыми народами, никого никогда не завоевывали и не покоряли — а истории о подобных нашествиях на поверку неизменно оказываются мифами.
Однако та же самая степь веками надежно защищает своих подданных от завоевания чужаками — ибо любому пришельцу приходится следовать ее правилам.
А степь хитра, жестока и кровожадна…

— О чем задумался, мой герой? — прижалась к Олегу Роксалана, положив голову ему на плечо.
— О Великой Степи.
— Чего там думать? Ехать нужно… — Девушка сдвинула овчину с его груди вниз, подтянулась, поцеловала ведуна чуть ниже ключицы и тут же отпрянула: — Что за черт? Ты почему такой горький?
— Так это горчица, — засмеялся Олег. — Меня Чабык от простуды натер, когда брод искали.
— И ты с тех пор ни разу не мылся? — брезгливо фыркнула спутница и отодвинулась на край постели. — Хрюндель ты, Олега! Кабан болотный!
— Ни одной сауны по дороге как-то не встретилось, дорогая. Сама-то когда последний раз мылась?
— Не твое собачье дело!
— То-то и оно.
Роксалана вздохнула, потом опять придвинулась ближе, провела пальцем от горла к животу:
— Так когда мы поедем в Китай?
— Какие вы все… Там тысяча верст, ты понимаешь? Полторы тысячи километров! Это все равно, что Балтийское море вброд преодолеть. Степь непроходима!
— Ходят же через нее люди! Они там даже живут.
— В том-то и дело, что живут! Маленькими стайками, в знакомых местах, у родных водопоев. А у меня три тысячи нукеров в одном кулаке! Триста телег вместе с обозом, девять тысяч лошадей, вдвое больше баранов. Ты это понимаешь? Чтобы всю эту ораву прокормить, ее нужно гнать цепью в пятьдесят километров шириной! И они сожрут все на своем пути. Думаешь, это понравится кочевьям, через которые мы пойдем? Они попытаются нас отогнать.
— Да мы их… — с готовностью сжала кулак воительница.
— Ага, как же. Если степняки нападут на дальний фланг, мы про это узнаем только на следующий день. Прийти на подмогу сможем еще через сутки. За это время пастухов сто раз вырежут, а табуны угонят.
— Поставим отряды на флангах.
— Отдать на разграбление обоз?
— Разделим армию на небольшие отряды.
— Угу, гениально. Армия в три тысячи сабель непобедима. Но если бить ее по маленьким кусочкам, можно вырезать полностью без большого риска. Умница.
— Но ведь ходят же армии через степь! Вот князь Игорь с половцами воевать ходил. Я даже оперу про это слушала.

Это было правдой. Тяжелые кованые рати через степные просторы и в самом деле ходили, причем довольно быстро. Больше того, несколько лет тому назад ведуну даже удалось участвовать в организации такого похода — набега князя Владимира на Тавриду. Вот только начиналась воинская операция не со сбора войск, а за месяц до того — с выезда из Киева длинного скучного обоза, возглавляемого княжеским тиуном Синеусом. Олег тогда шел в полусотне охраны и сильно удивился, когда под рогожей одной из телег заметил обычные, крупно поколотые дрова.
— Кому подарок такой везете? — поравнявшись с княжеским слугой, кивнул на повозку Олег. — Хреново ведь горит береза. Копоти много, жара мало.
— А кто-нибудь да возьмет, — небрежно отмахнулся тиун.
Обоз катился по грунтовке мягко, словно на рессорах. Головной отряд умчался вперед, ведун и его друг, боярин Радул, остались приглядывать за грузом.
— Вот так, — покачиваясь стремя в стремя с богатырем, посетовал Олег. — Пока отвернувшись все были от князя, мы в лучших друзьях ходили. А как бояре знатные сбираться стали, так нам сразу пинка. Поезжайте, дескать, дрова от татей охранять, и чтобы около трона не околачивались.
— Да ты что, ведун?! — испуганно закрутил головой воин. — Нам такое доверие, а ты…
— Какое еще доверие?
— Князь мне сказывал втайне, что бескорыстен ты на удивление. От награды за дело, что тебе поручали, отказался полностью. Что земле служить желаешь, а не серебру. Оттого тебе Владимир Святославович и доверился. Ну и мне, потому как не предал. А то ведь дело сие такое. Иной за Русь живот отдаст без сомнений — ан соблазну простого не вынесет, скрадет, что доверено.
— Дрова, что ли?
— Тс-с… — опять закрутил головой богатырь. — Казну мы княжескую везем. С тиуном. А такое, сам понимаешь, всякому не доверяют.
Середин странным словам Радула тогда особо не поверил и больше ни о чем не спрашивал.
Ночевали они по-походному. Составляли на ночь телеги кругом, лошадей пускали пастись под присмотром десятка воинов, сами спали посередине. Питались казенным припасом — гречей с соленым мясом, — а по утрам разговлялись слегка хмельным медом, чтобы дорога такой скучной не казалась. На третье утро обоз миновал Богуслав — одинокую крепость размером не больше чем сто на сто метров, с восемью башнями. А вскоре после полудня навстречу попался дозор из двух десятков степняков в кожаных штанах да в рубахах — у кого из тонкой замши, у кого полотняных, а у кого-то и из тонкого китайского шелка. Некоторое время всадники скакали рядом с обозом, потом один громко спросил:
— Куда идете, русские?
— Не видишь — дрова на торг везем, — отозвался богатырь. — У вас до моря, сказывают, леса совсем нет. С вождями печенежскими у нас ныне мир, отчего и не поторговать по-соседски? Не ограбит никто, ссоры не затеет. И мы обид никому чинить не собираемся.
— Наши старейшины в Крыму лес покупают. Его там, в горах, много.
— А это как сторгуемся. Может, у нас дешевле выйдет.
— И сколько за возок просите?
— Здесь не продадим. Рубежи киевские близко, хорошей цены тут не дадут.
Степняки проехали рядом еще с версту, приглядываясь к грузу. То ли что-то им не нравилось, то ли чего-то хотели. Но против полусотни хорошо вооруженных охранников малой силой не поспоришь — и вскоре печенеги отправились своим путем.
Обоз продолжал катиться по прямой дороге. И хотя двигался он не быстро, пейзаж по сторонам менялся заметно. Рощицы деревьев, что перед Богуславом сливались в обширные леса, здесь, наоборот, рвались на все более мелкие клочки, зачастую превращаясь в колки из трех-четырех небольших деревьев, и лишь изредка, где-то далеко, удавалось различить темную полоску деревьев. Поэтому, когда справа прорисовалась, а потом стала приближаться к дороге непрерывная череда деревьев с пышными кронами, ведун немало удивился. Как оказалось — зря. Они вышли к мелкой реке с песчаным дном, вдоль берегов которой саженей на полста в каждую сторону и росла этакая «лесополоса».
Хотя до темноты еще оставалось немало времени, обоз свернулся в кольцо, половина всадников разъехались в разные стороны. Что на самом деле происходит, Середин начал понимать только тогда, когда один из дозоров привез к стоянке седоволосого аксакала с вытянутым морщинистым лицом и двух степняков помоложе, чем-то похожих на старика. Возможно, это были его сыновья.
Все вместе они присели к костру, возле которого пил вскипяченную и подслащенную медом водичку Синеус. Туда же боярин Радул потянул и Олега.
— Мир вам, добрые люди, — первым заговорил богатырь, выставляя на траву деревянные ковши. — Меду вареного отпробовать не желаете? От него и сон слаще, и на душе веселее.
Старик покачал головой, но его молодые спутники с готовностью потянулись к корцам.
— И вам мирной дороги, русские, — промолвил старик. — Куда путь держите, чего ищете?
— По делам торговым едем, — ответил тиун. — Что продаем, что покупаем. Как сторгуемся — так и выходит. Ваше кочевье скота нам продать не откажется? Честную цену заплатим. Нам слава обманщиков не нужна.
— Чего купить хотите?
— Баранов хотим. Овец тоже возьмем, коли на мясо дадите.
— Много надобно?
— Да сотен пятнадцать хватит.
Олег от такого числа невольно вздрогнул, однако старик, похоже, ничуть не удивился:
— Пригоним пятнадцать сотен, отчего не продать добрым людям? Но степь нынче сухая, отары далеко разошлись. Оттого баранина ныне в цене. Пятнадцать сотен за тридцать гривен пойдут.
— Да что ты, отец, — рассмеялся Синеус, — по златнику на овцу берешь? За пятнадцать сотен тебе никто больше четырех гривен не даст.
И начался долгий, обстоятельный торг. С сетованиями на плохую траву, с похвальбой насчет хорошей шерсти и намеками на то, что отар поблизости больше ни у кого нет. И с ответными насмешками о шерсти недавно стриженных баранов, намеками на то, что путники никуда не спешат, а вместо баранов могут у кого и просто коней больных на мясо взять. В итоге примерно к полуночи сошлись на одиннадцати гривнах.
— Три гривны в задаток дам, — сказал тиун после того, как в знак общего согласия все присутствующие сделали по глотку из ковша с медом. — Отару пригоняй сюда через четырнадцать дней. Это тебе басма моя. Скажешь, что на восемь гривен уговор. Как пригонишь — тут тебе все и заплатят.
Синеус передал степняку мешочек с монетами и продолговатую серебряную пластину. Печенеги поднялись, ушли в темноту к своим коням, и вскоре послышался удаляющийся стук копыт.
— А не обманут? — поинтересовался Олег.
— Как обманут? — не понял тиун. — Слово свое нарушить — позор для всего кочевья. Опять же где остатки серебра получат, коли отару к указанному дню не пригонят?
— А не предупредят никого про поход киевской рати?
— Зачем? — опять удивился Синеус. — У нас с печенегами теперича мир. Мы их не забижаем, не отнимаем ничего. Мы им честно серебром за все платим. Так чего им супротив нас хитрить? Опять же ныне схитрят — в иной раз с ними никто дела иметь не станет. Нет, боярин. Мы здесь не в первый и не в последний раз идем. Посему и ссор искать ни им, ни нам при этом деле ни к чему.
Поутру с телег на землю, в общую кучу, возчики сбросили по несколько охапок дров, при которых остались десяток ратников, и обоз двинулся дальше. Олег собрался было спросить Радула, не опасно ли оставлять в степи людей, но не стал. И так понятно, что затевать с ними ссору из-за кучи сухих деревяшек никто не станет. Не такая это ценная добыча, чтобы нарушать из-за нее мир с сильными соседями. Посмотрев, как разваливаются у реки, предвкушая долгий отдых, княжеские холопы, ведун с завистью вздохнул и помчался вслед за повозками.
Опять три дня подряд обоз от зари до зари тащился через душную степь, а на четвертый, около полудня, остановился возле ручья в три метра шириной. Опять дозорные умчались в стороны в поисках ближайших кочевий, и опять тиун до полуночи торговался о доставке к указанному дню полутора тысяч овец. Поутру телеги избавились от изрядного количества дров, оставив его под присмотром двух десятков ратников, и покатились дальше. Три дня пути, на четвертый — снова удобная стоянка возле широкого ручья. В то, что все это случайное совпадение, Олег больше не верил. Верил в то, что практика стремительных бросков через степь отработана за века до мелочей. Места отдыха выбраны давно и используются поколение за поколением, отношения с печенегами налажены к общей взаимной выгоде. Наверное, накладки изредка и случались — но про походы русских ратей за Черное море Середин слышал намного больше, нежели про стычки с печенегами.
Скинув половину оставшихся дров, обоз налегке загрохотал дальше, пыля через степь и ночуя у редких родников или возле колодцев, вырытых в низинах между длинными пологими холмами. Но к вечеру четвертого дня впереди заблестела широкая водная гладь — и телеги выкатились к полноводному Днепру. Это был первый случай, когда путники заночевали, не найдя местного кочевья и его старейшин. И тем не менее поутру возчики принялись разгружать дрова, а затем — выкатывать телеги к самой воде, сбивать с них колеса, складывать деревянные остовы в высокую пачку. После полудня на реке показались многочисленные ладьи под парусами со вписанным в круг крестом.
— Наши, — уверенно кивнул боярин.
Суда одно за другим причаливали к берегу, утыкаясь носом в отмель и сбрасывая веревки. Возничие ловили концы, тянули за них, поворачивая тяжелые суда боком, принимали опущенные прямо в воду сходни. Каждый знал свое дело, работали быстро, споро: по двое заносили на палубы каркасы телег, затаскивали увязанные вместе колеса, заводили лошадей.
С западной стороны тем временем степь побелела, зашевелилась — словно зимние сугробы накатывались на сухой днепровский берег. Послышалось жалобное блеянье, гортанные выкрики пастухов. Несчастную отару степняки прижали к самому берегу, после чего развернулись и, довольные, с веселой перекличкой, унеслись прочь. Похоже, это печенежское кочевье плату получило уже полностью.
Корабельщики, спустившись на берег, из своих дров запалили костры, оприходовали часть отары. Над степью потянулись соблазнительные запахи жареного мяса.
— Надо бы и нам побаловаться, — сладко потянувшись, предложил тиун. — Все, бояре, казна княжеская, почитай, вся кончилась, отвечать ныне не за что. Можно и медку всласть попить, и поспать без оглядки.
Княжеские холопы, не дожидаясь лишних уговоров, сложили часть березовых поленьев решеточкой, подсунули снизу пук сухой травы, запалили. Пока огонь разгорался, выбрали барашка покрупнее, вспороли ему горло, споро освежевали и разделали, и вскоре над углями уже отекали жиром крупные куски мяса. Два бурдюка с вареным медом пустили по кругу, не очень разбираясь, кто знатный воин, а кто — простой служака. Стреле или мечу ведь все равно, на пустых полатях ты родился али в богатых покоях — чаша Ледяной богини для всех одна. Потому и в походе все равны — все воины.
К тому времени, когда путники добили мед и мясо, начало смеркаться. И тут все ощутили, как земля тихо и зловеще загудела. Словно закипело что-то внутри нее и рвалось наружу, грозя в любой миг разорвать в клочья. Над горизонтом появилась широкая серая туча, постепенно разрастающаяся в высоту и в стороны, и наконец под ней стала проявляться темная масса, в которой то и дело, словно искорки в дыму костра, поблескивали доспехи.
Русская кованая рать шла на рысях не по дороге, где ей все равно не хватило бы места, а тремя лавами чуть не по километру в ширину каждая, протаптывая себе путь прямо через желтоватую, подсохшую под жарким южным солнцем степь. Несколько минут — и на берегу вдруг стало безумно тесно от людей, лошадей, переругивающихся холопов и негромко, но гулко переговаривающихся плечистых богатырей. Заготовленные дрова путники быстро растаскивали на сотни костров, жалобно блеющих овец уводили в разные концы обширного становища, где без особых церемоний приговаривали к смерти. Лошадей отроки вели к воде, потом вешали торбы с зерном, стреноживали в стороне от лагеря, расстилали потники и шкуры. Сытые, довольные и слегка хмельные витязи привычно устраивались спать — чтобы на рассвете подкрепиться оставшимся с вечера холодным мясом, оседлать тоже сытых и немного отдохнувших скакунов и на рысях умчаться дальше. От порогов до перешейка Тавриды оставался как раз один переход…

— Стремительный бросок конницы всего в четыре перехода готовится не меньше месяца, Роксалана, — вздохнул Олег. — Для него заранее размечаются стоянки, выбираются водопои. Обеспечивается еда, фураж, дрова… Конница идет налегке и ни о чем не заботится. Лошади едят ячмень, овес. В общем, зерно. Зерно для лошади — все равно что мясо для человека. Съедаешь втрое меньше, а сытым остаешься вдвое дольше. Чтобы травой наесться, коню полдня жевать нужно. А потому и переходы вдвое короче. С отарами длину перехода еще надвое раздели. Плюс вода. Из колодца девять тысяч коней не напоить — пересохнет. Нужен ручей, река. Где ее там найдешь, как угадаешь? Не у того взгорка повернул — и привет. Ни один человек и ни одна скотина живой не вернется.
— Ты, Олежка, просто в горы ни разу не ходил, — успокаивающе погладила его девушка. — Эти вопросы решаются просто: нам нужен проводник.
— Тоже мне, открытие сверхновой! — хмыкнул Середин. — Проводник. Мы не в Москве двадцать первого века, чтобы в «инете» объявление повесить: «Хочу проводника!». И утром сто писем на электронной почте будет. Ты давно окрест хоть одного степняка видела? А? Не слышу? Тем паче что первый попавшийся нам не годится. Первый попавшийся нас в мертвую степь заведет, а когда все загнемся, барахло наше обозами вывозить станет. Нужен человек, которому доверять можно. Не просто доверять, а жизнь свою во власть ему отдать.
— Слушай, Олежка, кто из нас чародей, ты или я? — вдруг раздраженно стукнула его ладонью в лоб спутница. — Вот и наколдуй нам верного и честного проводника. Или из мертвых сотвори, ты же можешь!
— Легко сказать — наколдуй… Мертвецы тупые. Каимовцы в степи никогда не ходили. Разве только выманить кого и родичем назваться? Дался вам этот Китай! В Муром нам нужно попасть, к моему учителю. И домой.
— Так нечестно, Олежка. Ты обещал дать кочевникам возможность превратить добычу в золото. Ты ведь не бросишь их у разбитого корыта?
— Ты сейчас про нукеров беспокоишься или о своей доле думаешь?
— А я что, хуже других сражалась? Ну, Олега, скажи: хуже? Ты куда?
— Ночь на дворе. Пойду гляну, растущая ныне луна или убывающая. Коли дело к полнолунию, можно попробовать один заговор. С убывающей луной и воля у многих людей слабеет. В полнолуние самое время души чужие смущать.
Ведун набросил на плечи свой видавший виды, колкий войлочный поддоспешник, нащупал в темноте перила лестницы, поднялся наверх, на крышу города — и обнаружил старосту, Фтахрана и Чабыка, в лунном свете азартно играющих бараньими позвонками на одной из дверей-крышек каимовского города.
— Не спится? — поинтересовался у кочевников Олег, поднял лицо к небу, прищурился. После темноты спальни месяц, по которому то и дело проносились тонкие облачка, казался ослепительно ярким.
— Давно места удобного для игры не случалось, — ответил брат старосты. — Никак спать не уйти. А ты чего поднялся? Еще токмо к полуночи ночь идет.
— Мысли одолевают, Фтахран. Оглянись вокруг. Сколько земли здесь свободной ныне? Леса, пастбища, города, люди, которые отныне станут считать себя вашими слугами. Ты помнишь, Бий-Султун, что сказывал мне после первой битвы в ущелье? Погибших нукеров жалко, но жизнью своей они заплатили за новые земли для племени. На новых землях вырастут дети, род станет сильнее. Смотри, сколько здесь свободной земли. Война сожрала ее прежних хозяев. Зачем тебе Китай, зачем золото? Земля — вот главное богатство. Она кормит, поит, она растит, она свою силу людям дает. Не будь жадным, забудь про золото. Путь через степь долог и опасен. Зачем тебе лишний риск? Остановись, научись радоваться тому, что есть!
— Ты нашел путь через степь? — облизнул жирные губы староста.
— Я придумал, как найти честного и преданного проводника. Много проводников, — снова поднял лицо к месяцу Середин. — Но за все нужно платить. Чтобы пройти через Великую Степь, придется отдать степнякам часть этой земли. Ты хочешь этого, Бий-Султун? Что ты там найдешь, неведомо. Отданное уже не вернешь.
— Дозволь я отвечу, уважаемый, — присел возле лежащих треугольником позвонков Чабык. — Коли мы остановимся здесь, то многим нукерам, что ушли вслед за тобой, посланник, придется вернуться в свои племена с пустыми руками. Над ними станут смеяться, они будут опозорены. Они молоды, у них нет жен, они не способны занять эту землю и основать свой род. Опозоренному нукеру дочь в жены уже никто не отдаст. Я не хочу, чтобы поверивший мне или тебе нукер остался в позоре, посланник. Я хочу, чтобы, вернувшись, они вызывали у оставшихся в юртах зависть и восхищение. Их честь ныне в твоих руках, Приносящий добычу. Честь же храброго воина дороже любых сокровищ.
Олег на миг прикусил губу, потом вскинул палец:
— Мой друг Любовод знает эти земли не хуже меня. Чабык, вместе с ним пройди по городам и потребуй от них повиновения. Коли мы заняли эти земли, нужно закрепиться здесь на совесть. Уважаемый Бий-Султун, отправь приказ воинам, чтобы перегнали обоз и отары сюда. Я вызову степняков к этому городу, отсюда мы и уйдем на юг. Мне понадобится живая кровь и жир ягненка. Остальное я найду сам. Дней семь-восемь у меня есть, должен успеть.
— Жир ягненка? Перед половодьем? — возмутился Фтахран. — Где мы его возьмем?
— Можно молочного поросенка, козленка, теленка. Любой живой твари, не пробовавшей иной пищи, кроме материнского молока. Иначе она становится приземленной.
— Младенца тоже можно? — хмыкнул кочевник.
— Можно. Но потом я его оживлю и заставлю ходить за тобой до скончания века и хватать за шаровары.
— Я пошутил! — побледнел брат старейшины.
— Магия не понимает шуток. В ней есть только рецепты. Духи воздуха видят лишь тот огонь, который не касался земли. Любой другой для них мертв.
— Мы найдем козленка, посланник, — пообещал Чабык. — Барана тебе приведут в любой момент.
— Не обязательно козленка, — пожал плечами ведун. — Вполне хватит и жира.

* * *

Олег уже изрядно подзабыл, как правильно готовить необходимые для чародейских обрядов инструменты. Свечи черные — для стихии земли, свечи белые — для стихии воздуха. Первые делались из любого органического сырья, вторые — только из не касавшегося земли. Краски светлые — для знаков живого мира, краски «черные» — для знаков мира мертвых. По сути, годились любые, Середин предпочитал обычные мелки — но «черные» полагалось пропитывать желчью крысы, крота или иного падальщика — годилась даже свиная, коли хрюшку кормили мертвечиной. Но ведь были еще звери стихий, были числа линий, были различия тотемных камней по минералам. Все эти подсказки остались там, далеко — за тысячу лет и тысячу километров отсюда. Так что ведун вываривал кости, растирал порошки, отливал и остужал жировые свечи, полагаясь лишь на удачу да интуицию.
Роксалана ходила следом и, заглядывая через плечо, ругалась на вонь и грязь — но все равно не отставала. Скорее не из любопытства, а просто со скуки. Армия кочевников ушла в одну сторону, староста с нукерами рода ворона — в другую, и остался Олег с местными стариками и детишками, которые каким-то седьмым внутренним чувством понимали, что от странного гостя лучше держаться в стороне. А заодно и от его спутницы.
— Ты бы сказал, чего нужно? — не выдержала она, когда на третий день Олег начал рыскать вокруг города, прочесывая леса и поля. — Вместе быстрее бы нашли.
— Мне нужен пуп Земли.
— Ты чего, издеваешься? А уши океана тебе отрезать не требуется?
— Пуп Земли, центр мироздания, средоточие света…
— Попонятнее выражаться ты способен?
— Нужен камень. Размером хотя бы метр на метр, чтобы было где нанести руны. Желательно с плоской верхней частью.
— И как я определю, что это именно пуп Земли, а не ее пятка?
— Потому, что я его таковым нареку, — спокойно ответил ведун, забираясь на очередной взгорок и оглядываясь по сторонам. — Проведу живой кровью линии стяжения, заговорю на ток воды, дам истинное имя.
— Совсем любой? — уточнила девушка. — Совсем-совсем?
— Совсем, — подтвердил Олег.
— Так давай с реки привезем сколько хочешь. Их там было навалом.
— Во-первых, везти нельзя. Камень средоточия должен на своем месте лежать, чтобы с землей успел сжиться и разрыва линий не случилось. А во-вторых, лениво. Неужели в здешних дебрях ни одного приличного камня не найдется?
— Давай разойдемся, — остановилась Роксалана, увидев, как ее спутник ломанулся через заросли рябины. — Порознь больше мест осмотрим. Вон, кстати, слева от тебя из земли что-то выпирает. Не камень, случайно?
Олег повернул голову и крякнул от возмущения:
— Надо же как! Чуть мимо не прошел. А что, вполне сгодится. От города недалеко, с дороги случайным путникам не видно. Высота удобная, как раз мне по пояс. И края ровные, хоть сочинение пиши, — обошел серый гранитный валун Середин. — Самое место для пробуждения земли.
— И это будет центр вселенной? — ухмыльнулась воительница.
— Не вселенной — окрестных земель.
— И что это значит?
— Он станет центром притяжения, — отирая ладонями камень от грязи, листьев и мха, ответил ведун. — Алтарем жизни.
— Олежка, ты китаец? Понятно для русского человека ответить можешь?
— Да запросто, — продолжил работать Середин. — У нас на земле все всегда в движении и напряжении. Откуда-то что-то отсасывается, куда-то притягивается. Магнитные силы тянут все от центра к полюсам, силы Кориолиса толкают воду от левого берега к правому, течение закручивает ее в водовороты, оттягивая от краев к центру, воздух тоже закручивается в вихри, смерчи и циклоны, стягивая к центру все, что поддается его силам. Весь наш мир покрыт вихрями и течениями — и жизненные силы, энергия, циркулирующая в природе, не исключение. Нам нужно лишь немного ближайшие циклоны подтолкнуть, закрепить центр притяжения в нужном месте и усилить восприимчивость смертных, чтобы они поддались влиянию. Ничего особенного.
Ведун скинул на землю заплечный мешок, достал молоток и железную плашку, взятые из походного кузнечного инструмента, и принялся неторопливо простукивать северную сторону валуна.
— Клад ищешь?
— Руны выбиваю. Мела нет, придется так. Потом мертвые знаки желчью вымажу, и они будут черными. А белые и так сойдут. Знаки плоти, знаки дыхания, знаки души, знаки воды, знаки ветра и смерти.
— Это зачем?
— Нам же нужен центр притяжения? К каждому из знаков проведу линию живой крови, закрою водой, наговорю на переступ. Кровь — она предмет особенный, плоть от плоти, но и сама часть ауры сохраняет. Аура — это сила, поперек нее потока не будет, он пойдет на камень, станет накапливаться, и тот превратится в алтарь. На нем можно будет нанести знаки пересечения миров и поставить белые и черные свечи. Если все сделать правильно, в час перемены они сами собой загорятся, создавая мост стихий. На нем можно делать наговор на дым, на птичье перо. Ну как в приворотном заговоре. Только этот дым будет направлен не к кому-то конкретно, а всем вокруг, притягивая их к источнику жизни. В общем, все как обычно.
— Сам придумал?
— Нет, конечно. Так испокон веков святилища создаются. Правда, чаще сам народ для себя храм строит, волхвы его лишь силой наполняют. А здесь придется все с ног на голову повернуть. Но я надеюсь, получится.
— Ручки-ножки, огуречик, получился человечек… — Девушка провела пальцем по первой руне. — Я такие, помнится, на Шуе видела. Мы там сплав устроили всем отделом. Для сплочения коллектива.
— Вот и я для сплочения, — усмехнулся ведун. — Тысячелетия проходят, а ничего не меняется. Ни люди, ни руны.
— Так там было святилище?
— Нет. Без жертв, поклонения и молитв не то что храмы, боги умирают. Но от искренней молитвы они же и рождаются. Ты мне не поможешь? Нужно расчистить все вокруг шагов на двадцать. Нехорошо алтарю в таком запустении находиться. А я пока разбивку сделаю на все семь сторон света.
— Сторон света всего четыре, чуня. — Роксалана взялась за меч, вырубая под корень кустики и тонкие деревца.
— Почему-то люди больше всего уверены в том, что не имеет никакого смысла, — ухмыльнулся Олег. — Что сторон света четыре, что на дворе сосчитанный год, что в круге триста шестьдесят градусов, а в сутках двадцать четыре часа.
— Интересно, умник, а у тебя сколько часов за день набегает?
— Как у всех, двадцать девять.
Девушка остановилась, надолго задумавшись, потом кашлянула:
— У кого «у всех», стоп-кран?
— У кочевников. Разве ты не заметила? У них двадцать девять часов день длится. И ничего, не умерли.
— Меня утомил твой стеб, ментальный карбюратор, — почесала за ухом воительница. — Ты меня совсем за блондинку держишь? Или ты немедленно доказываешь, что не врешь, или остаток жизни будешь петь фальцетом. — И она красноречиво провела пальцами от рукояти к кончику клинка.
— Чего там доказывать? — удивился ведун. — Ты заметила, что дверь всегда обращена к югу? На каркасе напротив входа аккурат двадцать девять вертикальных жердей. Солнце утром через продушину для дыма сперва на первую падает, скользит по решеткам и на закате с последней за горизонт уходит. По этим жердям кочевники часы и отмеряют. «Время второй палки» — это второй час после восхода. «Время коврика» — это ближе к полудню, когда свет на пол попадает, на ковер. «Время постели» — это уже за полдень, на постель свет падает. «Время последней палки» — это закат, вот-вот смеркаться начнет.
Роксалана опустила меч и гнусно захихикала.
— Ты чего?
— Нет, милый, все хорошо! — Девушку уже просто пучило от хохота. — Я все время была уверена, что «время постели» — это ночь, когда все спят. А спят они, оказывается, от последней и до первой палки. А в час постели — обедают.
— Ну да, чего смешного? — так и не понял ведун.
— Все хорошо, — отерла слезы с глаз воительница. — Теперь скажи, милый, как у тебя называются стороны света?
— Нормально, — нахмурился ведун. — Север, юг, запад, восток, вверх, вниз и внутрь. Семь — священное число. Символ строения мира.
— И все? — разочаровалась Роксалана. — Нет, хронометр кочевников мне понравился больше. «Две палки перед постелью». Класс! Дома обязательно говорящий будильник закажу!
Воительница опять рассмеялась и решительно кинулась в бой против диких густых зарослей.

Хлопот с алтарем было много: нанести руны, заровнять площадку, провести канавки для жертвенной крови, установить в конце горшочки с водой, водрузить медный котел на сам камень, защитив его знаками холода, выложить из белых и черных камешков звезду пересечения, закрыв ее от злых духов молитвами чистоты, света и добра. Больше всего ведун боялся, что забыл какую-нибудь мелочь, способную пустить прахом все его старания — но на третий день после первой жертвы и пролития крови стала неведомым путем появляться в котле вода, а из горшочков на конце кровавых линий — так же непонятно медленно убывать.
— Есть, получилось, — облегченно перевел дух Середин. — Силы текут от краев к алтарю. Они невидимы, но увлекают за собой текучую воду. По чуть-чуть, по незаметной капельке. В алтаре сила впитывается, а вода остается.
— Может, просто роса? — предположила Роксалана. — Жалко, Урга в юрте осталась, с войском не пошла. У нее спросить было можно.
— Когда на колу сидишь, особо не разговоришься.
— На каком колу?
— Я как только эту старую наркоманку замечу, в ту же минуту на кол посажу, можешь не сомневаться.
— Она, между прочим, настоящая шаманка, а не жалкий шарлатан вроде тебя. С богами разговаривает и меня научила.
— После поганок не то что с богами, с марсианами без телефона разговаривать можно.
— А Карлос Кастанеда учил, что они всего лишь раскрывают сознание!
— Твой кактусиный химик… — начал было Середин, но махнул рукой: — Какая теперь разница? Полнолуние ночью. Вот оно и станет для всех часом истины. А теперь извини, мне нужно вымыться. Целиком. Чародейство — такая капризная штука… Из-за мелкой посторонней примеси иногда рецептура поперек себя работать начинает. Пот там лишний капнет, грязь с руки упадет…
— …или перец со спины, — тем же тоном продолжила девушка. — Где купаться собираешься? В озере за дорогой или тебя из ведерка полить?
— Я что, больной? У Любовода банька имеется. Русские без бани жить не умеют. Как на месте осели, так в одном из домов и сделали. Водопровод в городе есть, канализация тоже. Мойся хоть каждый день!
— И ты молчал?! — сжала кулаки Роксалана.
— Сам только сегодня узнал. Спросил у Ксандра, как и где они умываются, — он и показал. Ты со мной пойдешь или так привыкла?
Воительница набрала полную грудь воздуха и… и с интересом спросила:
— А мыло уже изобрели?
— Щелок из золы. — Олег чуть подумал и добавил: — А волосы, говорят, яйцом хорошо мыть. Я, правда, не пробовал. Или горчицей.
— Что такое «щелок»? — не поняла Роксалана, которой в этом веке пока не везло с гигиеническими удобствами. — Химия какая-нибудь?
— Откуда здесь химия? Треть ведра золы из печки, две трети холодной воды. День-два настоять. Вода, что сверху, — это щелок и есть. То есть, конечно, это уже не вода, а мыльный концентрат. Для умывания его лучше разбавлять. Можно в него яблочный отвар добавить, или ромашку, настой репейника, или чуток дегтя развести. Или меда. Ну в зависимости от типа волос, чтобы слабый лекарственный эффект добавлялся. Тут главное не переборщить. Густой чересчур щелок волосы, как хлорка, может выбелить. Концентрация должна быть, как у шампуня.
— Скажи, Олежка, — поинтересовалась девушка, — ты можешь сделать «Проктер энд гембл» с помощью пары камней, костра и придорожной глины?
— Нет, не могу, — развел руками Середин. — Только натуральные составы: на лесных травах, фруктах или нектарах.
— Господи, как вкусно ты это рассказываешь! Пошли скорее, а то я сейчас умру от нетерпения.

* * *

Вечером по его приказу нукеры развели вокруг алтаря, на расстоянии двухсот шагов, семь костров, водрузили на них тяжелые казаны, наполнили водой. Олег прошел по кругу, добавляя в котлы «тайное зелье», которое на деле было всего лишь шариками засахарившегося меда, перемешанного с найденными по сусекам города различными пряностями, от гвоздики до перца. Ближе к полуночи Середин прогнал нукеров в город — чтобы не отвлекали. Воины оставили колдуна и его спутницу с явным облегчением. Чародей-то, может, и свой — да только темны дела его в ночи.
— Что ты варишь? — сунула нос в котел Роксалана. — Корвалолом пахнет.
— Не мешай! И ближе горшков к алтарю не подходи. Равновесие нарушишь.
Ведун нанес последние знаки: защитные пентаграммы по сторонам от котла, в центры магических символов поставил свечи, сел перед камнем, положил на колени найденное кем-то из детишек и брошенное в городе орлиное перо, слева поставил горшочек с пшеницей, справа — с окровавленным пухом недавно ощипанного петуха, повернул руки на колени ладонями кверху и забормотал священные древние заговоры:
— Тебе, Триглава, поклон свой кладу, родительница кровей человеческих, родительница и упокоительница наша, мать-земля наша, тебе моя жертва… — Он черпнул горсть зерна, кинул на алтарь. — Тебе, прекраснейшая из богинь, несравненная Мара, носительница чаши, испить из коей каждому суждено, за внимание и милость благодарность и жертва моя… — Богине смерти он дал горсть окровавленной плоти. — Тебе, скотий бог, покровитель мужей храбрых, хранитель богатства и силы, тебе моя жертва… — Велес получил в дар зерно. — Тебе, Ний, будущий повелитель наш, судия и провидец, тебе моя жертва… — Властитель потустороннего мира получил кровь.
И так раз за разом напоминал ведун о своем существовании каждому из богов: Стрибогу, властителю воздушных течений и стихий, пратцу Сварогу, хозяину неба, Хорсу, повелителю света, Срече, ночной богине, дарующему добро Белбогу и несущему зло Чернобогу. Ладе, богине красоты и любви, и Похвисту, царю ураганов и бурь, Дидилии, покровительнице семей, и Макоше, матери торговли и золота. Своим долгим наговором Олег старался не только выпросить для святилища хоть немного высшей силы и покровительства, но и самого себя настраивал на состояние душевной открытости, единения с силами земли и неба, ветра и покоя, смерти и рождения, пытался стать частью окружающего мира — чтобы и мир вошел в него и послушался его воли.
Последняя молитва была к богине Стратим — повелительнице всех птиц, на чью помощь он рассчитывал особо. Ей досталась и последняя горсть хлеба, брошенная под алтарный котел. Олег замолчал, дожидаясь ответа.
— Ни фи-га, — щелкнула языком Роксалана. — Олимп высоко, небеса далеко, Кракатау еще дальше. Похоже, не слышат тебя боги и не видят, нужно звонить по сотовому. То ли дело Урга, у нее при каждом камлании духи откликаются…
Воительница, прогуливаясь, вошла в запретный круг — но Середин, ради сохранения нужного настроя и продолжения обряда, не стал ни отвечать, ни прогонять ее в сторону.
— Отдайте силу мне, травы земные, отдайте силу мне, звери лесные, отдайте силу мне, люди чужие. Луна на убыль, ночь на рассвет, воля на сон. Отдайте мне думы свои, отдайте дела свои, отдайте надежды свои. Нет вам иного пути, кроме как к алтарю земному, сердцу живому, следу святому. Отныне, присно и на веки веков! — громко произнес он свою волю.
И ничего не произошло. Сухо потрескивали дрова в кострах, прятались за мелкими облачками звезды, презрительно квакали жабы в лесном болотце.
— Он сказал: чирик ку-ку, царствуй, лежа на боку! — прокомментировала девушка. — Факир был пьян, и фокус не удался. Говорила, с Ургой нужно посоветоваться. Она в магии понимает, она чего-нибудь придумает.
«Ну же, ну! — напряг всю свою волю Олег, отдавая приказ всем людям на много дней пути вокруг встать и прийти к алтарю, чтобы принести единую клятву. — Н-ну!»
Ничего.
— Времени уж, наверно, за полночь, — широко зевнула Роксалана. — Интересно, по здешним часам это какая палка? Пошли спать, Олежка? Будет новый день, новая пища. Утро вечера мудренее. Опять же обоз вот-вот подойти должен. Шаманку к работе привлечем. Я попророчить могу. Урга говорит, на мне любовь наяды и милость Уманмее. И глаза колдовские.
Напоминание про глаза стало последней каплей — ведун «сломался» и признал поражение. Всегда и во всем не может везти даже колдунам.
— Столько сил убил, чтоб меня волки съели! — поднялся Середин, отряхнул штаны. — Обидно. Видать, напутал что-то по памяти.
— И на старуху бывает проруха, — утешила его девушка. — Потом еще попробуешь.
И тут вдруг мир вокруг замер. Наступила мертвая тишина и недвижимость — перестали колебаться травины, окаменели в полете мошки, застыли языки пламени над кострами. Это длилось всего лишь краткое мгновение — и тут сразу со всех сторон в людей удалил плотный поток ветра, кинув их к алтарю. Кровавый пух, перемешиваясь с зерном, взметнулся вверх, закружился, стремительно выгорая золотыми искрами. Котел, словно паровозная труба, выдохнул облако пара, одновременно ярко полыхнули огнями обе свечи, соединившись через облачко в широкую ослепительную дугу.
— Вот она, полночь! — Олег отпихнул девушку, схватил с земли оброненное перо, вскинул вверх: — Лети, белый ворон, за чистое поле, за синее море, за крутые горы, за темные леса, за зыбучие болота. Ищи, белый кречет, мужей храбрых, людей верных, душой чистых, застань их сонных, возьми их теплых, садись на белую грудь, на ретивое сердце, на теплую печень и вложи им волю мою в душу. Чтобы не могли без меня ни пить, ни есть, ни гулять, ни пировать. Пусть я буду у них всегда на уме, а алтарь мой в сердце.
Ветер вырвал перо и мимо огненной дуги умчал в небо.
— Так все же ворон или кречет? — шепотом переспросила его девушка. — А еще мне понравилось: «Возьми их тепленькими». Классный совет. Что за чушь ты нес? Растерялся?
Олег сплюнул и ударил кулаком в ладонь:
— Вот ведь… Наперекосяк как пошло. Теперь не знаю, что и получится!
— Смотри-и!!! — испуганно присела Роксалана, прикрывая голову руками.
Ведун развернулся, обнажая меч — а перед ним, выпрыгнув прямо из разросшегося над котлом облака, бесшумно приземлился огромный, в полтора человеческих роста, белый остромордый волк. Тщательно обнюхав Середина, зверь сделал круг вокруг него, потом вокруг алтаря, вокруг костров — и могучими стремительными прыжками умчался во мрак.
— И что теперь? — шепотом спросила воительница.
— Ждать, — ответил Олег. — Дров под котлы подбросить и ждать. Можно — лежа на овчине. И накрывшись другой.
Поспать им и правда немного удалось. Но едва солнце разогнало утренний туман, как Середин услышал шаги и тут же поднялся. Удивленно крякнул:
— Ты, Ксандр? Что ты здесь делаешь?
— Меня привел волк, ведун, — остановился кормчий, не переступая кольца из стоящих на углях казанов. — Я проснулся оттого, что он лапы мне на грудь поставил. Сперва я решил, что он хочет меня загрызть. Но волк отошел к лестнице и оглянулся. Я понял, что это не сон и что он зовет меня за собой. Я пошел за волком, и он привел меня сюда. Разве ты не видел? Он вошел прямо вон под тот камень!
— Его послала сама земля, Ксандр, — приосанился Олег. — Оскудела она кровью и силой после войны и созывает четных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готов ли ты стать хозяином и верным слугой этой земле, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов, и в доказательство правдивости своих слов выпить это зелье, что сделает тебя частью обитающего здесь народа?
— Сие есть бесовское порождение, и клятва бесовская, — перекрестился кормчий. — Не стану я на этой земле селиться, у меня дом отчий есть, семья моя и вера христианская. Посему уеду я прочь при первой возможности, как меня ни проси.
— Я не заставляю тебя, Ксандр. Я даю тебе выбор.
— Он мне не нужен, ведун. — Кормчий по касательной миновал круг из семи котлов и отправился куда-то за соседнее поле.
— Все-таки облом, — щурясь на солнце, выползла из-под овчины девушка.
— Ерунда, первый блин всегда комом. Убирай тряпье, относи в сторону!
— А почему я должна делать женскую работу?! Сворачивать постель, наводи…
— Ладно, я уберу, — перебил ее Середин. — А ты пока подбрось дров, помешай зелье, разожги очаги, в которых после ночи углей не осталось, и поколи…
— Да ладно, ладно, не кипятись! Уберу, я сегодня добрая. Могу даже завтрак собрать, если ты скажешь, где у тебя жратва спрятана.
Олег остановился, почесал в затылке. Он предполагал, что возле алтаря придется провести несколько дней. Но, подумав о дровах, зелье, стоянке — про еду как-то забыл.
— Так я и знала! Вечно вы, мужики, на все готовое приходите. Ладно, схожу до города, истребую чего-нибудь.
Овчины она и вправду скрутила, отнесла к завалу из срубленного накануне кустарника, сделала спутнику ручкой. Середин, набрав поленьев из высокой кучи, прошелся вдоль котлов, подбрасывая по два-три в каждый очаг. Ему был нужен напиток горячий, но не кипящий.
За хлопотами прошло больше часа — и на дороге послышался топот. К алтарю неслись сразу четыре десятка кочевников. Все — из оставшихся следить за городом сотен. Олег приободрился, развернул плечи и замер спиной к камню. Молодые нукеры спешились, пробежали несколько шагов, сбавили ход, переглянулись.
— Мы пришли за волком, — высказался один, а еще четверо сразу вытянули руки: — Он нырнул туда!
— Его послала сама земля, достойные воители! — уже более уверенно произнес Олег. — Оскудела она кровью и силой после войны и созывает честных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готовы ли вы стать хозяевами и верными слугами этой земли, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов, и в доказательство правдивости своих слов выпить это зелье, что сделает вас частью обитающего здесь народа?
— У нас есть свой род, Приносящий добычу, — ответил смуглолицый нукер чуть больше двадцати лет на вид, с красивыми миндалевидными глазами. — Мы не откажемся от своих семей ради ничейной земли!
Он оглянулся на своих более молодых товарищей за поддержкой, но они не торопились отвергнуть предложение главы войска. Возможно, кроме миндалеглазого бойца, никто еще не успел обзавестись женами и детьми.
— Никто от вас не требует отказаться от отчего рода! — поспешно предупредил ведун. — Ведь уважение кровных уз по отцу еще не значит, что нужно забыть про родителей матери. Вы останетесь детьми своего рода. Но те, кто станет жить здесь, кто продолжит поход, должны объединиться, сделаться побратимами, а не сборищем чужаков, где каждая семья думает лишь о себе. Или все воины будут вместе, единым целым — или откажитесь от общего братства и уходите.
— Мы и так вместе, — не очень уверенно сообщил низкорослый безусый паренек.
— Поход продолжит только единое братство! — продолжал требовать свое Олег. — Где каждый будет сражаться друг за друга независимо от родства!
— Мы и так вместе, — повторил юный нукер. — Если в этом нужно поклясться, я готов. Мы все равно сражаемся одной ратью.
— Выпей в знак искренности своих слов! — Ведун вдруг испугался, что мальчишка передумает. И что вообще никто не согласится и весь его заумный план покатится в тартарары. И он — может, излишне скоро — протянул чашу с горячим питьем.
— Я согласен стать побратимом каждому участнику похода, — подтвердил нукер и решительно выпил. Олег зачерпнул еще пряного напитка из чаши, и уже самый старший из воинов протянул за ней руку:
— Раз так нужно для нового похода, то я согласен считать побратимом каждого, кто сражается со мной рядом!
— Я тоже! И я! — Плотина прорвалась, вступить в братство захотели разом все. Никакого подвоха никто из кочевников в таком требовании не замечал.
Чаша еще не обошла всех — а на дороге уже снова стучали копыта. К алтарю приближались сотни, охранявшие обоз. Оказывается, добыча, юрты, отары были уже совсем недалеко. Олег заторопился, и последние из новообращенных получили всего по паре глотков зелья — но зато Середин смог встретить очередной отряд, стоя перед алтарем.
— Волка послала сама земля, достойные воители! — не дожидаясь вопроса, провозгласил Олег. — Оскудела она кровью и силой после войны и созывает честных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готовы ли вы стать хозяевами и верными слугами этой земли, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов, и в доказательство правдивости своих слов выпить это зелье, что сделает вас частью обитающего здесь народа? Никто не требует от вас отказаться от отчего рода! Ведь уважение кровных уз по отцу еще не значит, что нужно забыть про родителей матери. Вы останетесь детьми своего рода. Но те, кто станет жить здесь, кто продолжит поход, должны объединиться, стать побратимами, а не сборищем чужаков, где каждая семья думает только о себе. Или все воины будут вместе, единым целым — или откажитесь от общего братства и уходите!
— Мы и так уже не первый месяц вместе, обид никто никому не чинил! — Опять среди сотен нашлись недовольные, но особого нежелания назвать боевых товарищей побратимами все же не возникало. Тем более после явленного землей и чародеем внушительного чуда — гигантского белого волка.
После возвращения сотен обратно к обозу наступило краткое затишье — Роксалана как раз успела привезти по миске солонины и квашеной капусты. Затем к алтарю пришли местные охотники: трое одетых в добротные меховые зипуны мужчин лет тридцати, чудом избежавших призыва в колдовские армии. Посовещавшись с четверть часа, зелье они все же выпили, поклявшись считать всех новых жителей Каима побратимами, — и неспешно отбыли обратно в лес.
— Что за отраву ты им наливаешь? — принюхалась к чаше девушка. — Небось, опять все только для мужиков?
— Обычный сбитень, пей, сколько хочешь.
— Зачем же ты… Если в этом питье ничего особенного нет?
— Чтобы наказания опасались. — Олег демонстративно отпил немного горячего пряного напитка. — Коли страха не будет, так и клятвы пустыми окажутся. Ляпнул и забыл. Теперь же все станут считать, что зелье за обман покарает.
— Жулик ты!
— Я чародей, Роксалана. Истинные чудеса всегда незаметны и непостижимы, как зачатие ребенка. Люди же любят восхищаться шумом и гамом, потеть от ужаса. Если маг хочет, чтобы его уважали, приходится давать смертным то, чего они хотят. Немножко меда, немного дыма, немного корицы — и целые народы сами себя запирают в тюрьмы собственного бессмысленного ужаса.
— Разве это хорошо?
— Разве мы говорим о добре или зле? — наколол на нож кусок солонины ведун. — Мы говорим о том, что все вы хотите дойти до Китая. А для этого нам нужны проводники. И нужно, чтобы никто из кочевников не попытался хаять степняков за то, что они другие, и чтобы сами степняки почувствовали себя своими для нашего народа, а не чужаками. Побратимы нынче — это почти что близкие родственники. Если все принесут клятву, никакой вражды не возникнет. Может, кто чего-то там в душе и подумает, но вслух никогда не скажет. Действия зелья испугается.
— Насаждаешь основы толерантности?
— А то, — не стал отпираться Середин. — Толерантность — это такое странное чувство, которое всегда и везде воспитывается исключительно насилием и запугиванием. Как, впрочем, и другие виды гуманизма. Но согласись, это делается исключительно ради общего блага. Правда?
— Тебе только адвокатом работать. Врешь и не краснеешь.
Середин на такое заявление вполне мог бы и обидеться — но тут на дороге показались еще с десяток всадников, и ему пришлось заняться обрядом. Причем безостановочно — воины из ближних городов, пастухи, редкие местные мужчины подходили непрерывно. Хорошо хоть, Роксалана не стала капризничать и помогла поддерживать огонь под котлами со сбитнем, доливала воду, бросала медовые шарики, а потом стала еще и подносить нукерам корцы с «зельем».
Большинство мужей, приведенных волком к алтарю, соглашались признать побратимство, некоторые все же уходили. Но такое случалось только среди каимцев. Вокруг алтаря медленно разрастался воинский лагерь — часть нукеров, принеся клятву, оставались на поле неподалеку, разводили костры. Пару раз они даже подходили с баранами и просили принести от их имени Волку жертву.
К вечеру именно сюда, к новому святилищу, добрался и обоз. Над зеленой травой одна за другой вырастали юрты. К тому часу, как невольницы с несколькими помощниками собрали походный дом Приносящего добычу, поток волчьих избранников иссяк, и Олег даже смог лечь за целых «две палки» до заката, чтобы хорошенько выспаться.
Новым днем к алтарю явился Чабык почти со всем воинством кочевников. Он безропотно выпил зелье, пообещав считать своих нукеров побратимами, велел выставить дозоры и самолично принял участие в наполнении казанов и зачерпывании сбитня для других.
Вместе со всеми прискакал и Любовод, издалека послушал речи ведуна — и, не привлекая внимания, тихо ушел в город.
На третий день число новообращенных заметно упало, на четвертый таковых оказалось всего семеро, и лишь пятым днем, незадолго до полудня, случилось столь ожидаемое ведуном чудо: на дороге появились четыре идущих отриконь всадника незнакомого облика. Они были так же смуглы, как и большинство кочевников, имели узкие глаза и чуть приплюснутый нос. Но вот одежда и оружие отличались разительно. Вместо привычных для горцев шапок — или округлых, или со свисающими назад и на уши теплыми меховыми лентами — эти воины укрывали головы войлочными треуголками, похожими на европейские времен Средневековья, столь любимые пиратами: острый конец вперед, закрученные поля справа и слева и развернутый меховой край, ниспадающий сзади на плечи. Их кафтаны на первый взгляд походили на пончо — такой же свободный покрой, такие же свисающие с плеч края мягкой ткани, заменяющие рукава. Вот только спереди они имели разрез и были украшены нашитыми на полы разноцветными лентами. Мало того, сбоку, прямо на кафтане, крепились внушительные косари. На крупах коней болтались совсем крохотные щиты, обтянутые толстой бычьей кожей, седла были с необычно низкой лукой, едва приподнятой над конской спиной.
Следуя за видимым только им зверем, степняки с опаской поглядывали на обширный ратный лагерь.
— Нас привел волк, — сообщил самый старший из них, лет тридцати. — Он ушел к тебе.
— Волка послала здешняя земля, храбрые воины! — завел Олег привычную речь. — Оскудела она кровью и силой после тяжких испытаний и созывает честных и храбрых людей поселиться на ее просторах. Готовы ли вы стать хозяевами и верными слугами этой земли, признать своими кровными братьями всех, кто откликнулся или откликнется на ее зов? Вы получите пастбища для скота, дома для зимних припасов, защиту от врагов.
— Мы благодарны за предложение дружбы, шаман, — приложил руку к груди степняк. — Дозволь нам недолго перемолвиться.
Степняки собрались в кружок, тихо пошуршали словами и почти сразу разошлись:
— Мы благодарны за предложение дружбы, шаман, и с радостью предложим нашу дружбу твоему народу, но мы желаем сохранить свое родство в своем племени.
Они не мешкая поднялись в седла и умчались, словно опасаясь погони.
Новые гости появились часа через два — и поведение их никак не отличалось от поведения первых степняков. Затем на дороге показались три повозки, запряженные быками. В отдалении крохотные всадники — видимо, мальчишки — приглядывали за стадом в полтора десятка рогатых коровьих голов и сотней овец. Обоз остановился в полуверсте от алтаря — как только путники заметили воинский лагерь. Вскоре вперед вынесся всадник, промчался по тракту стремительным галопом. Лицом степняк был почти черен, сухая кожа собралась в мелкие складочки, словно накануне из воина выпустили изрядное количество воздуха. Он спешился, быстрым движением спутал ноги коню, вынул косарь, опустил его на землю. Безоружным подошел ближе, глянул на алтарь, на Олега, на десятки юрт в поле и приложил руку к груди:
— Я пришел за волком, мудрый человек.
— Волка послала здешняя земля, — устало повторил ведун. — Она оскудела, ей нужны жители. Пастухи, пахари, ремесленники. Те, кто будет верен ей, а не далеким родичам, и всех соседей признает побратимами.
— И вы дадите нам пастбища? — неуверенно переспросил степняк.
— Да, — кивнул Олег. — Их здесь пока заметно больше, нежели скота.
— Я согласен!
Наверное, Середину в этот миг следовало ощутить радость: как-никак, среди побратимов появился первый степняк. Но на Олега вместо радости навалилась тоска. Он отлично понимал, что перед ним обычный бедняк. Не имеющий своей земли, крепкого рода, надежды на будущее, еле сводящий концы с концами. Для опустевшего Каима и такой работник сгодится — но пользы в организации похода от него не дождешься. Да и нукер из него явно не получится. Хорошим проводником мог быть только опытный нукер — знающий земли, стоянки, пустыни, умеющий спланировать долгий переход и ведающий трудности военной специфики. Однако умные, достойные воины были на счету у любого народа. Они не бедствовали, имели свои земли и стада… С какой стати бросать им привычный уклад и переходить под руку к чужакам? Любопытство могло погнать их вслед за волком — но никакая сила не заставит принести клятву неведомому народу.
Вдалеке над дорогой тем временем серым горбом вздыбилось и разрослось пыльное облако. Со стороны степи ехали новые гости, и число их, похоже, на этот раз было не маленьким. Олег увидел, как забеспокоился Чабык, как по его приказу поднялись в седла и умчались на юг три дозора по десятку нукеров. Сам воин, прихрамывая, направился к алтарю, через шаг с силой хлестая себя по колену плетью. Первый дозор вернулся как раз в тот момент, когда кочевник остановился рядом с камнем. Бездоспешный паренек, в одной рубахе и круглой шапке, подбитой горностаем, крикнул прямо с седла:
— Там возков с полсотни будет! И верховых никак втрое больше!
— Я соберу нукеров, посланник? — спросил разрешения Чабык.
— Они идут поклониться камню, — отрицательно покачал головой Олег. — Не стоит пугать гостей зря. Нас все равно больше.
Не прошло и минуты, как по дороге и по сторонам от нее плотной гурьбой промчались степняки. Взгляды их скользнули по близкому стойбищу неведомой армии, по камню, вперились в Олега. Гости стали спешиваться. Широкоплечий парень со вздернутым носом и выпяченной грудью, чем-то смахивающий на волнистого попугайчика, рывком обнажил косарь, вручил его ближнему из нукеров и решительно зашагал по уже изрядно натоптанной дорожке к алтарю. На новом пришельце был черный кафтан, расшитый звездами и кругами с разноцветными лучами, причем в центре каждого сверкала перламутровая бляшка, на голове красовалась новенькая шапка, украшенная двумя золотыми монетками, птичьей лапкой и ленточкой птичьего пуха. Красавчик был явно не из простых степных бродяжек и держался соответственно.
— Меня называют ханом Судибеем, незнакомец. Все мы башкорты и пришли сюда по зову белого волка. Знаешь ли ты, чего желал от нас этот прекрасный могучий зверь?
— Знаю, хан Судибей, — торжественно произнес Середин. — Его исторгла и послала за вами сама эта земля… — в бессчетный раз стал повторять придуманную для чародейства легенду ведун.
— Все эти нукеры пришли по зову волка и принесли клятву? — внимательно выслушав, указал в сторону лагеря гость.
— Да, — кивнул Середин.
— Принеся клятву, мы станем едиными побратимами? Равными среди равных? Пришедшие со мной нукеры — равными нукерам других земель, ханы степи — равными их ханам?
— Да, хан, — снова подтвердил Олег.
— Я поверил волку, когда он пришел за мной, я поверю ему и сейчас. Я согласен принести клятву и признаю своими побратимами всех башкортов, таких же, как и я. Раз мы выбрали общий путь, я готов идти по нему до конца! — Гость принял из рук Олега чашу и решительно выпил.
— Готовь пир, Чабык, к нашему порогу пришла радость, — не удержавшись, облегченно рассмеялся Середин. — У нас в степи нашлись братья! Наш дом — ваш дом. Ваша радость — наша радость.
Ведун зачерпнул из крайнего котла еще плошку сбитня — и спутники хана один за другим с готовностью начали принимать посвящение. Олег слушал и слушал клятвы — мысли же его в это время крутились вокруг нескольких мелочей, подмеченных в речи степняка: «Почему он не представился ханом, а сказал: „Меня называют ханом“? Почему не назвал нукеров своими, предпочтя выражение „пришедшие со мной“? Почему с такой гордостью напирал он на то, что они башкорты, „идущие за волком“, никак не помянув своего родового происхождения?»
Эти загадки Олег и попытался разрешить, когда побратимы, собравшиеся за длинным-длинным достарханом из расстеленных на земле ковров, успели осушить несколько пиал с кумысом и хорошенько подкрепиться курагой, мочеными яблоками и пловом: это чудесное блюдо позволяло не заострять внимания на старшинстве пирующих, их занятиях и родстве. Равное угощение предлагалось и бею, и хану, и колдуну. И Роксалане бы тоже общая доля досталась — но она куда-то пропала. Олег подозревал: с приездом общего обоза шаманка устроила девушке очередной грибной праздник, — но выяснять подробности пока не стал. Имелись дела поважнее.
— Я не видел твоей юрты, уважаемый хан, — осторожно спросил он, видя, что степняк уже немного расслабился и находится в благодушном настроении. — Неужели ты желаешь куда-то отъехать, не успев хорошо познакомиться с побратимами?
— У меня нет юрты, хан волка, — прихватил пальцами горсть еще теплого жирного риса Судибей. — Она осталась в кочевье у отца, так же как и юная жена моя, Нанила, и сын Унчук.
— Но ты привезешь ее сюда, на новую землю?
— Я попытаюсь, брат. Но не могу сказать об этом уверенно. — Ответы степняка оставались все столь же странно непонятными.
— Ты привел много храбрых молодых нукеров, хан. У иных в юртах жены, старики, дети. Отчего же ты забрал их с семьями, а сам отправился один?
— Они не из моего бывшего рода, — наконец выдавил хоть какое-то признание Судибей. — Мы встретились в пути. Наши юрты, наши воины — из разных краев степи. Когда те, кто идет за волком, встречались у водопоев или на переходах, они собирались вместе в своей цели. Кого-то догнали мы, кто-то догнал нас. Все мы башкорты, — опять напомнил он. — Идущие за волком.
Это было уже кое-что. Значит, по воле провидения многие нукеры и семьи, встретившиеся на дороге, объединились в один обоз. Разумно: полторы сотни воинов — это сила, вместе безопаснее, бок о бок с единомышленниками спокойнее. А поскольку чуть ли не все из разных племен, то волей-неволей имя для всех получается общее: башкорты. То, что Середин пытался сотворить с помощью колдовства, среди бескрайних трав получилось естественным образом. Степняки объединились, невзирая на разницу в происхождении и крови.
— Ты не доверяешь нам, уважаемый хан? — сделал вид, что обиделся Олег. — Ты опасаешься привезти сюда свою семью?
— Это не так! — разумеется, встревожился Судибей. Он не желал наносить обиды новым друзьям. — Мне не удалось забрать Нанилу и Унчука с собой. Отец не позволил. Это все наш глупый и злой шаман Хенвой, он назвал меня безумным, одержимым полуночными демонами.
У степняка невольно сжались кулаки.
— Отец не хотел тебя отпускать?
— Я третий сын, хан волка. Отца не сильно беспокоили мои желания. Но волк пришел ко всем, и многие нукеры пожелали узнать, куда он нас зовет. Те, кто стар и ленив, сказывали, что это наветы степных духов или чужих колдунов, желающих увести нас от наших пастбищ, молодые воины стремились ответить на призыв, узнать, чего желают духи степей. Ссоры не случилось бы, кабы отец послушал меня. И он хотел меня отпустить. Но тут вмешался этот старый трусливый Хенвой. Он убеждал старейшин и хана, что волчица рождена черными колдунами, что она принесет беду и ее призыву нельзя поддаваться. Отец привык верить Хенвою, он стал шаманом еще в годы его юности. Он запретил мне уходить, и мы повздорили. Шаман кричал, что в меня вселились духи, что я безумен и опасен. Отец велел отогнать к нему мои стада и отвести семью, дабы Хенвой очистил их от чародейства. Тогда я ушел за волком вместе с шестью самыми преданными нукерами. У них еще нет жен, они пасут только чужие стада. Они не испугались гнева хана и шаманства Хенвоя.
— Тяжело тебе пришлось, хан Судибей… — Олег намеренно продолжил называть парня званием, на деле принадлежащим его отцу. И не грозившим даже в перспективе — все же не старший сын и даже не второй.
— Всем таково довелось, — отпил кумыса Судибей. — На кого ни глянь из пришедших со мной — история едина. Старые пни вросли в землю, не желают перемен, не желают двигаться, не желают верить! Всех и каждого шаманы пугали колдовством, грозили проклятием, запрещали уходить. Отважились лишь самые смелые. Те, кому нечего было собирать, кто просто садился в седло и скакал за белым волком. Нас снарядилось со всей степи всего полторы сотни, и токмо двенадцать имеют юрты и родичей. Прочие пришли лишь с мечами.
— Но ведь это неправильно, когда шаман владеет чужими стадами, чужими юртами, держит в рабстве чужих жен и детей…
— Отец верит трусливому лжецу.
— И ты с этим смирился?
— Со всех кочевий рода отец способен собрать больше сотни нукеров, в нашем же становище воинов не менее трех десятков. Мне с ними не управиться.
— Но с сего дня ты наш побратим, хан Судибей, — повысил голос ведун. — Поможем нашему брату пятью сотнями нукеров, Чабык?
— Правда? — Впервые за весь день в голосе степняка прозвучала неуверенность.
— Ты наш брат, мы твои братья. Мы должны помогать друг другу. С тобой готовы пойти все, но нужно ли? Мыслю, пять сотен справятся. Провести же через степь пять сотен куда проще, чем тридцать.
— Я проведу хоть пятьдесят! — горячо похвастался Судибей… но Олег пока не стал ловить его на слове.

* * *

Они выступили на рассвете. Кочевникам, уже почти полгода находящимся в походе, долго собираться не пришлось: саблю — на пояс, щит и лук — на круп коня, барашка со спутанными ногами — на холку заводного, и рысью вперед. Олег с Чабыком шли во главе, однако в команды хана Судибея не вмешивались. И правильно сделали. Степняк вывел их точно к броду через Урал — чужеземцам, естественно, неизвестному, — провел по оврагу, после чего поднял на рысь. Промчавшись так где-то два часа и оставив позади больше десяти верст, степняк перешел на походный аллюр, потом на медленный шаг, а когда через полтора часа лошади полностью восстановили дыхание — в небольшой ложбинке обнаружился ручей, из которого можно было поить остывших скакунов без особого опасения. Примерно три часа лошадям дали спокойно попастись, перекинули седла на заводных, после чего сотни снова поднялись в стремя. Два часа спокойного шага — чтобы у насытившихся скакунов не случилось колик, — потом снова два часа скачки рысью, час шагом — и в сумерках всадники остановились на берегу мелкой речушки.
По оценке Олега, за день войско одолело километров восемьдесят — совсем неплохо даже для хорошо отдохнувших лошадей. А они совсем не выглядели уставшими. Вот что значит отличное знание местности и удобных стоянок! Такой проводник кочевникам очень и очень пригодился бы. Если, конечно, далекие от родного кочевья места он знает хотя бы вполовину так же хорошо, как здешние.
Новый день — и еще один точно такой же стремительный бросок.
— Завтра будем на месте, — предупредил вечером ведуна и Чабыка степняк. — Ровно в полдень. Нукерам надобно оружие проверить, дабы завтра не суетиться.
— Я предупрежу, — согласился старый кочевник.
— Спасибо вам, братья, — кивнул ханский сын и ушел к стайке «своих»: воинов, что пришли в Каим вместе с ним.
Судибей оказался человеком слова — новым днем, когда солнце поднялось в зенит, он перевел отряд на шаг, оглянулся на Чабыка:
— Готовьте копья, мы приближаемся.
— Я не люблю крови, — сказал ему Олег. — Надеюсь, ты помнишь, что это твое родное кочевье.
— Я уже знаю про твою доброту, Приносящий добычу, — кивнул степняк. — Я тоже не желаю смерти отцу и братьям. Но сейчас… Кумсай, Темир и Шелис знают, где отец расставляет дозорных. Они пойдут вперед и освободят нам путь. Прошу тебя, хан волка, пройди с сотней вправо до тропы, по ней влево до слепого камня и дожидайся крика филина. По этому знаку поверни влево и остановись на краю кочевья. Ты, уважаемый Чабык, проведи две сотни вдоль ручья, пока не увидишь перекат. По крику филина поверни вправо. Сотню нужно отправить с Ельтаем, чтобы отогнали мои стада. Остальных воинов я проведу кругом.
— Филины-то днем не кричат, — напомнил Олег.
— Зато нас не запутает настоящий крик птицы, если условиться про кречета или сауйму. — Ханский сын немного выждал, глядя то в небо, то под копыта, решился: — Пора! Они уже успели.
Олег кивнул и, тронув пятками коня, обогнул пологий взгорок. За ним и вправду обнаружилась узкая глинистая тропка. Ведун потянул левый повод, ленивым шагом проехал до камня, на макушке которого была выемка с белым вкраплением — ни дать ни взять, бельмо на глазу. Олег остановился, вынул копье из седельной петли, оглянулся на длинную цепочку нукеров. Те один за другим последовали его примеру. Потянулось томительное ожидание. Наконец над залитой ослепительным светом степью низко и тоскливо ухнул филин. Середин послал скакуна вперед, промчался рысью две сотни шагов, вылетая на гребень взгорка, и осадил коня.
Кочевье устроилось в очень удобной долинке между холмиками: ветра сюда не задували, посторонний глаз не замечал, а ручей в полтора шага шириной сам приносил к людскому порогу сколько угодно чистой прохладной воды. Но сейчас, когда на гребнях этих взгорков со всех сторон внезапно выросло огромное количество всадников с тяжелыми боевыми копьями, степняки уже не считали свой дом столь уютным и безопасным. Там, внизу, между девятью юртами, накрытыми поверх войлочных кошм какими-то яркими разноцветными тканями, метались женщины, хватая детей и унося в хрупкие передвижные жилища. Можно подумать, эти строения из прутьев и реек способны защитить от какой-то опасности! Между привязями прыгали несколько псов, бестолково лая во все стороны, с кудахтаньем носились курицы, бегали мужчины, хватая все, что могло заменить оружие. Из-под пологов выскакивали нукеры с луками и пиками — но таких в селении было катастрофически мало. Шесть или семь годных хоть на что-то бойцов. А посреди всей этой суеты стояли три недавно остриженных барана и лениво посасывали воду из ручья. Явно отобранные на убой, сейчас они, словно живой укор людям разумным, ставили себя выше паники.
— Не бойся, отец! — выехал на два шага из строя конницы юный Судибей. — Я не собираюсь разорять детского гнезда. Я пришел лишь затем, чтобы забрать свое.
Дальнюю юрту обогнул, тяжело опираясь на посох, темный нескладный субъект в волчьей шкуре, опоясанный веревкой, с овальной костяной блямбой поверх черной тюбетейки на макушке. Он пригляделся, вытянув голову на тощей длинной шее, двумя руками приподнял посох и ударил им в землю:
— Ты видишь, хан, он привел чужаков на нашу землю! Он безумен, он одержим духами! Его нельзя отпускать.
— Не тебе, выжившей из ума крысе, говорить о безумии! — поднялся в стременах Судибей. — Он погубит твой род, отец. Если не хочешь гибели нашему племени, ты должен вырвать у него челюсть и отрезать язык! Бояться нужно не меня, бояться нужно его! Я же всего лишь заберу свое. Заберу стада, в которых пасется мой скот, заберу отары, в которых есть мои овцы, заберу своих детей и свое добро. Посему будь осмотрителен, отец. Не ошибись. У тебя не так много воинов, чтобы они умерли по наущению вороватого лжеца! Не мешай мне, отец, и тогда никто не погибнет. Я всего лишь забираю свое.
«В третий раз, — отметил Олег. — Третий раз поминает, что берет свое, а не чужое. С таким нахрапом чистой правды не говорят».
— Ты будешь проклят! — громко заревел шаман, ударяя посохом в землю. — Проклинаю! Не будет отныне тебе дороги к родным кочевьям, к родным колодцам, к родным пастбищам! Проклинаю! Не ходить тебе по земле, не видеть света, не дышать ветром. Страж степей покарает предателя, страж степей принесет мое слово, страж степей высосет твои глаза, разорвет твой живот, раскидает твои косточки! Проклинаю!
— Вот, елы-палы! — Ведун запоздало вспомнил, что не взял никаких амулетов, защищающих от сглаза, порчи или иных магических воздействий. Расслабился за последние годы.
— Лягушек в ручье пугай, лживый байбак! — посоветовал ему сын хана. Между этими двумя явно имелись какие-то свои особые, неизвестные посторонним, счеты.
По рядам нукеров пробежал смешок — уж на кого-кого, а на байбака тощий шаман походил меньше всего.
— Проклинаю! Всех проклинаю! — Хенвой вскинул посох и повел им по кругу, как стволом пулемета. Грохот выстрелов заменяло злое рычание.
Степняки тем временем успели выстроить некое подобие обороны: в проходы между юртами загнали лошадей, еще в двух местах опрокинули повозки и засели за ними, выставив копья, разложив пучки стрел и приготовив луки. Судибей, опять привстав на стременах, посмотрел куда-то влево и опустился в седло.
— Прощай, отец! Надеюсь, твои сыновья смогут стать достойными ханами.
Он развернул коня и поскакал за холм. Остальные воины братства «идущих за волком» двинулись следом. Олег успел заметить в той стороне, куда смотрел Судибей, слабый дымок. То ли от костра, то ли от только-только начинающегося пожара.
Пробравшись старым путем, кочевники слились в единый отряд и перешли на рысь.
— Повернем влево, за Мокрую Плешь! — предупредил степняк. — Там еще стада, которые нужно забрать. И погоню со следа собьем, пусть по кругу ходит.
Против перспективы прихватить еще какие-то стада никто из нукеров не возражал. Олег же, пристроившись стремя в стремя к сыну хана, поинтересовался:
— Откуда дым?
— Я не мог забрать юрту, — с сожалением вздохнул тот. — Без повозок ее не увезти. А с обозом мы слишком медленно пойдем — могут догнать, перехватить. Приказал сжечь. Так меньше риска.
— Не жалко?
— Жалко, — признал степняк. — Но я возместил потерю табуном шамана, будь он проклят.
— Он разозлится.
— Пускай. Может, хоть лопнет от злости!
Мчавшиеся на рысях скакуны всего за десять минут одолели две версты и оказались в виду пастбища. Кочевники без команды стали разворачиваться в загонную цепь, чтобы собрать разбредшихся коров в одно стадо и погнать перед собой. Уж что-то, а со скотом они обращаться умели. Сторожившие хозяйское добро пастухи вскочили и замерли, с тоской ожидая судьбы: поднимать три копья против четырех сотен смысла все равно не имело. Это их и спасло. Воины уже давно не попадали в сечу, не теряли друзей, не пьянели от крови и не сатанели от ненависти. А потому лишь прокатились волной через костер, пропустив степняков между собой. Настроения убивать у них не было.
Сотни прошли еще несколько верст по пастбищам, миновали ручей, сократили шаг и спустя еще пару часов остановились у того же ручья, но уже заметно ниже по течению. Напоив добычу и лошадей, они неторопливо двинулись дальше, чтобы уже в полной темноте расположиться на ночлег в уютной ложбинке. Отсюда выступили еще до рассвета и после полудня нагнали сотню, что вела на север табун примерно в две сотни голов, причем каждая лошадь оказалась навьючена тремя-четырьмя овцами. Степняки явно знали толк в правилах разграбления себе подобных. Здесь Судибей наконец-то обнял жену, на взгляд Олега показавшуюся не старше семиклассницы, поцеловал замотанного в платки малыша.
В сумерках «идущие за волком» миновали брод и тут же остановились, чтобы отвязать баранов: такой способ путешествия не шел на пользу ни лошадям, ни грузу. Возле брода выставили усиленные дозоры с луками — три смены по полсотни воинов. Но покоя воинов никто не потревожил. То ли отец и вправду отпустил «забравшего свое» сына, то ли просто не успел собрать силы для погони. Двумя десятками преследовать все равно бессмысленно, а собрать всех мужчин с дальних кочевий — это сколько времени пройдет!
Наконец последний переход — и все пять сотен вместе с добычей прибыли в лагерь возле Птуха еще до того, как под котлами загорелись первые костры.
— Сноу! Борд! Коня примите! — спешиваясь, крикнул Середин и уже в который раз усомнился, что имена подаренных в его отсутствие невольниц были такими от рождения. Девочки выбегать не торопились. Олег сам отпустил подпруги, снял седло. Выждал еще чуть-чуть, потом вошел внутрь.
Четыре женщины спали крестиком, голова к голове: две невольницы и Роксалана — в белых длинных рубахах, страшное чудовище с зубами на лбу и черными глазами — в неизменном сальном и вонючем балахоне из мягкого войлока. Старая ведьма почивала, совершенно не чуя подступающей опасности.
— Вот и тебя грибной супчик наконец-то подвел, — прошептал Олег, кладя руку на рукоять сабли, подкрался ближе…
Однако рубить или колоть спящую беззащитную женщину, будь она хоть трижды наркоманка и дважды карга, рука все-таки не поднялась. Душе хотелось чего-нибудь более злобного, но не кровавого. Поэтому он отступил ко входу, зачерпнул из бочки холодного пенистого кумыса, вернулся назад, занес чашу над жертвой… Тут глаза шаманки открылись, и она четко произнесла:
— На тебе проклятие, слуга пророчицы. Берегись! — И тут же поддала миску снизу.
Чаша подлетела вверх, вслед за ней невольно поднялся взгляд Середина — а когда опустился, Урги на месте уже, разумеется, не было. Все, что успел сделать ведун, так это поймать уже наполовину пустую емкость. Остатки прокисшего кобыльего молока выплеснулись на лицо Сноу. Или Борд — Середин пока так и не научился их различать. Девочка вскрикнула, села, протерла залепленные глаза.
— С добрым утром, милая. — Олег допил остатки кумыса. — Сходи, напои коня. Заодно и умоешься.

Страж степей

Конечно, можно провозгласить себя цивилизованным человеком и не верить суевериям, но вольно или невольно мы подчиняемся этим страхам. Они сидят в подсознании каждого на уровне генетической памяти. …Это очень напоминает обряд «туган жерге аунату» (обваливание в родной земле), который до сих пор не забыт: человека, после долгого отсутствия вернувшегося из зарубежья, катают по земле. Считается, что таким образом Мать-земля (Жер-ана) дает почувствовать, напоминает своему ребенку дух Родины. При этом самая старая женщина говорит: «Не забывай, что ты родился на этой земле, выполняй свой сыновний долг!»
Аскар УМАРОВ

Судьба кочевника похожа на велосипед: только остановишься — сразу упадешь. Олег, волею судьбы оказавшийся скотовладельцем, должен был постоянно думать об одном и том же: о траве. Обширные земли вокруг Птуха, почти не тронутые горожанами после ухода колдунов, тоже оказались конечными. Лошади и овцы немалой армии выщипали их всего за неделю. А уж после появления еще почти тысячи голов разномастной животины, взятой в кочевье Судибея, стада пришлось отогнать на пять верст к югу. Но это была лишь полумера. Живое богатство двигалось все дальше и дальше, пусть и со скоростью черепахи, а значит — уже через пару дней могло оказаться на берегу Урала. Нужно было или уводить его в новые места, или разбивать на небольшие стада, с которыми легче управляться отдельным семьям — и рассыпаться в стороны, дабы осесть в трех-четырех переходах друг от друга, поставить юрту и спокойно выжидать, пока овцы и коровы лениво слоняются по выбранному для хозяина пастбищу.
Воины расходиться не хотели. Одни еще не получили своей доли от добычи, другие не имели права даже на это. А потому путь для собравшейся армии был только один…
— Конному до Стены можно пройти за месяц, — с легкостью объяснил Судибей, когда на пиру по случаю успешного набега Олег словно ненароком задал ему этот вопрос. — Но это коли у хана небольшая свита и никакого груза. Только припасы да заводных в достатке. Идти сотней или двумя — втрое дольше получится. Много воинов, много припасов. Заводными не обойдешься да много и не возьмешь — траву съедят. Обоз придется собирать.
— А коли сотен не две, а тридцать, тогда как? — уже прямо задал вопрос ведун.
— Тридцать? — в задумчивости откинул назад голову ханский сын. — Плохо, коли тридцать. Тридцать из колодца не напоить. Они и родник любой осушат, и озера дождевые малые. Да еще обоз… Дрова нужны, юрты. Мало ли… Непогода застанет, али отдохнуть понадобится. Тут уж все равно, а путь долгий.
— Нешто непроходима степь для храбрых воинов? — не удержался староста Бий-Султун и подлил хану кумыса.
— Таким числом един путь выходит — вдоль реки, — развел руками степняк. — Через наше кочевье к Ильмяку, там на Тохтыш. За ними два, а то и три сухих перехода выпадет, до потом озеро Жульер будет. Оно не пересыхает, родниковое. Там в долине озер изрядно, Тараз по порубежью обойти можно, дабы в сечу не вступать. Город там стоит в долине. Зело большой — стены высокие, воинов несчитано. Там меча обнажать не стоит. Опосля опять к реке выйдем, и по ней — до Белого моря. Его закатной стороной обходят обязательно, на востоке вода ядовита. Горы там ужо, непривычно. Зато от моря Или течет, и долина широкая. Из той долины в соседнюю перевалить, а там и до Стены недалече. Но тут меньше четырех месяцев никак не получится. И то коли повезет.
— А со скотом? — внутренне сжавшись, задал последний вопрос ведун.
— Тут уж разницы нет, хан волка, — с наслаждением выпил кумыс степняк. — По рекам воды хватит. Токмо с выпасом тяжко выйдет. Прямо гнать — так падет скотина, травы не хватит. Петлями придется идти. Менять их. Одних от воды отводить, других к воде. Через день менять. Разводить широко надобно, дабы всем пастбища хватило. Большие зело концы выйдут, тяжелые.
— Еще и охранять как-то, — согласно кивнул Середин. — Плечо большое, от края до края день скакать придется. Коли с одной стороны кто нападет, с другой никто и не узнает.
— Нет, не так делать надобно, — замотал головой Судибей. — У стад и впереди дозоры малые выпускаются, дабы издалека опасность заметить и знак подать. Хоть сырым дымом от факела. Ан сотни кулаком собранным показывать. Кочевья тамошние известны, путь-то торный. Заворачивать надобно в кочевья да упреждать, что с миром мимо пройдем. Пастбища мы им, знамо, потравим. Но коли знать будут, какая сила у нас, противиться али пакостить не посмеют: мы же вернемся да за обиду сквитаемся. К чему им такой разор? Свою кровушку терять — это не чужую лить. Никому не по нраву.
— Коли путь ведом, так и тянуть ни к чему. — Уважаемый Бий-Султун неожиданно вспомнил, что он тут староста, а потому может считаться головой всего войска. — Завтра же и выступим.
— Никто не против? — все же усомнился Олег.
Но ни у кого из собравшихся старейшин и сотников: Бий-Атила, Бий-Юсута, Чабыка, самого хана Судибея — ни у кого никаких возражений не возникло. Кочевники привыкли быстро собираться в путь. Особенно — когда пастбища уже оскудевают.
— Значит, завтра, — махнул рукой Середин.
Слова, услышанные от старой шаманки в день возвращения, зацепились за сознание ведуна царапучей занозой, наложившись на воспоминание о «пулеметном» проклятии обобранного до нитки Хенвоя. Очень хотелось Олегу походить несколько дней по перелескам, лугам, болотцам, собирая всякие мелочи, которые после умелой обработки превращаются в зелья и амулеты. Но, похоже, не судьба.
— Ладно, раз так — обойдемся рябиной. Авось, не подведет.
Мало кто знает, что рябина создана природой как лучшее оружие в борьбе с магией. Если сорвать веточку, подвесить ее над входной дверью своего дома или спрятать под порог, наговорив: «Лежи, рябина красная, привечай всякого гостя доброго, поминай гостя злого, не пускай гостя неживого. Водой живой дом отмой, слово мертвое себе забери», — то ветка станет всасывать все порчи и сглазы, направленные против дома и его обитателей. Но самое главное, если знать своего врага, то эту ветку спустя пару месяцев можно нашептать: «Прими отдарок за свой подарок. Что мне принесла, тому сама порадуйся», — и подбросить ему. Очень полезно возвращать колдунам заклинания, коими они одаряют других людей. Сделал добро — живи долго и счастливо, нагадил — твои проблемы, кушай и радуйся.
До дома Олегу было еще очень далеко, но даже просто подвешенная на узду или прицепленная к вороту рябиновая веточка вполне способна впитать воздействие дурного глаза или слабого проклятия. От сильного же все равно ни один амулет не убережет.
Сначала в поход отправились дозоры, умчавшиеся вперед и в стороны почти на десять верст. Следом через брод не торопясь пошли верховые сотни кочевников — первым, разумеется, Олег, чье почетное звание Приносящего добычу гарантировало ему главенство при любых переменах. Далее двигался хан Судибей, не отрывавший взгляда от Роксаланы — с мечом и косарем на боку, с щитом на крупе коня, одетой в сверкающий нагрудник и островерхий шлем, бармицу которого заменяли ее собственные длинные, густые волосы, собранные в три плотных хвостика, что спасали шею от скользящих ударов сзади. Выкованная Олегом кираса весьма достоверно повторяла формы тела, не оставляя сомнений в половой принадлежности воительницы. Сказок про амазонок степняк явно не читал, а потому даже в бреду не мог себе представить женщину с оружием.
К счастью, у ханского сына хватало ума молчать — иначе он рисковал очень быстро узнать, отчего кочевники так уважают спутницу ведуна, сторонясь ее на всякий случай.
Но узнал бы уже посмертно…
— Как же это ты решилась в седло подняться, моя красавица? — поинтересовался Олег. — Как тебя шаманка отпустила? Кому теперь она свои поганки скармливать станет?
— Грибы прозрения кончились, — не приняла ерничества Роксалана. — Урга говорит, они растут только в горах.
Ей было слишком тоскливо, чтобы шутить на эту тему.
— О великие боги, какое несчастье! — засмеялся Середин. — Как же теперь она сможет говорить со своей незабвенной небесной Уманмеей?
— Она научила меня открывать душу, — ответила девушка. — Урга говорит, что скоро я смогу делать это сама в любой момент. Но пока без гриба прозрения получается плохо.
— Смотри, чтобы пыли и жухлых листьев в открытую форточку не нанесло, — с серьезной миной посоветовал ведун. — С пылесосом потом намучишься.
Шамшер радостно прошелестел в ножнах и со звоном ударился о вскинутый Олегом клинок, всего нескольких сантиметров не достав до горла. Слева всхрапнул конь — Судибей шарахнулся в сторону, едва не порвав ему поводьями губы.
— Ты тупой, бесчувственный чурбан! — зарычала Роксалана. — Ты дерево! Ты кувалда! Ты чурка! Нет, ты копр! Железный безмозглый копр! С тобой, как с человеком — а ты! Ничего, Урга все видит, все слышит! Она рядом, но только невидима! Она отомстит.
— Скажи ей, пусть будет осторожна, — отвел от себя чужой клинок Олег. — Рядом со мной едут два бронетранспортера, тоже невидимых. Как бы гусеницей не придавили.
— Ты фашист! Тупой, безмозглый фашист!
— Шовинист, — поправил ее Середин.
— Ну шовинист, — согласилась Роксалана, пряча меч. — Какая разница? Урга в будущее смотреть умеет, невидимой становиться, травы всякие знает. А ты только гавкать способен да железкой махать.
— Да, я помню, — кивнул ведун, — «гнев небес обрушится безногой лошадью». Это часом не она?
Он указал вперед, на покосившийся шест, украшенный выбеленной конской черепушкой.
— Сам дурак! Это было откровение богини! Если пропитые мужские мозги не способны узреть истину, то их нужно вытряхнуть, а башку набить соломой! В сотню раз умнее станешь!
— Раньше его тут не было, — пропустил ее реплику мимо ушей Олег. — Хан, посмотри туда! Откуда взялся этот кол? Мы ведь прошлый раз этим путем шли, правда?
— Этим, хан волка, — подтвердил Судибей. — Вестимо, Хенвой балует. Напугать хочет.
— Ему это удается… — Ведун отвернул в сторону от воинской колонны, спешился, скинул со спины заводного скакуна тюк, достал самолично кованную во время пути вверх по Белой байдану. Несмотря на жару, натянул поверх войлочного поддоспешника толстый стеганый, накинул шелестящую кольчугу, опоясался, вместо шапки надел тюбетейку и шлем. Собрал узлы, поднялся обратно в седло.
Пока он одевался, мимо прошли все двадцать сотен кочевников, и теперь из горловины оврага за бродом выбирались коровы. Крупная скотина, как известно, обкусывает траву заметно выше, чем овцы, и поэтому ее всегда гонят первой. Овцам после быков и лошадей еще есть что покушать, а вот коровам и коням после овец — нет. За стадами на эту сторону должен был перебраться обоз, а затем оставшиеся десять сотен, упреждающие возможное нападение со спины.
Долгая история. Пока походная колонна соберется — полдня пройдет. Самое время подумать о привале.
Олег пришпорил коня, обгоняя бредущие сотни, и уже через полчаса занял свое место возле скучающей Роксаланы. За время скачки он успел насчитать почти три десятка кольев с конскими черепами. Причем теперь они стояли уже и по правую сторону от тракта.
— Никак, к сече готовишься, хан волка? — удивился преображению ведуна Судибей. — Поверь мне, округ на месяц пути нет рода, способного собрать войска хотя бы в одну пятую от нашего числом.
— К тяжести брони привыкаю, — ответил Олег. — Дабы в драке на плечи сильно не давила.
Степняк кивнул, привстал на стременах, оглядываясь. Сам воин, он понимал разумность такого решения. Вот только большинству кочевников привыкать было не к чему. Разве только к стеганым халатам, набитым конским волосом, да к кожаным панцирям, что порой до боли напоминали любимые мотоциклистами «косухи» с глубоким запахом на груди. Олег же, наклонившись вперед, оборвал с уздечки засохшие до хруста рябиновые веточки, отбросил в сторону. Они уже ничего не могли в себя впитать. И то, как стремительно простенький природный оберег пришел в негодность, означало, что вокруг творится нечто зловещее и магическое.
Путники перевалили очередной взгорок, ведун хмыкнул: он узнал место первого привала, удобный водопой на ручье. Но теперь по ту сторону долины широким частоколом стояли шесты с лошадиными черепами.
— Не лень же людям было! — удивилась Роксалана. — Их же там не меньше пятидесяти.
— У кочевников лошадей много, и каждая не вечна. Черепов здесь навалом.
— Привал! — скомандовал хан Судибей. — Будем ждать, пока скот и обоз догонят.
Это означало — на ночлег. Пока обширные стада и многочисленные телеги просочатся сквозь узкое горлышко брода, минует много часов. Да еще сколько времени понадобится, чтобы до водопоя дойти.
— Итого максимум десять верст, — сделал удручающий вывод ведун. — Нагулялись.
Впрочем, дальше, когда путники смогут вместо тонкой ниточки развернуться в широкую ленту, все будет проще и быстрее.
— Вроде погода портится, — подняв голову, наморщилась Роксалана. — С утра ясно было, а теперь облака набежали.
— Вот и хорошо, — ответил Олег, которому в толстом доспехе было невыносимо жарко. — Тенек сейчас пригодится.
Нукеры расседлывали скакунов, вели их к ручью. Середин последовал общему примеру, а пару минут спустя — и его спутница. На берегу толкнула локтем в бок:
— Смотри!
— Куда?
— Облака какие плотные собрались.
— Ты никогда туч не видела?
— Нет, ты посмотри! Вокруг по всему горизонту чисто и ясно, а здесь темно, как в аварийном лифте.
— Микроклимат такой, бывает, — без прежней уверенности ответил Середин. Теперь ему и самому перестало нравиться происходящее. Особенно после высыхания рябиновых оберегов. Вот только чего бояться? Порча станет мучить чужаков дождем? Так нукеры потерпят, не впервой.
Облака чернели на глазах. Кочевники тоже задрали головы и с тревогой перекрикивались. Некоторые запрыгивали на лошадей, прямо без седел, пытались отъехать в сторону. Вот только куда денешься? Степь везде одинакова: трава и пологие холмики.
— Вот нечистая сила! — сплюнул Олег.
— Что? На тебя капнуло?
— Кочевники… Я знаю, они очень боятся гроз. Говорят, в грозу они даже с поля боя нередко удирали.
— А-а, — презрительно хмыкнула Роксалана. — Что возьмешь, дикари…
Тучи затрещали, разрываясь, и вниз плотной завесой обрушился дождь. Тут же несколько раз сверкнули молнии. Воины бессмысленно заметались, напоминая кошек на крыше горящего дома.
— Все вы, мужики, такие, — довольная удачным примером, указала феминистка. — Храбрецы лишь, пока не цыкнешь на вас погромче.
Небеса загрохотали так, что заложило уши, степь наполнилась светом молний.
— Не отходи никуда! Молнии в низину не попадут! По холмам бить станут! — напомнила школьный курс девушка и успокаивающе погладила по морде тревожно фыркающую кобылку.
Словно подтверждая ее слова, несколько желтых ослепительных разрядов врезались в холм за ручьем. Земля аж подпрыгнула, слетевшие с шестов черепа покатились вниз. Еще разряд, еще, еще один. Грохот не останавливался ни на миг, черепа в невероятном количестве неслись к воде, нукеры кричали и падали в мокрую траву, закрывая головы руками, лошади скакали из стороны в сторону, только чудом не затаптывая людей.
— Мама…
— Что?! — переспросил Олег, пытаясь перекричать грохот.
Роксалана не ответила. По ее бледному, как снег, лицу, стекали потоки воды, расширенными глазами она смотрела прямо перед собой. Ведун повернулся и тоже застыл. Там, среди вздыбленных от ударов дождя волн и груды лошадиных черепов поднималось нечто… Нечто белое, громадное и непостижимое. Десяток ног, сходящихся к центру, — и никакого туловища, ни головы, ни хвоста. Оно поднялось рывком, на высоту в три человеческих роста — мокрое, суставчатое, невероятное. Лошадиные черепа, вцепившиеся зубами в затылки друг другу, образовывали многометровые изогнутые лапы, гнущиеся во всех направлениях. И… И больше ничего.
— Страж степей! — заорал кто-то из воинов.
Чудище метнулось к нему, одна из лап приподнялась, вытянулась, и лошадиная пасть сомкнулась у несчастного на затылке. Крик оборвался, брызнула кровь. Монстр стряхнул мертвое тело в сторону, отбежал немного. Череп, который всего миг назад Середин принял за голову, опустился вниз, снова становясь лапой, зато в разных частях страшилища одновременно вскинулись другие конечности, чтобы вцепиться в ноги, руки, головы сразу нескольких нукеров.
— А-а-а-а! Сюда! — рванул меч ведун, но злобная череда громовых раскатов заглушила его крик.
Олег промчался несколько шагов, рубанул ближнюю ногу монстра, выламывая челюсть нижнего черепа-сустава, потом того, что выше, увернулся от ударившей вниз конечности, разрубил средний из черепов, подскочил к третьей лапе, но завершить замаха не смог: в плечо вцепилась мертвая пасть. Вцепилась с такой силой, что, не будь на Середине кольчуги и четырех слоев подстежки, наверняка откусила бы руку. Взлетев в воздух, ведун увидел с высоты птичьего полета расползающихся кочевников, не помышляющих о сопротивлении, скачущих коней, с седлами и без, разбегающиеся стада. Потом его стряхнули, как прилипшего к рукаву муравья, и он мучительно долго летел, растопырив руки и ноги.
Навстречу метнулся склон, ударив в грудь с такой силой, что перехватило дыхание, Олег по инерции проскользил вниз к ручью еще с десяток шагов, макнулся лицом в воду. Влага освежила — ведун поднялся на колено, но перевести дыхание не смог. Там, под серединой Стража степей, которую никак нельзя было назвать брюхом, отчаянно крутилась Роксалана, уворачиваясь от ударов и укусов и стремительно жаля сама. Ее колдовской шамшер, откованный Олегом из плоти горного демона, рассекал черепушки на куски с такой легкостью, словно те были слеплены из пережженной глины.
Середин, стиснув зубы, кинулся на помощь. Директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» крутанулась, припав к земле, одновременно и уходя от удара, и рассекая две ближние лапы… И тут случилось невероятное. Монстр качнулся, теряя равновесие — и рассыпался на составляющие костяшки.
— А-а-а-а! — в восторге вскинула руки девушка, подпрыгивая на месте. — Да! Да! Да!
Небо откликнулось стремительной серией разрядов, наполнило степь грохотом — куча снова зашевелилась и стала вырастать многоногим безголовым чудищем, пусть теперь и заметно меньшего роста. И Олега обожгло: в памяти пронеслись слезы пьяной от грибного наркотика Роксаланы, ее слова: «Я видела, видела! Небеса огненным гневом пошлют на тебя степную безногую лошадь смерти!»
Небеса!!!
Он замедлил шаг и спешно воззвал:
— Великий Похвист, повелитель бурь! Умоляю тебя, отведи гнев твой от сего места! Унеси тучи си за край неба, забери громы за край света, пролей лишь небесные слезы!
Похвист не отзывался. Как-никак не он, а прекрасная Мара была покровителем ведуна. С хозяином бурь Середин никогда не говорил, не приносил ему жертв, не возносил благодарности. С чего старику откликаться?
Роксалана уже приняла на клинок первый удар, поднырнула, рассекла чудищу ногу, крутанулась, уходя вбок и закрываясь сразу со всех сторон. Олег сосредоточился, вспоминая уроки Ворона по разгону туч, вскинул руку и послал с нее ввысь тонкую серебряную нить того внутреннего напряжения, что обычно называется «жизненной силой». Грозовые тучи не выдержали нападения, над чудищем стремительно образовалась голубая промоина. Страж степей ощутимо замедлил движения, словно двигался в густом малиновом желе. Между тем ловкая девушка быстро-быстро рассекла черепушки посередине лап, магический враг начал валиться — и тут гроза разразилась десятками разрядов по краю. Чудовище, как подстегнутое плетью, отскочило в сторону, рассыпалось и снова поднялось, уменьшив число ног, но сохранив прежнюю высоту. Оно опять устремилось к воительнице. Молнии, рушащиеся вокруг, образовали плотный светящийся забор вокруг водопоя. Передние лапы-головы поднялись, готовясь напасть сразу справа, слева и сверху.
— Проклятие! — Олег понял, что девушка не управится, кинулся на помощь, рубанув одну ногу мечом, а под вторую подставив спину: скользящий удар байдана должна была выдержать. Пинок пришелся меж лопаток, выбив искры из глаз ведуна и отшвырнув его в сторону. Середин прокатился шагов пять, опрокинулся на спину и увидел, как Роксалана разрубает очередной черепок, но ей точно на голову опускается распахнутая пасть другой ноги чудовища. — Не-е-ет!
Он выпростал руку, словно надеясь, что дотянется до чудища, вскочил, никак уже не успевая — и тут тень между лапами неожиданно уплотнилась, прорисовываясь в волчий малахай и мокрый насквозь чапан, мелькнул посох, и точный сильный удар отделил крайний череп смертоносной ноги. Роксалана даже не заметила опасности, а шаманка начала было растворяться в тени — но не успела. Почуяв опасного врага, Страж степи взмахнул лапой и выбил Ургу из-под себя, словно тряпочный куль. Побежал следом, вскинул сразу две ноги, чтобы добить — но тут уже подоспел Середин, широким взмахом отвернув их в стороны, а Роксалана в тот же момент перебила сразу две конечности со своей стороны. Монстр потерял равновесие, перевалился через голову ведуна, но не покатился вниз к ручью, а рассыпался грудой. Шаманка вскинула руку с зажатым амулетом из сплетенных ремней с камнем внутри, между ее пальцами засочился дымок. Или пар — разбираться в таких тонкостях было некогда, Страж степей собирался снова.
Рывок! Страшилище прыгнуло к Урге — но правая лапа тут же оказалась рассечена воительницей, а нижнюю черепушку левой разнес в куски Олег. Довольно рассмеялся:
— Еще минута, и она станет трехлапой!
В этот миг его пронзила страшная боль чуть выше правого колена, опора ушла из-под ступней в сторону, по затылку что-то ударило. Ведун запоздало понял, что лежит, увидел, как нога монстра рушится шаманке на грудь, дернулся на помощь — но нога не слушалась. Впрочем, старуха довольно ловко увернулась, вскочила… Сильный пинок пришелся ей в бок, подбросил. Любительница поганок кувыркнулась через голову, с громким чавканьем ухнулась оземь, но сознания не потеряла и снова вскинула амулет.
— Небеса! — Ничем другим отчаянно рубящейся спутнице он сейчас помочь не мог, а потому тоже поднял руку и серебряной нитью, вытягивающей остатки сил, хлестнул по грозовым тучам. И вновь они раздались, пропуская солнечные лучики, вновь Страж степей замедлил движения, позволяя Роксалане разносить черепушки ног одну за другой. Пытаясь подпитать чудовище, громыхнули тучи за головой Олега — шаманка повернула свой амулет туда. А выпущенная ведуном сила тем временем проплавила мрак уже на довольно большом участке, наконец-то остановив дождь. Темнота металась из края неба в край, рычала молниями — Урга раз за разом направляла туда дымящийся амулет, и гроза отступала. Монстр тем временем превратился в неуклюжий, забавно приплясывающий, двуногий табурет. И ведун наконец-то позволил себе расслабиться.
— Олежка! Олежка, ты как?! — спустя несколько мгновений склонилась над ним закончившая битву воительница.
— Ты не поверишь, милая, — скривился Середин. — Кажется, с сегодняшнего дня я тоже стану бояться грозы.
— Лежи! Сейчас я кого-нибудь пришлю… — Она вскочила: — Урга! Ургочка!
Ведун попытался пошевелиться — но тело уже совершенно не слушалось. Разве только левая рука соглашалась подниматься. Затылок саднил, ноги горели, спина намокала, плечо онемело.
— Посланник, ты цел? — появилось над ним лицо Чабыка. — Ты жив? Давай помогу!
Кочевник попытался его поднять — сразу со всех сторон Олега резанула нестерпимая боль, и тут же накатилась блаженная темнота.

Как творить чудеса

Да, жизнь колдуна, если сказать честно, тяжела и совсем не радостна. Нет и не было ни одного настоящего колдуна, который бы не расплачивался сполна за тайные знания и свою работу. Плата жестокая: как правило, одиночество, нелюбовь людей, отсутствие отдыха, невозможность прекратить общение с миром духов. Это непосильное ярмо, которое он вынужден нести, не зная мира и покоя в душе &lt;…&gt; Нет у него возможности даже отдохнуть от своего занятия… Работа его не прекращается, даже если сегодня клиентов нет… Многим хочется либо все бросить, либо покончить с собой. Но тем не менее своей деятельности они не прекращают. Почему? Не могут этого сделать. Они пленники и вечные должники дьявола, не принадлежащие самим себе.
А. Шувалов. Оборотная сторона магии. Книга-предостережение

Когда в нос ударил запах жженого мяса, Олег забеспокоился, что его сжигают на погребальном костре, и экстренно пришел в себя. Оказалось, страхи его напрасны — это всего лишь Любовод запаливал лучинкой глиняную масляную лампу, вероятно, заправленную бараньим жиром. Середин для приличия застонал и разлепил пересохшие губы:
— Где я?
— Ты жив, друже? — На лице новгородца расплылась счастливая улыбка.
— Еще не знаю, — честно ответил Олег, попытался приподняться, и тут же его плечо пронзила острая боль. Он рухнул обратно, выдавил сквозь зубы: — Жив, жив, теперь точно знаю.
— Тогда я еще лампу зажгу. И дверь могу поднять, коли пожелаешь.
— Какую дверь? Мы где?
— В Птухе, — перешел на другую сторону комнаты купец и поднес огонек ко второму фитилю.
— Не заставляй тянуть слово за словом, Любовод, — поморщился Середин. — Расскажи сам, что знаешь. Подробно и с самого начала.
— Не ведаю я ничего, друже, — развел руками купец и затушил лучину. — Я ведь с обозом шел, далеко. Как брод миновали, впереди гроза разразилась. Мы, стало быть, катились потихоньку, да токмо вскорости ратники твои помчались. Ну, и не токмо навстречу. И скотина тоже побегла. Я-то встал, страха не допустил. А иные и из моих возничих попрятались. Мы, стало быть, постояли. Гроза утихла. Ан вскорости верный воин твой, что хромает, — он, вижу, с увечными идет, и прям слезы со щек капают. Не поверишь, друже, у меня аж сердце защемило. Я к нему. Глянь, и правда ты на спине у лошади привязан. На второй же ведьма эта. — Новгородец указал чуть в сторону. — От суеты тамошней, сказывал, уберечь тебя хотел, на тот берег спрятать. Бо порядка не осталось, скот и люди вперемешку, все пуганые, по сторонам не смотрят. Недолго и затоптать. Тут я тебя, стало быть, и забрал. С ведьмой. Чумной совсем воин. Идет — а куда, не ведает. Я же сразу смекнул: в баню тебя везти надобно. Ну и ведьму. В бане от любых бед и болезней спасение. Что ушибы запаривать, что лихоманку выгонять, что устаток смывать. Мы с кормчим еще по осени ее тут устроили. Тут и вода проточная в достатке, и печь имеется. Всяко лучше, нежели на траве валяться. Хоть тепло. И сухо. Да?
— Мудро, — кратко похвалил друга ведун, и Любовод сразу приободрился:
— Я уж и затопил, и воды в котел начерпал. Броню вот с тебя снял, поддоспешники. Бабы-дуры заходить боятся. За колдуна тебя почитают. И ведьму. Скоро жар пойдет, отогреешься.
— Гениально, — повысил ставку Олег. — Девицу мою не видел? С разными глазами?
— Кою ты заместо Урсулы возишь? Э-э-э… — Новгородец гордо развел плечи. — Сказывают, она чудо-юдо степное одолела, на косточки порубила и в землю закопала. С тобой ехать рвалась, да дикари здешние чуть не на коленях умолили с ними остаться, оборонить от порождений новых. А этот, хан молодой, он враз сказал, что ведает, чье чародейство людей сгубило. Ужо сотни свежие повел кудесника покарать. Как вернется, голову тебе принесет.
— На кой ляд мне его голова? — поморщился Середин. — Как обоз, войско как, стада?
— Ты об том не беспокойся, старейшины стараются. За день-два сберут усих. Глядишь, там и дальше двинемся.
— Кого соберут? — попытался приподняться Олег, и опять боль в плече заставила его упасть обратно.
— Дык, скотина на пять верст округ разбежалась. Да и ратные иные тоже. Перепуганы усе, мычат, от теней своих шарахаются. Ныне пока сберешь, успокоишь, сызнова исчислишь да поделишь — это ж сколько ден пройдет? Нет, за два не управятся. Отдыхай покуда спокойно. Сейчас косточки отогреешь, кровь по жилам побежит — болячки и отступят. Тебе чего хочется, друже? Ты токмо скажи, все добуду.
— Щелок есть? Хорошо бы мяты набрать пару горстей да заварить, а отвар со щелоком слегка замешать. Чтобы холодил, когда моешься. Холодок, сам знаешь, боль хорошо снимает. Кумысу попить принеси. И одежду чистую, раз уж в бане. Не в грязное же после мытья одеваться.
— Несу, несу. Я быстро…
Новгородец торопливо убежал по лесенке наверх. Хлопнул люк, и наступила тишина, среди которой полешки в печи потрескивали особенно громко. Громко и уютно. Баня медленно, как пивной бокал — хмельным янтарным напитком, наполнялась теплом, таким же убаюкивающим и мягким…
— Вот, вот, принес! — вырвал его из полудремы голос Любовода. — Помочь еще чем иль чего сделать?
— Нет, не нужно, — снова закрыл глаза ведун. — Лежу, греюсь. Хорошо. Дай отдохнуть, друже.
— Как скажешь. Вот токмо дровишек еще подброшу…
Новгородец еще пару минут повозился у печи, после чего его шаги развеялись где-то наверху. Хлопнул люк. Снова пришла тишина…
Уютная, теплая тишина.
Тишина и покой.
А вот сон — пропал начисто.
После долгой борьбы с самим собой ведун смирился с неизбежным и попытался встать. Тело поддалось — то ли вправду отогрелось, то ли успело затянуть самые болезненные раны. Во всяком случае, теперь оно вполне терпимо ныло, а не кусалось чем-то острым в отместку за каждое движение. Олег дотянулся до чаши, притянул к себе — пустая. Пришлось вставать, идти к выстеленному изнутри белой тряпицей бочонку, зачерпывать кумыс из него. Осушив четыре чаши подряд, Середин обогнул еле дышащую старуху, потрогал вмазанный в каменную печь котел емкостью примерно на четыре барана, до краев полный воды. Теплый. Разумеется — такую емкость до утра греть придется.
Подкинув из кучи в открытую топку еще пару поленьев, он взял ближнюю масляную лампу, добрел до второй и только тут осознал одну великую вещь: он ходит! Берет поленья! Носит лампу! Значит — ни одна кость не сломана.
— Отлично. Больничный не понадобится. — Составив лампы рядом, ведун осторожно стянул с себя рубаху, кинул поверх поддоспешников, снял портки. Внимательно осмотрел тело снизу вверх.
Ступни чистенькие, все в порядке. На каждой голени по паре мелких синяков. Над коленом совершенно черная гематома размером с ладонь. Немудрено, что он ступить на ногу не мог! Вторая нога была розовой до самого бедра. Тоже синяк, только слабый. Часа через два потемнеет. Тело — во всяком случае, спереди — повреждений не имело. Спасибо кольчуге и толстым поддоспешникам. Вот только на левом плече наливалась синева с четким отпечатком лошадиных резцов. Олег потрогал затылок — там подрастала шишка.
— Будем считать, дешево отделался, — решил он.
Скорее всего, сознание он потерял вовсе не из-за множества ушибов, а потому что разом потратил слишком много жизненных сил. Но они, к счастью, со временем восстанавливаются.
Ниже, под лампами, обнаружилась бадейка с мочалкой, дубовым веником и горшком, в котором плавала мелко шинкованная травка. Олег принюхался — мята. Рядом лежало чистое белье. Все было готово, а потому Середин забрал бадейку с разбавленным щелоком и отправился к котлу.
У теплой воды было одно немалое преимущество: ее не требовалось разбавлять. Бегать к текущему под дальней стеной ручью, замешивать в бадье состав, добиваясь нужной температуры. Просто зачерпнул — и отмывайся.
Олег, благо спешить было некуда, сперва слегка омыл все тело щелоком, избавляясь от застарелого пота, жира, грязи, а потом долго грелся перед открытым жерлом печи. С точки зрения науки при этом открывались поры, выталкивая наружу жировые пробки. С точки зрения человека — контраст между жаром снаружи и нежным холодком, оставленным жидким мятным мылом, приятно щекотал нервы неожиданным контрастом.
Отогревшись, ведун помылся снова, на этот раз тщательно оттирая тело, сполоснулся, натянул порты. Одеваться дальше не хотелось — в бане и так стало уже достаточно жарко. Он остановился над старухой, все еще валяющейся в малахае и тяжелом войлочном чапане. К тому же еще и мокром. Подумал, покачал головой и вздохнул:
— Как говаривал Ворон, искусство свое он отдает нам ради того, чтобы мы спасали смертных от нежити и лихоманки, а не кичились знанием своим перед ними. И коли кто из слабых запросит нашей помощи, никому в том отказа быть не должно.
Замызганная шаманка ни о чем не просила — но в помощи все-таки нуждалась.
— Что делать станем, поганкино счастье? — с надеждой поинтересовался он, но ведьма и не подумала прийти в себя.
Олег вспомнил, как она в самый последний миг уберегла Роксалану от смерти, как летела кувырком от могучего удара Стража степи, как упрямо выжигала амулетом облака, не пытаясь удрать, скрыться, превратиться в невидимку, спастись… Вздохнул еще более тяжко, но опустился рядом на здоровое колено, снял с ее головы малахай, откинул в сторону. Поморщился от застарелого кислого запаха, исходящего от пропитанного салом, воском, грязью чапана, отошел к своим вещам, достал косарь, вернулся, решительно распорол ткань сбоку, на плечах, откинул в сторону, раскрывая колдунью, словно книгу в толстом мягком переплете, потом вытянул «переплет» наружу, отбросил к малахаю, так же решительно распорол серую, никогда не стиранную исподнюю рубаху, вытащил… И с удивлением остановился.
Для старухи тело шаманки выглядело не таким уж и дряблым. Местами даже весьма упитанным. Покатые плечи, высокая грудь, стройные ноги. Середин сразу вспомнил, как ловко она выбила у него чашу с кумысом, как стремительно уходила от клинка, растворяясь где-то на краю видимости, как уворачивалась от лап монстра и наносила удары.
— Бабулька-то, похоже, аэробикой не гнушалась, пока просителей поганками травила, — пробормотал Середин. — Надо же, какая хитрая мымра! Других травит, а себя бережет…
Он подобрал на полу мочалку, смочил в воде, слегка отер ее тело с ног до головы — только чтоб намокла, — потом прошелся щелоком…
Уже после первого влажного прикосновения кожа Урги становилась гладкой и упругой. А когда он прошелся мокрой мочалкой еще раз, убирая пенистый щелок… То понял, что здешняя ведунья и вправду владела колдовством. Ее тело сохранилось таким, что впору позавидовать даже тридцатилетним гламурным девицам: ни одной складочки и морщинки, упругая подтянутая грудь, сильные руки, длинные гладкие ноги. Вот только слева, от груди и вниз, на весь бок и на нижние ребра выпирал лиловый, как спелая слива, огромный, с красными проплешинами синяк.
— Видать, сюда тебя лапой и приложили, — осторожно прощупал пальцами гематому Олег. — Так ничего серьезного не заметно. Хотя при повреждении легкого ты бы уже давно кровью кашляла. Будем надеяться, что обошлось.
Он зачерпнул в бадейку воды, поставил рядом, влажной рукой отер лицо шаманки, потом аккуратно промыл щелоком, сполоснул ладонь, снова набрал воды и прошелся по лицу, убирая пену. От прикосновения посыпались на пол зубы с ее лба. Середин скользнул кончиками пальцев под глазами — и оттуда исчезли застарелые темные мешки. Повел ладонью по щеке — и вместе с жидким мылом стекли по шее старческие морщины. Олег замер, высунув кончик языка — а потом провел пальцами по ее рту. И серые, сухие, растрескавшиеся старческие губы стали вполне даже нежными и пухленькими. С подбородка пропали бородавки. На носу исчезли все родинки и язва.
— Електрическая сила… — сглотнул ведун, отошел к бочонку, опрокинул в себя две пиалы кумыса, вытер рот рукой. Потом спустился к ручью, сполоснул руки, плеснул колкой холодной водой в лицо. Оглянулся.
На низкой скамеечке лежала…
Он закрыл глаза, тряхнул головой, произнес наговор на снятие морока, открыл… Коричневые пенистые потеки скатывались по полу, унося в себе не меньше сорока старческих лет лесной шаманки. Ведун подхватил бадейку с водой, аккуратно полил скомканные патлы, взбил на них пену, смыл. Отступил, оценивая результат.
Рядом с ним в одной бане отогревалась после недавней битвы девушка лет двадцати пяти спортивного вида, с широкими бедрами, завидной грудью, пахнущими мятой, длинными темно-каштановыми волосами и совершенно умильным выражением лица.
— М-мда… — Олег отступил к огню, вытянул к нему руки. Ладони обдало жаром. Натурально, естественно, как никогда не бывает во сне. — Али меня тоже поганками обкормили?
Он снова оглянулся… Присел, дотянулся до тряпья, что валялось недалеко от его наваждения, скрутил в комок и кинул в печь, добавив сверху еще три полена. Попробовал воду в котле — не горячая, зачерпнул полную бадью и вернулся к пострадавшей. Чтобы не царапать ее мочалкой, он набирал воду ладонью, ополаскивал тело, потом старательно растирал щелоком и так же аккуратно, ладонью, его смывал: шею и ключицы, плечи, руки, ладошки, грудь, живот со сморщенной ямочкой пупка, бедра, почему-то белые щиколотки, пятки и пальчики ног. Еще раз помыл ее лицо — и оно все равно осталось совершенно девичьим.
Олег ощутил, как в нем, в теле и, что самое страшное — в душе, нарастает нестерпимое желание, совершенно неуместное в сложившейся ситуации, вскочил, торопливо скатил остатки мыла водой из бадьи. Несколько капель попали на лицо шаманки — она вдруг фыркнула, чихнула, открыла глаза и приподнялась на скамье:
— Что ты делаешь?
— Щелок смываю, — растерянно ответил Середин. — Я тебя помыл, чтобы осмотреть… Ну раны осмотреть.
— Ты… — До девушки запоздало дошло, что она находится в его присутствии совершенно голая. Она ойкнула, прикрыла рукой грудь. Спохватившись, опустила ладонь на низ живота. Снова дернула вверх. Опустила. Однако мест, которые требовалось прикрыть, было слишком много, а рук так мало — причем левой она опиралась на скамью. Тогда ведьма просто села и положила ладонь ведуну на глаза. — Где моя одежда?
— В печке.
— Где?! — Забыв про стыд и Олега, шаманка кинулась к очагу, присела перед открытым зевом, что-то тяжко простонала.
— Ну что, лягушонка, сгорела твоя шкурка? — усмехнулся Середин.
— Как? — не поняла его девушка.
— У меня на родине есть такая сказка, про царевну-лягушку. Как царевич женился на жабе, а та в красавицу превратилась. Он увидел, как она ночью лягушачью шкурку снимает, стащил ее и сжег в печке… — Что случилось потом, ведун благоразумно умолчал.
— Там же были амулеты, обереги, четки, кости, снадобья… — в отчаянии всплеснула руками шаманка.
— И все это не стиралось ни разу с самого твоего дня рождения, — дополнил Олег. — Хотя для этого ты слишком молодо выглядишь. Скорее, это все не мылось еще лет пятьдесят до твоего рождения.
— Ничего не осталось…
Олег промолчал. Он вдруг подумал, что раненая ведет себя подозрительно бодро и резво для человека, лишь пару секунд назад очнувшегося после многочасового беспамятства. Тут вдруг у шаманки закатились глаза, и она обмякла, мягко завалившись набок.
— Урга! — подскочил Середин, поднял ее на руки, отнес обратно на скамью, присел рядом. Провел пальцем по виску и щеке, поправляя волосы, как бы случайно задел им кончик носа, опустил к подбородку, осторожно провел по шее, ключице, добрался до груди и двинулся дальше, к животу. Кончиком языка коснулся ее соска и тихо сообщил: — У тебя веки дрожат…
Шаманка напряглась — но получилось еще хуже.
— …и дыхание неровное.
— Пускай, — ответила она. — Еще никогда в жизни ко мне не прикасался ни один мужчина. Не знала, что это так приятно.
Олег улыбнулся, наклонился к ее устам — и из них тут же вырвался истошный крик:
— Бо-ольно!
Середин отскочил, девушка, хватая ртом воздух, схватилась за бок.
— Это ребра, — сразу понял ведун. — Вот проклятие! Похоже, несколько ребер тебе все-таки сломали. Лежи спокойно, я сбегаю к Любоводу за тканью. Плотно замотаем, через месяц срастутся.
— Ты приведешь его сюда?! — забегала глазами по сторонам Урга.
— Вот уж фиг, — пообещал Олег. — Как-нибудь обойдется.

* * *

Любовод увидел Ургу только через день, когда двое раненых, отлежавшиеся в теплой бане, распаренные и свежие, поднялись на свежий воздух. Новгородец без особого любопытства скользнул взглядом по молодой девахе, опирающейся на руку друга. Мало ли кто мужика в бане развлекал? Дело понятное, ласки каждому хочется. И тому, кто скитается год за годом, не имея ни кола ни двора, и тем, кто по воле правителей без мужиков который год в городе тоскует. Он лишь ненадолго спустился вниз и тут же выбрался:
— Карга старая ушла? Живая? Ну и славно. Я-то уж боялся, закапывать придется. Бабы от нее шарахались. Самому и рыть, и таскать довелось бы. Эти дуры упрямые — как упрутся, быком не сдвинешь.
— Как там дела с войском нашим? — перебил друга Олег. — Скот собрали? Хан из поездки к родичам вернулся?
— Да поди собрали скотину, — предположил купец. — Чай, второй день на исходе. Отсель ведь не углядишь, друже.
— Ты мне две лошади оседлал?
— Тебе и этой… Откель я помыслить мог, что убежит ведьма?
— Хорошо, что две, — кивнул ведун и похромал к внешней стене. Пострадавшая куда серьезнее Урга выглядела заметно бодрее: невидимая под одеждой тугая повязка на нижних ребрах ее только стройнила.
Купец покосился на красотку, одетую в принесенные им же замшевые тапочки, шаровары и замшевый казакин, подбитый горностаем, и на лице его отразилась тяжелая работа мысли. Он забежал с другой стороны, негромко поинтересовался:
— А эта откуда взялась?
— Это Урга, — представил спутницу Олег.
Любовод, бывший старостой Птуха всю зиму, знал немногочисленное население города в лицо, а потому врать, что это кто-то из горожанок, смысла не имело. Рассказывать правду ведун тоже не хотел. Во-первых, потому что долго, во-вторых — совершенно неправдоподобно, а в-третьих — чтобы к шаманке опять не начали относиться как к ведьме. А то ведь одни шарахаются, другие ненавидят — одежду с раненой снять и помыть беспомощную побрезговали. И это притом, что с каждой бедой или болячкой — наверняка к ней же и побегут.
Новгородец чуть приотстал и замолчал. А когда Середин, спустившись вниз и подсадив девушку в седло, тоже поднялся в стремя, вдруг восхищенно издалека прошипел:
— Ты ее сделал! Ты ее сделал, да? Вместо Урсулы, как надоела, эту, с мечом, сделал. Теперь, когда та строптива оказалась, эту… Всего за день! В бане, из дерева и воды!
Олег вздохнул. Объяснить, откуда среди снега и диких гор рядом с ним из ничего могла появиться Роксалана, было еще труднее. Вопросы с путешествием во времени и последующим возвращением в этом мире никак не котировались. В связи с полным непониманием самого времени как пространственной величины. С таким же успехом можно расхваливать программисту из двадцать первого века достоинства катанного сэкмена перед набитным. Все равно он не знает ни первого, ни второго и ни третьего. Проще было промолчать.
Любовод прошел мимо лошади шаманки и, как бы ненароком, коснулся ее ноги. Поднялся в седло, покачнулся — и задел руку. Всадники тронулись в путь. Шагом — при сломанных ребрах рысь была слишком тряским аллюром. Урга могла перенести только шаг или галоп.
Новгородец почти две версты ехал с некоторым отставанием, затем нагнал Олега, пристроился со свободной стороны:
— Экие ладные они у тебя получаются! — восхищенно прицокнул он языком. — Что та, злая, что эта. Вестимо, лучше живых смотрятся. Скажи, ведун, а она детей рожать способна?
Олег покосился на Ургу. Шаманка с не меньшим интересом смотрела на него, дожидаясь ответа.
— Не знаю, не пробовал, — обтекаемо ответил Середин.
— Э-э, — разочарованно потянул купец. — Ну да, к чему тебе? Коли надобны будут, из ничего сделаешь, тебе недолго. Тебе токмо для баловства. О наследниках заботиться ни к чему. Вестимо, у колдунов детей никогда не бывает. Токмо ученики, коли напроситься сумеют.
Всадники перешли брод, через овраг выбрались на противоположный берег и тут же наткнулись на дозор. Олега это порадовало: стало быть, порядок в войске уже восстановлен, служба идет, — раз даже с тылу охранение имеется, то впереди должно быть тем более.
— Обоз наш где? — поинтересовался Любовод.
— По тракту надобно три версты пройти, — пояснил юный нукер, имеющий из оружия только пику и косарь. Видать, от родителей ничего не досталось, а сам еще даже мечом не обзавелся. Да и откуда? Ни сражений, ни добычи. Хотя, конечно, в битве такой вояка сгорит моментом, как мотылек в костре.
— Чабык где остановился? — сочувственно вздохнул он.
— По тракту не сворачивая, — указал паренек. — Головные сотни там.
— Добро! — Новгородец неожиданно сорвался на рысь, но вскоре заметил, что остался один, натянул поводья, дождался спутников: — К вечерней трапезе можем не поспеть.
— Урге нельзя скакать быстро, — пояснил Олег.
— Он оно как, — покивал купец. — А ништо, все едино ладная девка получилась. Молодец, ведун. Завсегда восхищался мудростью твоей. Ну, да я помчусь. Далеко еще, и возки от города снаряженные счесть надобно. Кабы не случилось чего в суете. Без меня вставали.
— Скачи, друже, — согласился Середин. — Все равно нам в разных краях стоянки ночевать.
— Свидимся. — И Любовод опять сорвался на рысь.
Олег проводил его взглядом, пригладил бородку, никак не желающую разрастаться в солидную курчавую лопату, потрепал гриву у скакуна своей спутницы.
— Я ведь говорил только правду, — пожал он плечами.
Внезапно ведьма, откинув голову, залилась задорным счастливым смехом, но тут же застонала, прижав левую руку к сломанным ребрам.
— Я знаю, — кивнула она. — Со смертными завсегда так. Чем яснее истина, тем сильнее путаница. Кабы ты меня выдал, то все оставшиеся годы донимали бы старейшины, беи и простые несчастные, умоляя омолодить их самих или их родичей. Никто не поверит, что ни ты, ни я на это не способны. Станут обижаться, ненавидеть, а то и мстить. Уж лучше быть сотворенной «из дерева и воды».
Олег так далеко не заглядывал, но мысленно согласился со спутницей. В то, что старуха способна стать молодой женщиной без помощи магии, не поверит никто. А раз не поверит — станет требовать чуда и для себя. Когда смертным что-то втемяшивается в голову — на них не действуют никакие факты и аргументы, начисто отключается разум и логика. Посему — лучше не давать повода.
— Вот только как быть с Роксаланой?
— Я попрошу ее никому не открывать этого секрета, — пообещала шаманка. — Не хочу остаться провидицей без амулетов.
К водопою, по обе стороны которого раскинулся ратный лагерь, они добрались уже в сумерках. Олег спешился, взял под уздцы обеих лошадей, пошел между кострами. Уже возле третьего его узнали:
— Приносящий добычу! Приносящий добычу вернулся! Он вернулся! Вернулся! — Повсюду зашевелились отдыхающие воины, некоторые поднимались, вглядываясь в темноту. — Вернулся! Вернулся. Жив, вернулся. Теперь все получится…
Непонятно откуда появился широкоплечий Чабык, молча крепко обнял ведуна, тут же его оттеснила Роксалана, с визгом повиснув на шее:
— Олежка, хороший мой! Ты цел, ты жив!
— Как здоровье, посланник? — поинтересовался кочевник.
— Полмесяца похромаю. А там, милостью богов, и забуду.
— Можешь забыть сейчас, хан волков, — протиснулся вперед Судибей, приложил руку к груди и протянул кожаный мешок, в котором прорисовывалось нечто, похожее на футбольный мяч.
— Благодарю тебя, хан, — кивнул Олег. — Теперь этот сувенир больше не достоин внимания. Вели его где-нибудь закопать, дабы и у других в памяти не остался.
— Эй, кто-нибудь, коней примите! — огляделся Чабык. — Идем к костру, посланник. У нас как раз зажарен козленок и вдосталь кумыса. Идем, здесь темно, а все желают тебя узреть.
— Я рад вас видеть, друзья мои и братья! — провозгласил в ответ Середин. — Очень рад!
Он помог Урге спуститься со скакуна, пропустил ее перед собой. Кочевники глянули на незнакомку — и промолчали. Коли посланник предков ведет с собой женщину — значит, так надо. И Роксалана, намедни одолевшая Стража степей, — тому подтверждение.
Что странно — воительница тоже не задала ни единого вопроса.
Ставка кочевой армии мало отличалась от прочих костров. Разве только ковры вокруг огня лежали пошире, да кучка дров припасена побольше. На вертеле капала жиром небольшая тушка, поблизости стояли, приготовленные для пирующих, пиала с солью и перцем да бочонок перекисшего молока.
— Я выслал вперед дозоры, хан волка, — сообщил Судибей. — Перед нами на два перехода никого нет. Мы с мудрым Чабыком решили выступать на рассвете. Ты не против?
— Я доверяю тебе полностью, — ответил Олег. — Ты знаешь степь лучше всех нас. Веди войска по своему разумению.
— Благодарю тебя, хан волка, посланный нашему братству самими небесами, — опять приложил ладонь к груди степняк. — Я оправдаю твое доверие.
Он глянул на Чабыка. Воин крякнул, указал на покрытую корочкой тушку:
— Угощайся, посланник.
Олег срезал кусочек мяса, посолил его, отправил себе в рот. Следом приступили к трапезе и воины. Воздержалась от угощения лишь Роксалана, не отрывающая глаз от углей. На щеках ее играли желваки. Урга своего ножа не имела, поэтому Олег срезал несколько кусочков и для нее.
Воительница внезапно встала:
— Пора тушить огни. Завтра рано вставать. Олег, пойдем в палатку.
Середин удивился: на переходах они обычно спали на общих основаниях, на кошме или потнике, укрывшись овчиной. Однако, увидев в свете костров два воткнутых копья и натянутую между ними веревку, через которую был перекинут кусок полотна, он успокоился. Сооружение было в походе необременительным, но для девушки, попавшей в окружение сотен здоровых молодых парней — очень удобным. Маленький личный закуток.
Роксалана нырнула в него первой, а когда Олег вошел следом — в его горло тут же вдавился нож.
— Кто эта девка? — звенящим шепотом поинтересовалась воительница.
— Урга, — тут же признался Олег. Холодное лезвие на сонной артерии моментально выбило из памяти все заготовленные ранее объяснения.
— Ты меня совсем за дуру держишь?
— Она это, она… — Середин схватился за ее руку, но применить силу опасался. Один резкий рывок, и лезвие рассечет горло до позвонков. Сам точил.
— Ты хочешь уверить, что эта соска была шаманкой?
— Ты даже не представляешь, какие чудеса может сотворить с женщиной горячая ванна каждые двадцать лет.
— Подожди, девочка моя… — Полог дернулся, внутрь пробралась Урга.
— Какая я тебе девочка? — окрысилась воительница. — Ты мне еще даже до секретуток не доросла!
Шаманка кинула на Олега укоризненный взгляд. Но он мог только развести руками. Конечно, имея внешность полоумной старухи, учить взрослых женщин уму-разуму куда проще, нежели демонстрируя возраст наивной старшеклассницы. Но теперь уж ничего было не поправить.
— Вы чего переглядываетесь? — Свет костров, проникающий через ткань, не позволял различить внутри палатки почти ничего. Но Роксалана все равно заметила их жесты. Учуяла, наверное. — У вас что-то было?
— Было, — подтвердил Олег. — Контузия. У Урги до сих пор два ребра сломано.
— Правда? — немного ослабила нажим лезвия Роксалана. — Хорошо, ведьмаки, попробую вам поверить. Если ты и вправду Урга, шаманка, покажи мне поросенка!
— Не могу, он сжег все амулеты, — кивнула на Середина девушка.
— Зачем? — Роксалана наклонилась к Олегу. — Она тебе сопротивлялась? Не мог справиться?
— Слушай, успокойся ты наконец! — Середин ощутил, что настроение воительницы переменилось, и решительно отвел ее руку. — Вспомни, как она была одета! Натурально святой на паперти. Когда ее раздевали, чтобы осмотреть, я это тряпье в печку и кинул. Что я его, обыскивать стану?
— С твоими мозгами тебе только камнедробилкой работать, — сообщила Роксалана. — Тебе что валун придорожный, что ноутбук — все только на щебень и годится.
— И вообще! — решил поставить точку в споре Олег. — Ты мне не сват, не брат и не жена. И много раз говорила, что замуж за меня не собираешься. Так какое твое дело, с кем и как я встречаюсь?
— Это что, предложение? — удивилась Роксалана. — Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?
— Ты согласна? Отлично! Тогда завтра же объявим о сочетании!
— Свадьба по здешним обычаям? — хмыкнула воительница. — Разрешающим многоженство? Ты кого обдурить пытаешься? У меня по качеству ведения переговоров круглая пятерка в дипломе!
— Здорово! Тогда скажи, как велит искусство дипломатии выходить из нынешней ситуации?
Собеседница задумалась, вернула наконец косарь в ножны, вытянула палец к шаманке:
— Где стоит истинный истукан Уманмее?
— У меня под юртой, в убежище. Его нельзя ставить в святилище, мужи подвергают его осквернениям, — ответила Урга. — А еще я знаю, что ты сделала с кроликом.
— Неужели это и вправду ты? — наконец усомнилась Роксалана и вплотную приблизилась к шаманке, пытаясь разглядеть глаза. Но скоро сдалась: — Темень какая. Ладно, утро вечера мудренее. Я ненадолго отлучусь, умоюсь перед сном. И вообще…
Воительница выбралась наружу.
— И что она сделала с кроликом? — не удержался от вопроса Олег.
— Оживила.
— Мертвого? — на всякий случай уточнил ведун.
— Это неважно, — отмахнулась шаманка. — Тут главное, чтобы не грибы давали волю пророчице, а пророчица давала волю им.
— Кто о чем, а вы все про поганки! — горько рассмеялся Олег.
— Ты не понимаешь! — придвинувшись ближе, попыталась объяснить девушка. — Пророчица волю должна иметь, дабы хрустали небесные пробить и дух свой перед Уманмеей поставить. Свою волю! Жены же наши от той воли с рождения отрекаются. Привыкли они без заботы жить. Отцы их растят, отцы для дочерей мужей находят, мужи от бед обороняют, мужи кров и пищу добывают, мужи волю рекут, как и что делать надобно. Засим и привыкают жены в чужой воле и послушании быть, ничего не требовать, лишь веления и деяний чужих ожидая. Пророчица же сама должна ответ от богини истребовать, а не ее благости ждать. Изо всех жен, виденных мною на путях своих, токмо твоя спутница сама волю свою речь способна, а не пред чужой преклоняться. Из нее пророчица получится, об том я сразу поняла.
— А из тебя?
— Из меня не получилось, — признала шаманка. — Нет во мне таковой твердости. Как делать сие, ведаю, да голоса богини не слышу.
— Я тоже знаю, как голоса услышать, — с серьезным видом сообщил Середин. — Поганок наесться и мухоморами закусить.
— То не главное, — возразила Урга. — Грибы нужны, дабы зрение истинное открыть, дабы поверх мира нашего мир истинный увидеть — мир духов, богов и демонов. Для того, чтобы путь к хрустальным чертогам найти, преграды разбить, в покои всевидящей Уманмеи войти, вопросы свои задать и ответы услышать. Для сего воля крепкая надобна, ибо духи и демоны заморочить смертных всегда пытаются и в игры свои затянуть. Воля должна их раздвинуть, к повиновению принудить. Самому себе не позволить поддаться. Увидеть кролика удушенного — и волею своей заставить дух его вернуться. Мне сие не под силу оказалось. Дух мою волю перешагивал. Она же с первого раза все себе подчинила и никому себя увести с пути нужного не позволила.
— Это да, — согласился Середин. — Упрямства Роксалане не занимать.
— Научить ее надобно, кто в истинном мире друг, а кто враг. Какие обманы супротив пророчиц устраивают, как волей своею зрение сие вызывать. Кабы еще месяц, еще хоть немного — знание свое все бы ей отдала.
— Воркуете, голубки? — вернулась назад хозяйка палатки. — Может, я здесь лишняя?
— У тебя будет время, — ответил Олег. — Впереди три месяца пути. Если не четыре. Или пять.
— Это ты мне? — уточнила Роксалана.
— У меня кончились грибы. А они растут только в горах, под снегом.
— Ничего, все еще впереди, — утешила шаманку воительница. — Если я верно помню географию, минимум пара хребтов нас впереди ждут. Давайте спать.

Белый царь

Что значит это странное, явно неэтническое название «цзубу»? Ответа на этот вопрос искали многие китайские историки. Фэн Шэн-шун считает слово «цзубу» коллективным названием для многих срединноазиатских народов; восточные цзубу, по его мнению, — это джелаиры и татары, западные — найманы, северные — кераиты, но кто такие северо-западные — он не знает.
Ван Го-вэй считает, что цзубу — киданьское наименование татар, потому что это название исчезает вместе с киданями, а на той же самой территории живут кераиты, найманы, меркиты, «словно они внезапно обрели историческое значение».
Л. Н. Гумилёв. Поиски вымышленного царства

Путешествие через Великую степь оказалось не таким уж сложным, как думалось Середину. Впрочем, при взгляде дилетанта со стороны, работа хорошего профессионала всегда выглядит легкой и посильной любому неофиту. И лишь отдельные моменты, если на них обратить внимание, подсказывали, сколько знаний умещалось в голове юного Судибея, как много фактов и нюансов ему приходилось учитывать. Это и положение многочисленных стад, когда крупная скотина шла вдоль рек и озер, а отары подходили к воде через день — оказалось, они вполне спокойно переносили такой режим; иногда стада разбредались, ощипывая зелень не в тесноте, а на просторе, когда травы хватало на всех — и неизменно впереди обнаруживался ручей. Это и широкая дуга пути по предгорьям вдоль мелких озер, длившегося целый месяц: степняк огибал владения Хорезма, слишком сильного для запугивания небольшой армией. Затем были снова горы, похожие на тщательно вычищенные гнилые зубы: невысокие, покатые, совершенно лысые, только камень и камень. И резким контрастом рядом с ними — ярко-зеленые равнины, полные сочной травы.
Стада двигались по семь-восемь часов в день. Остальное время — щипали траву. Иначе скот оголодал бы, начал худеть, если не того хуже. Зато воины проводили в седле, ежедневно меняя коней, почти все светлое время. Степняк безошибочно находил кочевья местных племен, и многие сотни нукеров, спугивая дозоры, плотно окружали их только ради того, чтобы Судибей-хан мог сказать свою любимую фразу:
— Мы пришли с миром! Мы не тронем ни вас, на ваши стада, ни вашего добра. Мы всего лишь пройдем через ваши земли к Северному морю.
За все время никто не попытался на эту просьбу возразить. Вожди понимали, что понесут убыток, что огромные пастбища будут потравлены. Но ведь трава вырастет снова — а погибших в сражении за нее не вернешь. И если вежливое обращение позволяет сохранить лицо — зачем начинать безнадежную войну?
Иногда ведун ходил вместе с сотнями по кочевьям «договариваться о мире», чаще оставался, рыскал вместе с шаманкой по окрестным горам и степям, выискивая травки, камушки и прочие полезные предметы, что можно использовать для приготовления зелий, лекарств или для заговоров. Между тем стада, перемалывая траву, брели день за днем; телеги обоза наматывали на колеса версту за верстой; дозоры прочесывали просторы на два дня пути во все стороны, а по вечерам, забив показавшихся слабыми животных, разделав и нарезав мясо на тонкие ленточки, кочевники мазали его солью и перцем, после чего немного обвяливали в ночной прохладе, когда все мухи спят. Несколько дней досушивали прямо на упряжи, а потом ели, запивая водой из реки. Кипятить было все равно не на чем — дрова остались где-то далеко позади, за горизонтом, вместе с лесами.
Разумеется, по пути встречались пересохшие лепешки, катышки и кучки с культурным названием «кизяк». Их собирали, причем постоянно. Но такого сокровища было слишком мало. Хватало только на один общий пир раз в десять дней — с разведением костров, с вареной бараниной (жарить ее на исходящем вонью огне было невозможно) и обильными возлияниями кумыса. Все остальное время полагалась только солонина, вяленое и сухое мясо и сласти, в просторечии называемые сухофруктами.
Первую неделю путники двигались по холмистой степи. Потом холмики подросли и покрылись глинистыми проплешинами. Потом увеличились еще больше — но все равно составляли незначительную часть пейзажа. Через месяц холмы исчезли — по сторонам, куда хватало глаз, лежала равнина. Вот только юный Судибей почему-то начал нервничать больше обычного, усилил дозоры и норовил прижать обоз как можно ближе к скалистым пенькам, поджимающим степь с севера.
— Классные скалы, — оценила их из-под вскинутой ладони Роксалана. — Эх, тут бы пару деньков полазить! Давно я этим делом не баловалась.
Так началась месячная дуга вокруг чересчур сильных городов. Закончилась она опять среди скал — вот только занимающих уже больше половины степных угодий. Здесь случилось пройти три дня вообще без единого водопоя. Но возчики запасли драгоценную влагу для себя и лошадей во все емкости, от бурдюков до котлов, временно лежавших на телегах без пользы, табуны прогнали через опасный участок за день, коров и быков — за два, а овцы благополучно протрусили и так, мужественно дотерпев до ручейка под единственной скалой с заснеженной вершиной.
Тот ручеек и стал новой путеводной нитью, что через две недели вывела путников к морю с прозрачной водой сказочно-изумрудного цвета, с пологими галечными берегами и обильными кустарниками вдоль них. Вода была еще и теплой — Олег и Роксалана с удовольствием в ней купались по пять раз на дню. Кочевники смотрели издалека и цокали языками. Шаманка же пыталась удержать:
— Куда? Уббе утащит! Даже жертвы никакой не принесли! Глянь, пузыри идут! Не иначе, уббе…
Воительница корчила рожи и пугающе бесшумным брассом, подныривая под волны, уплывала вдаль на сотни шагов, доводя Ургу до истерики.
— Она же красивая, посланник! Ты токмо глянь, какая красивая! Ее шильтены скрадут, на остров себе поселят. Что делать станешь? Остров шильтенов невидим — что ни ночь, на новое место переходит. На него никому из смертных дороги нет. Скрадут — не вернешь!
— Если шильтены поселят ее у себя на острове, через месяц он станет мертвым, — ехидничал Олег и саженками гнался за девушкой. Но догонял редко — Роксалана плавала лучше.
Иногда к купальщикам подходил Любовод, раздевался, входил в воду, ополаскивался. Сын русалки знал, что водяной нежити ему можно не бояться. Но все равно относился к воде с уважением.
Вокруг моря путники не спеша пробирались к реке Или. Точнее — к ее западному рукаву. Если встать на стремена, было видно, как тростниковые заросли, перемежаемые протоками, помахивают своими коричневатыми кисточками еще далеко, далеко на восток, до самого горизонта. Обозы повернули вверх по течению, четыре дня путники наслаждались буйством жизни и кормов, а потом вдруг оказались в пустыне, разрезанной зеленой лентой реки на две части. И оба берега оказались твердокаменным солончаком.
— Это ненадолго, — пообещал Судибей. — Я знаю, слышал от тогайского купца… Зато здесь можно идти без остановок.
Степняк оказался прав — ночью к лагерю вернулись дозорные и сообщили, что впереди снова начинается исчерченный ручьями и протоками зеленый рай. Для табунов это опять оказался всего один переход, для обоза и остального скота — два. Дав голодным животным день отдыха, ханский отпрыск указал обозу идти по близкому, всего в полуверсте, предгорью, а сам уже в который раз повел многочисленные сотни к очередному кочевью.
В этот раз Олег поскакал вместе с ним и с седла наблюдал, как спешившийся Судибей с уважительным поклоном и улыбкой излагает свой неизменный ультиматум. Ведуна заметили. Двое стариков в белых войлочных шапках с обвислыми полями указали на него рукой, о чем-то оживленно беседуя, затем добрели до хана. Судибей оглянулся, встретился с Серединым взглядом, кивнул. Еще несколько минут, и степняк отвел коня, запрыгнул в седло.
— Они хотели меня съесть? — пошутил Олег.
— Их удивила твоя белая кожа, хан волка. Спрашивали, кто ты и откуда. Я сказал, что ты пришел откуда-то с севера, ты один из наших ханов и тебе покровительствуют боги. Ведь так?
— В общем, да, — согласился Середин.
— Они обрадовались.
— А пройти через свои земли разрешили?
— Какая разница? — цинично ответил Судибей и взмахом руки приказал сотням уходить. Демонстрация мощи закончилась.
Кочевники отступили всего на несколько верст и расположились на отдых на берегу реки. Расседлали лошадей, напоили и пустили их в высокую густую траву; расстелили потники, развалились, греясь на солнце. Кое-кто извлек из чересседельных сумок набившую оскомину жвачку — вяленое мясо. Нравится не нравится, но другой еды все равно пока не имелось.
Обоз должен был подойти сюда только завтра, отары — и того позднее. Так что торопиться было некуда. Пока стоянка войск недалеко от стоянки здешних жителей — тронуть чужое добро никто не рискнет. Воистину, солдат спит — служба идет. Обеспечивает безопасность одним своим присутствием.
Однако уже через два часа радостным гуканьем дозорные обратили внимание на нежданных визитеров. Мимо пасущегося табуна к реке подъехали пятеро всадников. Спешившись, они оставили скакунов одному из своих, расправили халаты, о чем-то переговорили и направились к становищу. Судибей тут же поспешил навстречу, поклонился, о чем-то заговорил. Олег поднялся — как-никак, он здесь если и не главный, то, по крайней мере, один из ханов. Чабык зевнул и присел. Видимо, с той же мыслью. Степняк взмахнул рукой, к нему подбежали его преданные Кумсай и Темир, выслушали. Уже через минуту они принялись расстилать у кромки воды, немного в стороне от основного становища, ковры, принесли бурдюки, чаши. Судибей сделал в сторону места для беседы приглашающий жест.
— Однако, — хмыкнул ведун, решая: обидеться ему на такое пренебрежение или нет. Однако запыхавшийся Кумсай развеял его обиду:
— Хан приглашает тебя… гостям… И тебя, уважаемый Чабык.
Судибей и гости дождались, пока соратники подойдут, и только после этого уселись на ковры. Темир наполнил пиалы, все отпили немного. Олег искоса осматривал местных кочевников: круглолицые, скуластые, с узкими глазами почти без ресниц и с коричневатой кожей. Безбородые, но с тонкими усиками. По возрасту мужчины уже явно перевалили рубеж своего расцвета.
— Мы хотели рассказать вам о нашей долине, чужеземцы, — пригладил усики кочевник с плотно закрытым левым глазом, сидевший напротив Чабыка. — Там, за горой, стоит Стена. За Стеной живут люди, не знающие наших обычаев и не желающие их уважать. Они веруют не в богов, а в чародейство и правят на своих и окрестных землях с помощью колдунов. Эти люди злы безмерно, и творить бесчинства доставляет им удовольствие. Что ни год, раскрывают они свои ворота, и выходит в нашу землю много разбойников. Чародеи навевают на наших храбрых нукеров слабость и безумие. Мало кто после такого колдовства способен поднять меч или пошевелить пику. Разбойники же смеются над ними и ранят невозбранно, разоряют наши стойбища, уводят с собой в рабство наших детей и женщин. Потом закрывают они ворота и прячутся за Стеной, неодолимой ни для конного, ни для пешего. Сказывают путники, кои бывали по ту сторону Стены, что нет в той стране дома, где не прислуживает хоть один ребенок нашего многострадального народа. Продают они отпрысков наших по цене двух овец, а нищим писцам так и вовсе раздают бесплатно. А как входят дети в силу, так их убивают, дабы не мстили они хозяевам за прежние обиды, и берут новых, за коими опять посылают своих колдунов и разбойников.
«Скорее всего, старики преувеличивают, — мысленно прикинул Олег. — Что за рассказ, коли не приврать хоть немного? Могучие колдуны, несчастные зачарованные храбрецы. Будь это так, извели бы вас давно под корень. Но в любом случае китайцы здесь резвятся от души, не без этого».
Кто именно живет за упомянутой Стеной, сомнения не вызывало.
— Сказывают наши предки, — продолжал повествование старик, — что много лет тому назад храбрый вождь Шельду Занги решил положить конец этому позору. Направил он трех своих сыновей во все концы света: на север, на запад и на восток — с приказом найти самых сильных колдунов и обучиться у них искусству чародейства. Двое из трех сыновей сгинули бесследно, но один, именем Тлеген, вернулся и сказал, что стал он непревзойденным кудесником и новых знаний найти ужо не способен. И тогда собрались все храбрые нукеры со всех краев степи, и пришли они к вратам Стены, но сделал их всех мудрый Тлеген невидимыми. Когда раскрылись ворота и в очередной раз пустились южные гости грабить и убивать наши племена, отнял Тлеген силу колдовскую у чародеев злых, кинулись нукеры в сечу и одолели убийц и разбойников, ворвались в раскрытые ворота и пошли по землям колдовским, поражая врагов и освобождая детей наших. Испугались колдуны, разбежались, а главный из них, именем Император, сказал, что предает свою страну и самого себя на милость нашему народу, и отдал свою самую красивую дочь Тлегену в жены.
Старейшина, убедившись, что его слушают, затаив дыхание, степенно поднял пиалу с кумысом, отпил, отер усы от несуществующих капель и продолжил:
— Привел Тлеген новую жену в свой дом, накормил ее, напоил, возлег с ней на ложе. Но отравленным оказалось лоно императорской дочери, напитало оно ядом мудрого чародея Тлегена. Понял он коварство колдовского правителя, вскочил, дабы упредить друзей своих, да так и окаменел. В тот же час встали все жители страны за Стеной, и каждый убил того воина, что ночевал в его доме. Разом не стало всех храбрых сыновей нашего народа. Колдуны же, воспрянув от ужаса, вновь навели чары свои на наш народ, вышли за Стену, явились в кочевье храброго Шельду Занги, схватили, связали его и били палками до тех пор, пока он не умер. Но до того собрали всех людей племени, заставили смотреть и повелели передать всем детям степи, что так будет с каждым, кто посмеет восстать супротив воли колдунов из-за Стены. Самого же Шельду Занги кинули они в реку Или, дабы унесла она прочь его останки из кочевий наших и из нашей памяти. Но едва упал храбрый вождь в воду, как вдруг распутались путы на его теле, развернулись плечи, и встал он во весь рост и сказал…
Сказитель сглотнул, из-под прищуренного глаза выкатилась слеза. Он промочил горло еще глотком кумыса.
— Изрек Шельду Занги: «Вернулся я к вам, достойные дети степей, дабы принести благую весть! Едва отделилась душа моя от тела и устремилась искать место для нового перерождения, как остановила меня богиня Дара-эхэ, велела вернуться и утешить ваше горе. Сердце ее обливается кровью от вида наших страданий, и давно ищет она пути спуститься в мир и покарать порождение зла и гноя. Но чары колдунов не пускают ее на помощь страждущим. Посему решила она уйти на север и воплотиться там в Белого царя. Царь этот принесет в степь покой и справедливость, одолеет колдунов и Стену и покарает злобных убийц! Ждите Белого царя, дети степей, он станет вашим ханом и одолеет зло на нашей земле». Увидев чудо сие и услышав страшные слова, в ужасе бежали злобные разбойники, слуги колдунов из-за Стены и не останавливались, покуда не захлопнули за собой ворота. Мудрый же и храбрый Шельду Занги, сказав пророчество, тут же снова умер.
— Вы ошиблись, старейшины, — отрезал Олег, залпом, словно водку, опрокинул в себя оставшийся в пиале кумыс и поднялся. — Я — не богиня!
— Много поколений ждет наш народ исполнения сего пророчества, — продолжил другой гость. — Все нукеры степи с рождения копят себе оружие, точат его и готовятся вступить в битву. Все ждут часа исполнения пророчества, дабы всем как один подняться и начать священную битву со злобными чародеями.
— Если я светлокожий и если я родился на севере, это еще не значит, что я и являюсь пророчеством, — фыркнул Середин. — Посмотрите на мое лицо. Я уже не белый. Я загорел! Вы ошиблись. Извините.
Показывая, что разговор окончен, Олег развернулся и отправился в становище, на свой скромный потник. Он даже не стал смотреть, как его соратники прощаются с гостями.
Прошло минут пять, ведун начал расслабляться на теплом осеннем солнышке и даже уходить в слабую приятную дрему — но тут рядом присели двое побратимов, успевших найти общий язык.
— Мудрые Улжан и Бурул сказали, что их племена готовы выставить шесть десятков сотен. Коли пророчество исполнится, за оружие возьмутся все воины, способные сесть в седло, — негромко, чтобы не привлекать внимание отдыхающих нукеров, сообщил Судибей.
— Ну и что? — не понял Олег.
— Как что?! — У степняка от возмущения зашевелились крылья носа. — Шесть тысяч воинов! Только за то, что ты белый и ты с севера!
— Но я не богиня!
— Ну и что? Зато они выставят шесть тысяч воинов. Страна за Стеной богата, добычи хватит на всех.
— Вы забыли? Мы пришли сюда не воевать, а торговать. Продадим добычу, скот, товары, что Любовод смог наскрести по городам Каима, вместо этого купим золото и шелк. Хороший прибыток. Золото вы сможете спрятать на будущее, а шелком спокойно торговать с булгарами или с кем захотите.
Чабык и Судибей переглянулись, кочевник кашлянул:
— Однако же, посланник, девять тысяч нукеров будут лучше трех.
— Какая разница, если мы все равно не собираемся ни с кем сражаться?
— Но вдруг понадобится, посланник?
— Ради «вдруг» я не хочу становиться пророчеством. Да еще бабой!
Этот аргумент подействовал, соратники ушли. И почти сразу рядом спешилась веселая Роксалана, одетая лишь в сапоги и рубаху, хотя и опоясанную ремнем. Впрочем, известность ее была достаточна и однозначна, а потому кочевники предпочли не заметить ничего особенного. Спустя пару минут ее нагнала Урга. Шаманка была в шапке, шароварах и душегрейке. То есть хотя бы она выглядела прилично.
— Наконец оторвалась! — выдохнула довольная воительница, падая рядом с Олегом. — Не Кавказ, конечно, но тоже неплохо.
— Да что случилось? — не понял Олег.
— Она лазила по скалам, — мрачно сообщила Урга. — Высоким, отвесным…
— Ты еще скажи, неприступным! — рассмеялась Роксалана. — Ты не видела настоящих скал, девочка. И заметь, это ты хотела посмотреть, не растут ли наверху в тени грибочки.
— Я лишь усомнилась…
— Зато проверили! — перебила ее Роксалана. — Где моя палатка? Переодеться хочется.
— Еще не ставили.
— Непорядок. Пойду, вставлю Судибею пистон.
Шумная воительница удалилась. Олег коснулся плеча Урги, расстегивающей подпруги:
— Давай помогу… Вот так. Пошли, прогуляем бедолаг. Таких запаренных поить нельзя.
— Пойдем, — поправила прядь волос девушка и поймала уздечку своего скакуна.
— Сегодня новость неприятная пришла, — двинулся рядом с нею Олег. — Говорят, колдуны сильные в Китае. Во время стычек порчу наводят. А могут и так навести, ради грабежа.
— Есть такие чародеи, — согласилась шаманка.
— Амулетов нужно защитных наделать.
— Мои сгорели.
— Я знаю. Но ведь можно сделать новые.
— Это очень долго и трудно.
— Ну не знаю… — пожал плечами Середин. — У меня минут за десять обереги от наведенного колдовства получаются.
— Я могу обряд совершить обережный, вокруг малого места, — предложила Урга. — Но ведь и это долго, с жертвами. Хочешь, защитим твою постель?
— А твою? — остановился Олег и заглянул ей в глаза.
— Чем меньше вещь, тем заговор крепче, — шепотом напомнила она.
— Можно придумать выход.
— Не получится, — резко отодвинулась Урга. — Средь тридцати десятков глаз никак не получится. Куда ни уйдешь, все хоть пара очей да заметит.
— Что?
— Наговор! — Она пошла вперед. — Смотри, вон спуск удобный. Тут и напоим.
— Рано еще, горячие… А ты, получается, все поганки свои ищешь?
— То не поганки, а грибы, самой Уманмеей посеянные, дабы оставить человеку путь к богам! — моментально надулась девушка.
— Ну конечно. Прямой лифт к хрустальным сферам, — усмехнулся Олег и, не желая обижать Ургу, примирительно сказал: — Какая теперь разница? Роксалана тебя теперь за девочку держит, ее уму-разуму не научишь. Тебе же самой они все равно не помогают.
— Таковой дар пророческий, что у нее имеется, редкость большая, — поджала губы шаманка. — Грех будет на мне, коли не попытаюсь дар сей взрастить и людям обратить на пользу.
— Не мытьем, так катаньем?
— О чем ты, Олег? — Русской присказки Урга, конечно, не знала.
— Будешь с Роксаланой до конца?
— Буду, — кивнула она, протянула руку и забрала у Середина повод.
— Ты чего?
— Вон она спешит, пророчица. К тебе. Люб ты ей, ведун Олег. А ласков со мной. Почему?
— Ты ее плохо знаешь.
— А ты плохо знаешь меня. Но ласков. Почему?
— Я со всеми ласков, — попытался выдать желаемое за действительное ведун.
— И с пророчицей?
К счастью, лгать Середину не пришлось — Роксалана была уже рядом, погрозила пальцем:
— Да ты, оказывается, герой! И не просто герой, а целая богиня! Ты слыхала, малышка? Оказывается, нашего чародея зовут Дара-эхэ!
— И ты туда же! — вздохнул Олег. — Бред все это, сказки.
— Как бы не так! Китаистику нам по переговорному курсу тоже читали. Целых сорок минут. Чтобы оскорбительное что-нибудь случайно не ляпнули. Китайцы, например, молока не пьют, их ничем молочным угощать не рекомендуется. Они изобрели бумагу, порох и фарфор. А Опиумные войны шли за право Британской империи продавать китайцам наркотики. Император хотел опиум запретить. Но не вышло, англичане его все-таки «нагнули». И легенду про Белого царя нам тоже читали. Только с датами, кажется, маленько разнобой вышел.
— Ну и что? — не понял Середин. — До Опиумных войн еще лет семьсот пройдет, не меньше.
— Как что?! — возмутилась девушка. — Ты ведь под описание Белого царя сто процентов подходишь!
Олег, не оборачиваясь, прислушался. Откуда-то из-за плеча, совсем близко, слышалось, как переступают копыта. Он взял Роксалану за локоть, повел в сторону, шепотом поинтересовался:
— Ты совсем сбрендила, милая моя? Какой еще белый царь? Какие богини? Ты хочешь затеять большую войну с Китаем? Пупок не развяжется?
— Да ну! Чего ты за них печалишься? Это еще не тот Китай, который в наше время союзником станет. Это россыпь княжеств, гражданские войны, крестьянские бунты, смута и шиза. Подумаешь, пощиплем пограничье немножко! А они, между прочим, папу с транспортным тарифом на семь десятых процента кинули! Это почти пять миллионов!
— Это не те китайцы, сама же говоришь!
— Какая разница?! У тебя есть возможность получить шесть тысяч бойцов, а ты невинную гимназистку из себя корчишь!
— Чего это ты так разгорячилась, милая? — оглянулся по сторонам Олег. — Мне кажется, Роксалана, ты заигралась и забыла, кто мы и зачем сюда пришли. Ась? Давай напомню. Нам нужно не сюда, Роксалана. Нам нужно в Муром. В милый Муром-городок, что не низок, не высок. Возле него обретается мой учитель, который сможет отправить нас домой. И для нас это самая главная цель. Еще мы хотели пособить нукерам, которые помогли нам в горах. Сделать так, чтобы их добыча превратилась в весомое золото, а сами они вернулись в родные юрты героями, а не бродяжками. Но сделать это мы собирались без крови, а всего лишь благодаря мирному взаимовыгодному торгу. Китай — богатая страна, отсюда любой вернется с прибылью.
— Да ты просто ангел, Олежка! Херувим! Крылышки белые во все стороны торчат, как иглы дикобраза. Забыл, как кочевья на Белой разорял, как булгар грабил?
— Нет, не забыл и стесняться этого не намерен! Если мне опять придется выбирать между жизнью неведомо кого и жизнью тех, кто помогал мне, оберегал и защищал, я всегда стану сражаться на стороне последних. Но если придется выбирать между смертью и шансом сохранить жизнь, я выберу жизнь для всех, для всех и каждого! Я не собираюсь ни с кем воевать! Никакой война не будет, забудь. Мы проведем торг и мирно расстанемся с довольными кочевниками, обернувшими пузо шелками и набившими сумки золотом.
— Слушай, бродяга, — неожиданно толкнула ведуна плечом Роксалана. — Неужели тебе не хочется размяться? Взять в руку клинок, врезаться во вражий строй, рубануть мечом поперек груди, почти умереть… и остаться живым?
— Если у тебя есть такое желание, Роксалана, привяжи к ногам резинку и прыгни с моста.
— Да уж сколько раз! — рассмеялась девушка. — Прыгала я, прыгала. Полный кайф! Вот только нет здесь ни высотных мостов, ни резины.
— Это еще не повод начинать войну.
— Мы возьмем золото килограммами!
— Зачем, Роксалана? — пожал плечами ведун. — Давай вспомним еще раз: мы хотим вернуться домой! Правильно? Добраться до Мурома и вернуться домой. Никакого богатства утащить в будущее не получится. Ты это помнишь? Нам оно не нужно! Мы должны провести торг, получить немного золота на дорогу и скромно уйти. Без армий, крови и богинь.
— Но легенда о Белом царе…
— Пусть останется на будущее, — перебил спутницу Середин. — Я воевать не стану. Все! Вопрос закрыт.
И в подтверждение своих слов ведун решительно пошел к одной из скал, выросших на краю долины Или. Сперва он и сам не понял зачем, но уже через минуту уцепился рукой за выпирающий скол, подтянулся, перехватился за трещинку, уперся ногой, взялся за уступ, что проглядывал чуть дальше, подтянулся, переставил ноги, перехватился еще… И на этом продвижение застопорилось.
— Ноги вытянутыми быть не должны, — прокомментировала снизу Роксалана. — На них нагрузка, они толкают вверх. С вытянутыми ножками ты как шкура на барабане. Руками же только удерживаешься на стене, вот их можно и вытягивать, и даже скрещивать. Главное, чтобы ногам удобно было. Хотя, конечно, дело твое. Ты ведь самый умный.
Удовлетворенная моральной победой, воительница удалились. Вместо нее под скалой появилась Урга:
— Вы поссорились, Олег?
— Не знаю, — хмыкнул Середин. — Не помню, чтобы мы мирились. Жизнь с Роксаланой больше похожа не на мир, а на вооруженный нейтралитет. Великие боги, когда же я смогу вернуть ее отцу?
— Ты высоко забрался. Ты не упадешь?
— Это пророчество? — попытался пошутить ведун, но пальцы его вдруг соскользнули с выступа, тело качнулось вбок, кончик сапога вывернулся из щели, и он полубоком сполз на брюхе по склону, благо на самом деле забраться смог не высоко, а камни оказались покатыми, словно гладыши в ручье.
— Пророчица бегает по скалам куда бодрее тебя. — Глядя на лежащего у ног ведуна, Урга сняла шапку и одним движением головы рассыпала густые волосы. — Забиралась на пики невероятной высоты и меня опосля конем поднимала.
— Тут, насколько глаз хватает, выше ста саженей ни одной горки не видно, — не поверил Середин.
— Однако же она взбирается, а ты лежишь.
— Я просто загораю. — Олег закрыл глаза. И почти сразу ощутил слабое прикосновение к щеке и губам.
Увы, это была всего лишь подушечка пальца.
— Не гори, Олег, — попросила присевшая на корточки шаманка. — Пророчице без тебя станет грустно.
— Только ей? — прищурился ведун.
— Ну конечно же, нет, — улыбнулась шаманка. — Многие беи и воины без тебя потеряют разум и веру в свои силы.
— Печально, — передернул плечами Олег. — Тогда придется заняться делом. Не знаю, чему учил тебя твой учитель, но Ворон для создания оберега от колдунов требовал вставать на перекресток трех дорог. Тропинки тоже сойдут. Тебе такое место не попадалось?
— Нет, — покачала головой Урга. — Но его можно натоптать.
— Натоптать не годится. Нужны именно дороги, тропы, линии движения, скрещения человеческих судеб.
— Скоро вечер, — ответила шаманка. — Нужно возвращаться, кушать, готовиться ко сну. Роксалана будет сердиться, и воины смотрят на нас со всего лагеря. Мне тоже станет тоскливо, если ты исчезнешь, странный воин Олег.
Урга смогла заплести свою речь таким образом, что ее смысл Середин осознал только на полпути к лагерю, когда отвечать было уже поздно.

* * *

Поутру местные кочевники явились снова: сказитель с прищуренным глазом, еще один старейшина из числа вчерашних и еще трое крепких взрослых нукеров. Сказитель беседовал с Судибеем, интересовался, куда они держат путь. Ничуть не удивившись тому, что к Стене, предложил опытных проводников. Остальные гости все это время, не отрываясь, созерцали Олега и удалились, не издав ни звука.
Середину такая экскурсия не понравилась — но повода возмутиться он не имел. На что обижаться? Что заезжие чудаки во время переговоров в его сторону поглядывали? Так это вроде не оскорбление.
Около полудня мимо стоянки прополз бесконечный обоз, затем потянулись стада. Однако расчетливый Судибей не торопился срываться с места. Речная долина — это не степь, где опасность может грозить с любой стороны. Здесь направление только одно, и новое кочевье находится где-то далеко выше по течению. Посему надежнее не торопиться, бросая стада и добро почти без защиты, а задержаться недалеко от поселения местных жителей, избавляя их от соблазна оттяпать кусочек чужих сокровищ.
От обоза отделился Любовод, поклонился:
— Здрав будь, ведун. — Он присел возле палатки воительницы. — Ну как вы здесь? Все ли ладно?
— И тебе здоровья, друже, — кивнул Олег. — Мы здесь, как всегда, и ничего в нашей жизни не меняется уже целое лето.
— Да, долго идем, — вздохнул купец.
— Долго, — согласился Середин.
— Еще с месяц, вестимо, дорога продлится.
— Месяц, не меньше, — крякнул ведун.
— Осень уж наступит.
— И то верно, осень.
— Да-а… Ну, ладно, пойду я.
— До встречи, друже.
— До встречи. — Середин привстал, поклонившись другу, опустился обратно на потник: — Вот и поговорили…
Не поздороваться, встретившись, Любовод, естественно, не мог. Но и темы для общения уже давно исчерпались. Который месяц их жизнь являла собой однообразное перемещение от стоянки до стоянки, не разрываемое никакими событиями. Может, хороший стол, кувшин с вином и несколько часов свободного времени дали бы повод для долгого, обстоятельного и интересного разговора — но в походе накрыть стол было практически невозможно, знатным угощением похвастаться не мог никто, да и уходить надолго от своего обоза новгородец не мог. Хозяйственная жилка купца не позволяла оставить добро без присмотра.
— Скучно! — выкатилась из палатки Роксалана, вскочила, выхватила шамшер, лихо рубанула воздух справа и слева, вернула клинок в ножны. — Пойду, полазаю. А ты лежи, малышка. Я сегодня так, по мелким скалам попрыгаю. Авось, кто привяжется. Голову срублю — все веселее.
— Не жалко? — закинул руки за голову Середин.
— Он же первый начнет, — подмигнула девушка и пружинящей походкой отправилась к скалам.
— Неужели в здешних краях грибы не растут вовсе?
— Да растут, растут, не беспокойся. — Олег освободил левую руку, нащупал ладонь присевшей рядом шаманки. — Хочешь, я их тебе найду?
— Конечно, хочу! — встрепенулась Урга. — Ты правда можешь?
— Могу.
— Ну так пошли же, пошли!
— Куда? Зачем? — приоткрыл один глаз Середин. — Мне тут знакомая намедни сказывала, что грибы великой пророческой богини с длинным именем на букву «У» растут под снегом. Ну так чего ты тогда суетишься? Будет снег, будут и грибы.
— Откуда тут снег возьмется? — слабо возмутилась девушка. — Может, где-то все же и так растут?
— Так просто даже мухомора не найдешь. А снег будет. Горы впереди, и осень. Зима и высота — это самая любимая для снега парочка.
— К тебе опять приехали.
— Кто? — приподнялся на локте Середин.
И правда, немногим выше по берегу скакали два десятка всадников в нарядных белых бурках с синим шитьем по краю. Ведун поднялся, расправил плечи:
— Роксалана права, все бока отлежал. Может, и мне полазить? Отчего ты решила, что они явились именно ко мне?
Шаманка промолчала.
— Ладно, сейчас узнаем… — Все равно Середину как одному из командиров надлежало встречать посланников. Мало ли какие вопросы возникнут, какие решения придется принимать, давать ответы, обещания… Руководство на такой случай должно собираться все вместе.
Юный хан Судибей тоже успел подняться со своего ковра, отослал нукеров за бочонком кумыса. От водопоя шагал, положив руку на меч, Чабык.
Гости спешились неподалеку, толкаясь и переглядываясь подошли ближе. Большинство — молодые безусые ребята, но были среди кочевников и несколько взрослых воинов. Взгляды и тех, и других плотоядно ощупывали ведуна, его лицо, куцую бородку, глаза, плечи, невиданную в здешних краях и этом времени кривую саблю с рукоятью из бараньей кости. Они снова переглянулись, зашептались. Наконец выдвинули вперед воина со шрамом на подбородке и черными «буденовскими» усами, следом шли двое мальчишек — лет четырнадцати, но уже с мечами на боку.
— Здоровья вам, чужеземцы, и удачи в пути, — поклонился воин. — Наш род пришел к вам с миром, добрым словом и подарком для Белого царя. Не погнушайся нашим подношением, воплощение богини Дара-эхэ.
Это был удар ниже пояса. Отказаться от подарка — будет оскорбление, обида, вражда, война. Война с племенами, способными выставить вдвое больше бойцов, нежели есть под рукой Олега. Принять — признать себя воплощением богини и Белым царем.
Мальчишки выбежали вперед, кинули на землю отрез желтой ткани, раскрашенной бутонами чайных роз, поверх нее выложили богатый матово-черный суконный чекмень, со свободным рукавом примерно до локтя и вышитый золотой нитью по обшлагам и краям разреза. Рисунок сплетался в змейки и колечки, огибая точки с крохотными жемчужинами. Рядом легла шапка, похожая на феску, из каракуля и широкий кожаный пояс с золотыми накладками.
— Искренне рад такой чести, уважаемые, — осторожно начал Середин. — Но достоин ли я ее? Ведь я не чувствую в себе мощь богини Дара-эхэ, ее мудрости и никак не могу носить звание царя. Вы ошибаетесь, пророчество говорит не обо мне.
— Мы уважаем твою скромность, Белый царь. Прими сей дар в знак нашей дружбы и почтения, — склонил голову воин.
— Как тебя зовут, друг мой? — поинтересовался Олег.
— Бей Джебе, Белый царь.
— Не называй меня Белым царем, и мы сохраним дружбу с тобой и твоим родом до тех пор, пока дети будут помнить наши имена.
— Рад слышать это… почтеннейший. Заверяю и тебя в своей дружбе и преданности.
Гости, низко склонив головы, отступили, вернулись к лошадям и, взяв с места в карьер, усвистали вверх по реке.
— Тебе придется надеть это, хан волка, — извиняющимся тоном сказал Судибей. — Дар дружбы. Этот чекмень на твоих плечах заменит сотню воинов. С ним мы будем считаться друзьями здешних кочевий, без него — врагами.
— Я понимаю, хан, — присел возле подарка Середин. — И оскорблять местных жителей не собираюсь. Хорошо хоть, он мне по размеру.
— Сапог не принесли, — буркнул Чабык. — Боялись не угадать.
— Но я все равно никакой не царь и не богиня, — предупредил ведун. — Пусть ищут себе другого идола. Не в цвете кожи счастье.
— Но все же, хан волка, от единого твоего слова зависит то, появятся у нас лишние шестьдесят сотен или нет, — напомнил Судибей.
— Чабык, мы с тобой уже полтора года вместе! — воззвал к кочевнику Олег. — Ну хоть ты скажи — нет во мне ничего ни божественного, ни царского!
— Ты вершил деяния удивительные для простого смертного, посланник. Посему и поселил в наших сердцах веру в происхождение свое.
— Это же были мелочи! Несколько мелких стычек сотня на сотню, да пару крепостей развалил. И все!
— Неужели это правда? — вскинул брови степняк. — Хан волка одолел две крепости?
— Две булгарские крепости, — охотно подтвердил кочевник. — И числом малым одолел ворога, впятеро большего.
— Белый царь! — ударил себя кулаком в грудь Судибей. — Пророчество верно! Воистину, ты Белый царь, хан волка. Но доселе не знал о своем предназначении.
— Ты-то перестань, елки-палки! — возмутился Середин. — Не смейте меня так называть! Чабык, но ведь к вам я пришел с юга!
— Память моя нонеча слаба стала, — хитро прищурился кочевник. — Не то что в детстве…
Похоже, шанс заполучить шесть тысяч воинов, причем даже не в союзники — себе под управление, — этот шанс застил побратимам глаза и полностью подавлял совесть. Они даже не думали, нужно ли это кочевникам, против кого и зачем воевать такой силой. Им просто хотелось ощутить этакое могущество в своих руках!
Говоря по чести, Олег их где-то в душе понимал. Подобный подарок судьбы выпадает раз в тысячу лет, и не воспользоваться им — величайшая глупость. Увы, он не мог сказать своим спутникам самого главного. Того, что после этого мирного, как он надеялся, похода он тихо исчезнет, оставив новых друзей со славой и добычей. Захапать себе славу воплощения богини Дара-эхэ, чтобы попользоваться ею пару месяцев и оставить кочевников ни с чем: и без богини, и без воплотившегося теперь пророчества — стало бы слишком большой подлостью.
Отдать бы это звание Чабыку или тому же Судибею! Они бы свернули горы, потрясли народы и оставили после себя многовековую славу.
Но ведь нет — светлая кожа досталась именно ведуну!
— Или так и было задумано? — вдруг усомнился Олег. — Я сделаю свое дело и уйду. И все закончится. Потрясение основ мира не нужно даже богам.
— Здрав будь, друже, еще раз! — спешился рядом радостный Любовод. — Я вот помыслил, неловко как-то у нас ныне склеивается. Давно не сидели вместе, о делах прошлых не вспоминали, а будущих не думали.
— И тебе здоровья, друже! — улыбнулся новгородцу Середин. — Назовешь меня Белым царем — наведу порчу. Типун на язык посажу.
Улыбка медленно сползла с купеческого лица:
— Чего же ты так, друже? Я вот просто словом перемолвиться желал.
— А то я тебя не знаю, приятель… Интересно, кто тебя догадался подослать? Судибей? Чабык?
— Подруга твоя новая присоветовала, — окончательно потух Любовод. — Почто от удачи такой отказываешься, ведун? Для всего братства польза была бы великая!
— Ты забыл, друг мой, что побратимом ты воинам здешним стать не захотел? Домой вернуться желаешь. Вот и я тоже. А то сделают из меня богиню, набьют чучело и в храме поставят, молиться. Не хочу.
— И-эх, — признал правоту друга новгородец. — Жалко, конечно.
— Ксандр тоже уговаривать придет?
— Не придет. Он же христианин, он богов языческих и воплощения всякие на дух не переносит.
— Ой ли?
— Ну токмо за жалованье весомое, — поправился купец. — Но тебя богиней называть — и мыслить отказался.
— Хоть кто-то перед искусом устоял. А с тобой давай кумысу выпьем, что степняки для гостей оставили. Нечто мы с тобой хуже будем?
— Глянь, скачет кто-то! Не за мной ли? — встрепенулся Любовод. И тут же успокоился: — Нет, то местные. Стало быть, не за мной.
— Если местные, то за мной, — облизнул пересохшие губы Середин. — Сейчас опять начнется. Хоть прячься!
Спрятаться Олег не успел и в награду за то получил в подарок богато украшенную золотыми клепками и самоцветами конскую упряжь. И, разумеется, уверения в преданности и дружбе. Он ощутил себя одиноким волком, терпеливо обкладываемым флажками.
На рассвете в ратном лагере снова появились визитеры. Все тот же сказитель и еще полтора десятка нукеров вежливо поинтересовались, куда идут путники, а услышав уже известный ответ — предложили проводить дорогих гостей самой удобной дорогой. Путники согласились — и оказались правы. Дождавшись, пока воины оседлают коней и поднимутся в седло, кочевники в белых бурках с ходу перешли на рысь. Уже через час они пронеслись мимо жмущегося к горам обоза, вброд пересекли узкую быструю речушку, несущую к Или холодную прозрачную воду, с грустью форсировали влажные луга с сочной высокой травой, скользящей колосками по конским брюхам, опять перешли на рысь по уже выщипанному пастбищу и уже за ним остановились на привал на обширном галечном пляже меж двух речушек. Одной была все та же Или нежно зеленого цвета — можно подумать, где-то в верховьях она размыла месторождение изумрудов и теперь сама стала драгоценной от поверхности до дна. Справа, на удалении полуверсты, с головокружительной высоты рушился водопад, из-под которого и тянулась по камням к реке влажная полоска шириной в двадцать шагов, но глубиной с наперсток.
Гостей здесь ждали — не люди, дрова. Аккуратные шалашики стояли ровными рядами на пляже от воды и до воды.
— Мудро, — вслух отметил Чабык. — Здесь наши костры не станут портить землю.
Сказитель благодарно поклонился, вытянул руку к водопаду:
— Лошадей можно пустить на выпас там.
У Олега защемило в душе от давно позабытого зрелища: там, под водопадом, нежились во влажном воздухе густые мохнатые елочки и могучие ели, испуганно дрожали листьями белые с черными рисками березы. Правда, лесом назвать это было трудно: деревца держались каждое особняком, в пяти-шести шагах друг от друга, разделенные густым ковром травы.
— Мои внуки опаздывают, простите, — приложил руку к груди сказатель. — Но должны прибыть вот-вот, не позднее одной жерди.
Действительно, пока нукеры расседлывали и поили коней, на лугу за мелкой речушкой показалась отара овец, за ней грохотали пустыми медными казанами две телеги. Трое крепких пареньков в просторных шароварах и расшитых розами рубахах принялись выгружать казаны к приготовленным дровам. Единственный сопровождавший отару воин зашептался со сказителем. Тот кивнул, громко ответил:
— Это замечательно. — И, пригладив ладонями лицо, он поклонился в сторону путников: — Приятное известие принес мне мой храбрый Бурхан. Старейшины наших родов решили съехаться в Джунгарской долине, что лежит на нашем пути к Стене, на курултай и встретить вас, дорогих наших гостей, праздничным пиром. Чтобы радость дошла до сердца каждого и чтобы никто не остался голодным! Искренне надеюсь, что все вы не откажетесь от сего приглашения.
Судибей и Чабык переглянулись, кивнули Олегу и громко, почтительно ответили:
— Мы сочтем за честь пировать со столь славными родами, как ваши!
Сказитель повернулся к сыну. Тот кивнул, вскочил в седло и умчался.
С рассветом проводники снова пустили коней широкой рысью и незадолго до полудня повернули вправо, к пологому понижению между двумя скальными уступами. Середин подумал, что если б не местные — им и в голову не пришло бы бросать полноводную реку и уходить в неведомые горы. Чего там — никто и не подумал бы, что здесь есть торный путь. Между тем путникам открылось завораживающее зрелище: длинная и узкая долина, шириной примерно с треть версты, заросшая густой травой. Трава, казалось, забиралась и на крутые склоны гор по обе стороны долины. Но, приглядевшись, Олег различил, что от подножия и почти до самых снежных макушек обосновались густые, плотно сбившиеся ели.
«А ведь там могут расти грибы…» — не к месту подумалось ведуну.
Однако проводники, дав скакунам лишь немного отдохнуть широким шагом, снова пустились вскачь. Час, два, три — ущелье пошло ощутимо вверх, чуть раздалось. Они перевалили пологий гребень и…
Джунгарская долина была степью, самой настоящей: желтые травы, бесконечные волны пологих взгорков. Далеко впереди, верстах в пятидесяти, не меньше, скребли голубое небо серые гребни горной гряды. Еще несколько отрогов приподнимались над горизонтом справа и слева — но это было так далеко, что на них не стоило обращать внимания. Отсюда, с высоты, были хорошо видны ровные голубые круги десятков озер — словно кто-то выставил для смертных из старого сервиза блюдечки с водой. Вокруг двух близко лежащих водоемов раскинулось огромное стойбище. Сравнивая с крохотными фигурками лошадей, можно было прикинуть, что диаметр каждого «блюдечка» составлял не меньше двухсот саженей.
— Их здесь и вправду тысяч пять собралось, — определил на глазок хан Судибей, чуть придерживая поводья. — Как мыслишь, хан волка, это не может оказаться ловушкой?
— Слишком сложно. Чтобы собраться и напасть, нет никакого смысла разыгрывать клоунаду с Белым царем. Тем паче что такое пророчество и вправду есть. — И Олег первым отпустил скакуна разгоняться вниз по склону.

Тенгизхан

В то время как многочисленное войско Могольское, расположенное в девяти станах близ источников реки Амура, под шатрами разноцветными, с благоговением взирало на своего юного Монарха, ожидая новых его повелений, явился там какой-то святый пустынник, или мнимый пророк, и возвестил собранию, что бог отдает Темучину всю землю и что сей Владетель мира должен впредь именоваться Чингисханом, или Великим Ханом. Воины, чиновники единодушно изъявили ревность быть орудиями воли Небесной: народы следовали их примеру.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Местные кочевники не просто встретили гостей пиром. Они устроили настоящий праздник на целых три дня: с реками кумыса, целиком зажаренными верблюдами и быками, со скачками и козлодранием, с исполнением долгих эпосов под аккомпанемент двухструнной домбры, с пловом, арбузами, изюмом, курагой, сыром, брынзой, вареными цаплями и печеными сусликами. Уже на второй день кочевники с северного края Великой степи чувствовали себя здесь, на юге, так же легко и свободно, как у себя дома, и даже успели сдружиться со многими нукерами. Хозяева дошли до того, что выделили ханам целую юрту с двумя служанками — так что Судибей, Чабык и Олег жили под крышей, имели пред домом свой очаг и большое, застеленное коврами пространство, с которого могли наблюдать за гуляниями и праздниками. Время от времени к ним приходили старейшины родов и племен, убеленные сединами нукеры, говорили добрые слова, приглядывались к Середину, иногда присаживались, выпивая по пиале-другой кумыса и обмениваясь несколькими словами. Чаще других показывался сказитель: спрашивал, все ли в порядке, всем ли довольны гости, — и уходил.
Урга и Роксалана жили здесь же, вместе с мужчинами. Но поскольку женщины ночевали справа от двери, то это никого не беспокоило. Видимо, воительница до сих пор не проведала, что восточная часть юрты считается женской половиной.
После полудня второго дня, когда кумыс уже успел взбодрить нукерам кровь, но еще не утяжелил веки и ноги, к юрте подошел легко узнаваемый по шраму и усам Бей Джебе, поклонился:
— Здоровья вам и радости, уважаемые гости.
— И тебе здоровья! — с готовностью ответили ханы.
— Мои нукеры много раз меня спрашивали, уважаемый, что за странный клинок носишь ты у себя на боку.
— Это сабля, уважаемый Джебе. — Из уважения к собеседнику Олег поднялся. — Мой любимый меч.
— Но как же ею можно драться? — не понял кочевник. — Она же кривая.
— Твой меч прямой? — поинтересовался ведун. — Может, сравним?
— Предлагаешь поединок? — с готовностью развернул плечи кочевник. — Я велю огородить место для схватки!
— Ни к чему, — отказался от такого удовольствия Середин. — А ну как поранимся? Негоже гостю кровь хозяина проливать. Давай на чем-нибудь попроще проверим… Хотя бы на палке.
— Проверим, уважаемый, — согласился воин. — Пойдем…
Они вышли от юрты к коновязи, от которой начинались скачки, Джебе замахал рукой, подзывая молодых воинов, обернулся к Олегу:
— Как состязаться станем?
— Возьми свой меч, выбери самую толстую палку, какую сможешь перерубить, и покажи нам мастерство.
— Драбья! Ну-ка, принеси оглоблю, что Яхон по пути поломал. Прихти, уведи лошадей.
Нукеры — и местные, и приезжие — увидев суету вокруг Белого царя и одного из старейшин и предвкушая веселье, стали собираться ближе. Не прошло и нескольких минут, как молодой, лет четырнадцати, парнишка вернулся обратно и по команде воина прислонил оглоблю к коновязи, прижав ее своим весом. Джебе повел плечами, обнажил клинок и с глубоким выдохом обрушил оружие на деревяшку.
Дын-нь! — и на землю шлепнулся обрубок в ладонь длиной. Собравшиеся нукеры одобрительно загудели.
Олег фыркнул носом, сабля словно сама собой прыгнула к нему в ладонь, он резко рубанул — и точно такой же кусочек, только немного короче, шлепнулся рядом с предыдущим. Теперь куда бодрее загудели воины, пришедшие в долину вместе с ведуном.
Бей Джебе довольно хмыкнул, зашептал что-то Драбье на ухо. Тот убежал и почти сразу вернулся с двумя древками для копий. Прислонил к коновязи, прижал. Воин рубанул, без особого труда развалив цель на половинки. Олег пожал плечами и, едва мальчишка прижал второе, так же бодро рассек его посередине. Джебе многозначительно улыбнулся. Драбья засуетился, смотал половинки тонким сыромятным ремнем и через минуту выставил над краем коновязи. Удар! Меч воина легко, словно масло, прошел сквозь двойную мишень. Паренек выдвинул над бревном коновязи половинки от Олегова древка. Вж-жик — и их стало четыре. Опять посуетившись, Драбья подставил под удар своему старейшине уже строенный отрезок древка. Джебе облизнул губы, сосредоточился и с резким выдохом сделал из трех кусочков шесть. Середин поднял палец, предупреждая мальчишку, чтобы тот не двигался, прикинул радиус удара, чуть откачнулся назад, взмахнул — три куска древка раскатились по сторонам.
Нукеры зашумели, споря и толкаясь, а Драбья приготовил уже толстую, в четыре древка, связку. Положил, крепко обнял, чтобы та не соскочила. Джебе стянул с себя рубаху, проверил пальцем режущую кромку, примерился.
Х-ха! — с тяжелым хрустом клинок прорезал почти все деревяшки, но все-таки застрял, не пройдя нижние до конца. Нукер скрипнул зубами, недовольно мотнул головой, отступил.
— Покажи им, Приносящий добычу! Покажи! — подбодрили Олега его спутники.
Джебе резко вскинул голову:
— Тебя называют Приносящим добычу?
— Есть такое… — кивнул Середин, примериваясь, пару раз взмахнул рукой, оценивая траекторию, и с таким же резким выдохом, как и у соперника, обрушил клинок.
— У-у-у, — разочарованно прокатилось по рядам: сабля Олега засела примерно на той же глубине, что и меч Бей Джебе.
— Похоже, мы оказались равны, — с облегчением улыбнулся кочевник.
— Мы — да, — согласился Середин. — А теперь возьми в руку мой клинок.
Нукер почтительно поклонился: не каждый позволит даже лучшему другу прикоснуться к своему оружию, — сжал в большой красной ладони рукоять… И глаза его округлились, словно он смог лицезреть воочию саму великую Дара-эхэ.
— Он же ничего не весит!!! — Любой боец сразу понимает значение подобного чуда. Чем легче меч — тем дольше им можно рубиться, не уставая. И если легкий клинок способен рубить с той же силой, что и тяжелый… — Где ты его купил?!
Вот оно, слабое место кочевников… Не «как сделал» — а «где купил». Поди попробуй купить себе меч, который изобретут еще только лет через сто.
— Я не покупаю клинков, — покачал головой Олег. — Я кую их сам.
— Это воистину божественный меч! — искренне восхитился Джебе, повертел саблю перед глазами, сделал над собой видимое усилие, положил на ладонь и, придерживая второй возле дола, с поклоном протянул клинок обратно.
— Когда я встречу на пути хорошую кузницу, я сделаю тебе такой же, — пообещал Середин.
— Благодарю тебя, Приносящий добычу, — как-то подчеркнуто поблагодарил воин. — Позволь, теперь в знак уважения я выпью с тобой полную чашу и поднесу тебе плова?
— Это будет честь для меня…
Ведун повернулся — и обнаружил, что перед его юртой никого нет. Чабык, Судибей и даже Роксалана перебрались к очагу здешних старейшин. И о чем-то живо беседовали. Без него!
Правда, Бей Джебе повел его к общему пиру, сам придвинул подушку к свободному месту, поманил пальцем прислуживающего мальчика и зачем-то сказал:
— Нашего гостя все называют Приносящим добычу.
— Так поступают лишь простые нукеры, — уточнил Чабык. — Мы называем его посланцем предков.
— Это достойное имя, — согласились старейшины местных родов. — Мы станем называть его так же. Пусть боги пошлют ему долгих лет жизни.
— Выпьем за досточтимого гостя, повелителя железа и добычи, — предложил Бей Джебе, и все дружно подняли чаши.
Кумыс — очень коварный напиток. Пока ты пьешь и ведешь беседу — твоя голова остается ясной и трезвой. Но стоит попытаться встать, отойти от общего застолья — и вдруг оказывается, что тебя не слушаются ни ноги, ни другие части тела. Когда же страшным усилием воли ты побуждаешь их к послушанию — вся слабость, ватность, тяжесть устремляются в голову и… И самое главное — не упасть и не заснуть там, где ты столкнулся с этой бедой.
Олег смог устоять. Еще задолго до сумерек он встал и ушел в юрту. Даже смог увести с собой совершенно размякшую Роксалану. Это была достойная победа — трое старейшин, как он мог заметить, уже спали прямо у стола.
— Больше ни капли, — сонно пообещала Роксалана, когда он опустил ее на овчину.
— И я ни капли, — решил Середин, отползая на мужскую половину. Растянулся на кошме… И как-то сразу после этого наступил рассвет.

Услышав веселую перебранку, Олег поднял голову, заметил в просвете полога разноцветные флажки, поднялся, осторожно выглянул наружу. Ничего страшного не происходило: кочевники устанавливали два шеста, между которыми была натянута веревка с синими, оранжевыми, красными бумажными ленточками. Такие же ленты украшали и растяжку, удерживающую столбы. Больше всего это напоминало подготовку к русской забаве «достань приз с намыленного шеста». Либо — аттракцион канатоходцев.
Середин окинул взглядом юрту. Ему очень хотелось пить, но ничего, кроме кумыса, хозяева гостям не оставили. Умываться, по всей видимости, тоже следовало кислым молоком.
— Ну, значит, так тому и быть, — решил Олег, но отправился все же не к бочке, а наружу. Кивнув в ответ на приветственные выкрики, он обогнул занятых работой кочевников, пересек стойбище и немного в стороне от водопоя по колено вошел в воду — ближе к берегу вода была слишком мутной. Да и глубже она годилась с некоторой натяжкой лишь для умывания — но никак не для питья.
Когда он возвращался, возле шестов уже стояли многие старейшины, наблюдая за поведением ленточек, мальчишки соломенными вениками подметали землю вокруг. Чабык и Судибей наблюдали за происходящим от юрты, изнутри доносился голос Роксаланы:
— Я, конечно, люблю молочные маски, но не до такой степени! Время от времени нужно пользоваться и огуречной! Или арбузной! Малышка, найди мне кусочек арбуза.
«Арбуз! — осенило Олега. — Вместо питья можно просто наесться арбуза».
Но сначала он, конечно, заглянул в юрту, надел подаренное кочевниками праздничное одеяние. И уже потом вышел к хозяевам стойбища. Увидел возле одного шеста Бей Джебе, стал пробираться к нему:
— Доброго тебе дня и тучных стад, уважаемый…
— И тебе богатства и радости, Приносящий добычу! — поклонился воин.
— К чему готовитесь? — указал на жерди ведун.
— Сегодня праздник, уважаемый, день Вайю, бога ветра. Мы будем поклоняться ему, приносить жертвы и пускать летающие игрушки.
— Наверное, это будет красиво.
— Это любимый праздник детей. Жаль, в этом году им не повезло.
— Жаль, — согласился Олег, понимая причину такой накладки. — Бей Джебе, ты не знаешь, где мне найти пару кусочков арбуза?
— С удовольствием угощу тебя, идем… Нет, стой, смотри! Святой человек!
Через стойбище медленно передвигался, опираясь на тяжелый посох, босой индивид в светло-коричневой тоге с черной каемочкой по самому краю. Странствующий лама так завернулся в ткань, что наружу выглядывали лишь пальцы ног и голая рука с посохом, на бритой голове только-только появилась щетина, а лицо было неотличимым от лица Урги до умывания. Кочевники расступались перед монахом, склоняли головы. Он небрежно скользил взглядом над их шапками. Вдруг остановился, почмокал губами, вскинул ладони, протяжно завыл — и тут же перешел на внятную человеческую речь:
— Я чувствую, я вижу! Я вижу колебания океана. Я вижу мощь и величие, я вижу силу, великую силу!
Олег насторожился, но отреагировать не успел.
— Богиня Дара-эхэ! Она вошла в наш мир! — голосом сильным настолько, что он накрыл весь лагерь, возвестил лама. — Величайшая из сил! Великая, как океан! В тебе вижу силу! — Посох взметнулся и указал точно на Олега. — Имя твое отныне Океан-хан! Тенгизхан, воплощение великой Дара-эхэ!
Тысячи и тысячи глоток разом взревели от восторга. Десятки рук схватили Середина, вскинули в воздух и усадили на невесть откуда взявшийся круглый медный щит, подняли над головами. Отсюда, с высоты, Олег отлично видел океан восторженных нукеров, десяток довольных старейшин и одного драпающего, приволакивающего посох монаха.
— Это подстава! — попытался объяснить сверху ведун. — Натуральная подстава. Откуда взялся в дикой степи этот лама, как он меня узнал?! Какого лешего вы вообще слушаете этого нищего бродяжку?!
Но его крики бесследно тонули в дружном реве радости. Кочевники узнали, что древнее пророчество наконец-то сбылось.
— Ну и ладно. — Олег уселся на щите и поджал ноги. — Вам же хуже.
Под вопли приветствий и восторга его трижды обнесли вокруг стойбища, после чего вернули в центр и опустили перед юртой старост здешних родов. Олег поднялся, сошел со щита, к нему тут же приблизился Бей Джебе, стукнул себя кулаком в грудь, склонил голову:
— Мой род и я лично клянусь тебе в верности, Тенгизхан. Повелевай нами по усмотрению своему, владей жизнью и имуществом нашим. Отныне и до скончания веков! — Он порывисто выхватил меч, поцеловал клинок и отступил в сторону.
Его место занял сказитель с прищуренным глазом и дословно повторил:
— Мой род и я лично клянусь тебе в верности, Тенгизхан. Повелевай нами по усмотрению своему, владей жизнью и имуществом нашим. Отныне и до скончания веков!
Формула клятвы была короткой — но вот старейшин собралось не меньше двух сотен, а потому обряд принесения клятвы занял заметно больше часа. Вполне достаточно, чтобы успокоиться и подумать. Хотя думать, собственно, было не о чем. Для Олега не менялось ничего, кроме того, что вместо трех тысяч теперь он использует для охраны обоза и стад девять тысяч воинов. Да и здешние кочевники наверняка найдут что продать богатому южному соседу. Просто ограбить их, как раньше, он уже не позволит. А значит, довольны будут все.
И когда последний из старейшин, поцеловав меч, шагнул в сторону, Олег запрыгнул обратно на щит, вскинул руку и громко объявил:
— Мы идем к Стене!
Нукеры степей взревели от восторга, а Бей Джебе, подняв сверкающий клинок, провозгласил:
— Монголы! Теперь мы все монголы!
От страшного названия Олег вздрогнул, отступил к Джебе и тихо спросил:
— Что это значит?
— Монголами в наших краях называют людей, которым очень сильно повезло. Счастливых людей. Ты с нами — и мы счастливы… — И он снова во весь голос прокричал: — Монголы! Мы монголы!!!
— Счастливчики, значит, — пробормотал ведун. — Знать бы наперед, откуда что берется.

Бесконтактная война

У магов они научились искусству колдовства и получили повеление от своих бесов.
Армянские источники о монголах (Изд-во вост. лит., М. 1962)

Великая Китайская стена оказалась именно тем, что и было заявлено в ее названии: стеной из земли. Однако размеры ее впечатляли: высотой с трехэтажный дом, это сооружение перекрывало всю долину. По левую руку от крепости она перебрасывала через реку кирпичные арки с железными решетками и забиралась в горы, по правую — описывала небольшую петлю, видимо, используя какую-то особенность рельефа; потом ложилась строго по прямой к горному отрогу, тянулась наверх и по самому гребню устремлялась к горизонту. Бесконечные зубцы, приземистые башни через каждые сто шагов, копья прогуливающихся по этим башням стражников.
Олег так и не понял, на кой ляд жителям страны понадобилось ставить стены в горах. Там все равно ни конному не проехать, ни телеге не пробраться, да и пеший запросто ноги переломает. А потому никому никогда и в голову не придет штурмовать укрепление в столь неудобном месте. Или перелезать горные кряжи, чтобы потом оказаться пешим и почти безоружным на чужой территории без шансов получить подкрепление, оружие, припасы или вывезти раненых, имея в тылу вражеский гарнизон. Для продвижения обоза и конницы нужна дорога — а на ней все равно стояла похожая на пагоду трехъярусная крепость, высокая, как стадион в Лужниках, и от силы вдвое меньшая по размеру.
— Видимо, особенности менталитета, — задумчиво решил ведун.
Как всегда учил их Ворон, на Земле уцелело всего четыре цивилизации. Исламская превыше всего ценит веру и ради ее защиты готова пожертвовать всем остальным. Русская цивилизация основана на справедливости и все, нарушающее нормы морали и справедливости, считает второстепенным и подлежащим сносу. Западная цивилизация поклоняется богатству, ее представители ради прибыли не моргнув глазом воруют, убивают, обманывают. Все, кроме денег, для европейца — лишь декоративные мелочи. Китайская цивилизация базируется на трудолюбии. Китайцы — плохие вояки, не обременяют себя религией, но уж взявшись за работу — способны свернуть горы. И Стена — прямое тому подтверждение. Зачем ее затащили на горные вершины? Непонятно. Видимо, просто затем, чтобы было. А то неаккуратно как-то с пропусками. Работать же китайцам никогда не лень.
— Поймешь, в какой цивилизации воспитан противник, поймешь и то, как с ним обходиться, — вспомнил слова учителя Олег. Сильным местом для китайцев была способность честно, без увиливаний и отговорок исполнять положенную работу на своем месте. Слабым… Слабых мест он пока не наблюдал. Видимо, они прятались по ту сторону Стены.
— Что ты сказал, Тенгизхан? — переспросил Бей Джебе.
— Не понимаю, почему у них ворота закрыты. Ведь сейчас полдень!
— Ворота страны колдунов закрыты всегда! — отрезал воин.
— Какие они колдуны? — хмыкнула Роксалана. — Просто немного раньше занялись самообразованием. Вот Урга — это настоящая колдунья! Правда, малышка?
Девушка промолчала.
— На кой ляд им ворота, если они их не открывают? Как они тогда ведут торговлю, как выпускают и впускают жителей? Вон у реки два караван-сарая стоят. Я такие знаю, насмотрелся. Значит, путники тут ходят, купцы тоже. И как они внутрь попадают?
— По штурмовой лестнице, — предположила Роксалана.
— Я серьезно! Может, их предупредили, что рядом армия кочевников?
На самом деле конные сотни отставали от передового дозора на день пути. Обоз и стада — еще на три. Олег специально умчался вперед, чтобы разведать обстановку, не привлекая внимания.
— Нужно спросить у купцов, — предложила Урга.
— Само собой, — кивнул Середин, продолжая разглядывать крепость.
Внешняя стена, чуть дальше еще одна, выше. За второй стеной — третья. И не лень же было людям такое возводить!
— Малышка, а давай ты станешь невидимой, пролезешь внутрь и откроешь ворота?
— Я не могу, пророчица. Тенгизхан сжег все мои амулеты.
— Поехали в караван-сарай, — оборвал девушек Олег.
Место отдыха для караванов и караванщиков тоже было крепостью, только маленькой. Овальные в плане, без наружных углов, стены в два роста, ворота толщиной в две ладони, башенка единственная — и в той бойницы не для лучников предназначены, а для света. Здесь можно было отсидеться только от диких зверей или мелких разбойничьих шаек. Но большего от этих постоялых дворов и не требовалось. Днем же ворота оставались гостеприимно распахнуты.
Спешившись снаружи, Олег первым вошел во двор и сразу наткнулся на высокого и плечистого перса в полосатом халате. Чалма, круглое лицо, черные усы и короткая, ровно остриженная бородка. Ни на китайца, ни на степняка он не походил — а вот персы, как помнил из истории своего рабства ведун, как раз такие и были. Незнакомец деловито набивал вязанками с хворостом загородку возле ворот и сосредоточенно шевелил губами. Видимо, пересчитывал.
— Успехов в твоем деле, уважаемый, — приложил руку к груди Середин. — Мы пришли по торговым делам. Наш караван нас вот-вот догонит. Не подскажешь, как нам пройти за Стену?
Оглядев путников, перс решительно предложил:
— Одна комната на четверых — два юаня, две комнаты — четыре юаня. Стойла и сено бесплатно.
— Ты не понял, уважаемый, — кашлянул Олег. — Мы не хотим здесь ночевать. Нам нужно в Китай.
— Утром придет писец из крепости. Подадите ему прошение, он его перепишет. Или запишет, коли нет. Прошение отправят в Цзинь, императору. Император, коли на то будет его воля, даст разрешение, письмо прибудет назад, писец придет, позовет вас к воротам, и вы туда проедете. Комната — два юаня за ночь.
Олегу показалось, что внутри у него взорвалась термитная бомба. Его разом кинуло в жар, кровь тут же отлила от лица и снова обожгла.
— Это же сколько ждать придется?
— Коли повезет, месяца три. А нет, так и до весны, бывает, купцы воли императорской ждут. Без повеления императора ни един человек не может ни войти, ни выйти из его страны. Комнату брать станете?
Это была катастрофа. Обвал, смерть, конец… При всей своей неопытности Олег отлично понимал, что запертая крепостью куцая долина не прокормит идущие позади стада дольше двух-трех дней. Но хуже того — скот невозможно увести обратно, поскольку по пути сюда он уже успел начисто выщипать траву на всех пастбищах. Далеко не все горные ущелья широки, как Джунгарская долина. Большей частью как раз наоборот — тракт шел по ограниченным горными склонами лентам шириной от сотни шагов и до полуверсты, не больше. А у него за спиной одних только заводных скакунов больше тридцати тысяч голов! Также коровы, овцы. Теперь еще и верблюды. Эти одногорбые великаны без воды способны обходиться неделю — но вот травку щиплют будь здоров, только давай.
Закон кочевников суров: останавливаться нельзя. Остановился — умер.
Внутренне ведун был готов, что китайцы не дадут пройти конным сотням — пропускать на свою землю чужую армию в здравом уме никто и правда не станет. Но запереть ворота перед торговыми караванами? Это уже явный перебор.
— Комнату брать станешь? — устал ожидать ответа перс.
— Нет, не буду, — отмахнулся Олег.
— Отчего? — не понял Бей Джебе. — У меня есть несколько «слив»!
— На ночь ворота закроют. А у меня тут дела.
— Ночью? — удивилась Роксалана.
— Мое любимое время, — ответил Олег.
Самым удивительным в пути через долины и ущелья Джунгарских гор было то, что обнаружить здесь перекрестки Олегу никак не удавалось. Там, где тракт прослеживался — он тянулся вдоль ручьев или по краю ущелья. Но большей частью — понять без проводника, куда и откуда двигаться, было невозможно. Вот и получилось, что первое «пересечение трех дорог», найденное Серединым, оказалось здесь. Натоптанная грунтовка шла от ворот дальше к ущелью, чуть менее широкая — отворачивала к постоялому двору.
— Коли так, — огляделся Джебе, — давайте вон там, между елями, встанем. На случай, если ветром вдоль гор потянет.
Путники расседлали коней, спутав им ноги, сели на составленные в круг седла. Кочевник выложил нехитрую снедь: глиняный ком, внутри которого ждал своего часа запеченный суслик, два небольших арбуза, мешочек с земляными орехами.
— Мы сможем одолеть эту стену, Тенгизхан? — с надеждой спросил он.
— Не люблю крови, — ответил Олег. — Надеюсь, обойдемся миром. Главное, чтобы они пропустили караван. Торговать всегда выгоднее, чем воевать.
Джебе погрустнел.
— Но ведь могут и не пропустить, — заметила воительница.
— Могут.
— Что тогда?
— Вот тогда и будем думать, — отрезал ведун. — Запомни мои слова, Джебе. Каждый человек — это маленькая вселенная, каждый человек — это целый мир, способный вместить даже самого великого из богов. Посему убивать людей нельзя!
— Но иногда приходится, — цинично вставила Роксалана.
— Приходится, — согласился Олег. — Но между «приходится» и просто убийством такая же разница, как между победой в бою и перерезанием горла связанному ребенку. Ты понял, Джебе?
— Твоими устами говорит великая Дара-эхэ, Тенгизхан, которую вместила твоя душа, — смиренно склонил голову кочевник.
Олегу стало обидно. Получалось, что сам он дурак, не способный ни на что. А как скажет или сделает что-то умное — так это сразу «уста Дара-эхэ». Он сжал кулак и со всей силы ударил им в глину. Корочка треснула, обнажая мясо.
— Ешьте, отдыхайте. Я буду первым дежурить. Есть у меня ночью одно важное дело.
Однако надежда ведуна сделать свое дело тихо и незаметно не сбылась. Когда он, дождавшись полуночи, поднялся с седла, чутко спящий кочевник тут же поднял голову:
— Ты куда, Тенгизхан?
— Немного пройдусь. Спи, я рядом.
— Я с тобой!
— Не нужно. Некоторые деяния человек должен совершать в одиночку.
— Я отвечаю за тебя перед родом, Тенгизхан, — поднялся нукер и опоясался мечом. — В такие моменты, о которых ты сказываешь, человек особенно беззащитен.
— Что? Вы куда?
— Тебе это неинтересно. Ладно, шаманка бы посмотреть пошла. А тебе неинтересно.
— Так вы не до ветру? — присела Урга. — Тогда я посмотрю.
Олег сплюнул, покачал головой.
— Ну надо так! Лучше бы я спать лег, раз вы все такие полуночники. Вы бы в нужный час разбудили.
— Так мы идем? — потянулась Роксалана. — А куда?
— Только два условия. Ближе пяти шагов не подходить, никаких звуков не издавать.
В свете звезд ведун прошел через долину и остановился там, где от тракта ответвлялась тропа к тихому темному караван-сараю. В китайской крепости на стене потрескивали несколько факелов. Но они скорее слепили стражников, чем позволяли им высмотреть что-то в окружающей тьме.
— Ближе не подходите, — предупредил спутников Середин, достал из поясной сумки приготовленную заранее щепочку и длинный конский волос, поклонился на все три стороны перекрестка, приводя себя в нужное состояние молитвой русским богам: — Дай мне свою силу, могучий Сварог, прародитель наш, дай мне свой жар, великий Хорс, спаситель наш, дай мне опору, Триглава, мать-кормилица наша, дай мне время, прекрасная Мара, судия и упокоительница наша. К вам, богам-радуницам нашим, взываю: наделите меня волею и мощью своей ради деяния честного, деяния благородного, деяния нужного… — Он снова поклонился, но на этот раз нарисовал щепочкой на всех трех дорогах небольшую петлю, приговаривая: — Не ты меня встретил, а я тебя, не ты меня заметил, а я тебя, не ты меня отпел, а я тебя съел. Съел тебя мой порог, мой пол, потолок, мое окно, моя печь. Отведи, Ний могучий, от меня врага, колдуна-мужика, бабу-ведьму, девку-удавку, тоску-мытарку, золу с покойника, ополоски с подойника, мыло с обмывания, свечу с покаяния. Кто меня станет перебивать, сам будет страдать.
Ведун выпрямился, сделал на конском волосе петельку, затянул ее на щепочке примерно посередине, повернулся лицом на запад и продолжил заговор:
— Солнце на запад, день на исход, колдуна-ворога на извод. Уложу его в могилу, в глубокую яму, сырую землю, под черный камень. Пойду в чисто поле, найду трех старцев. Бороды у них черные, глаза пустые, а зубы вострые. Первому отдам душу колдуна-ворога, второму отдам тело колдуна-ворога, а третьему жизнь отдам колдуна-ворога. — Произнося зловещие обещания, Олег один за другим затягивал на волосе узелки, чтобы оберег запомнил его приказы. Закончив заклинание, он обмотал волосом щепку, накрепко привязал и переломил посередине: — Ко мне пришел, об меня и сломался.
Ведун перевел дух и отступил с перекрестка.
— Ты чародействовал, Тенгизхан? — неуверенно поинтересовался Джебе.
— Это защитный оберег против колдовства, — протянул ему наговоренную щепку Олег. — Убивает того, кто пытается причинить тебе вред с помощью магии. Возьми, носи с собой. Тогда тебе нечего будет бояться, кроме стрелы или меча.
— Благодарю тебя, Тенгизхан, — с поклоном принял подарок кочевник.
— Роксалана, тебе сделать?
— Давай, — пожала плечами девушка. — Я, вообще-то, во все это не верю. Но не верить с амулетом куда спокойнее.
Олег, вернувшись на перекресток, повторил обряд, передал заговоренную щепку воительнице.
— Вернусь домой, велю оправить золотом и стану носить на груди, — пообещала она.
— Тебе сделать, Урга?
— Твои амулеты слишком слабы. В них нет живой силы. Меня учили делать их совсем иначе, — отказалась шаманка.
— Не научишь?
— Это слишком долго.
— Ну, — пожал плечами Олег. — А уж мы как умеем.
Свой оберег он завернул в тряпицу, сложил ее, стянул края, замотал суровой ниткой и повесил на шею. Теперь у него была хоть какая-то защита от того, чего он пока не знал.
На рассвете со стороны крепости послышался стук. Ворота приоткрылись, и наружу колобком выкатился щекастый низкий толстячок с женской кичкой, проткнутой двумя спицами, в свободном халате на голое тело и просторных шароварах. Он деловито расстелил коврик, кинул на него подушку, поставил ящичек размером с табурет, уселся перед ним, поджав ноги, открыл крышку, извлек такую же пузатую, как он сам, чернильницу с пером и поставил сверху. На стене между зубьями появились четыре лучника. Если все то, что намедни Олег услышал насчет пропускного режима, было правдой — предосторожность далеко не лишняя.
От караван-сараев к писцу заспешили путники и купцы, среди которых Олег не без удивления заметил троих светлокожих бородачей в зипунах и высоких начищенных сапогах, за версту пахнущих березовым дегтем.
— Никак, русские? — удивился он. — Хотя раз Китай имеет русское название, то иначе и быть не может. Значит, бывали тут, все видели и другим рассказали.
Потоптавшись у ворот, купцы уныло потянулись обратно к постоялому двору, скандалить никто не стал. Олег, опасаясь, что писец уйдет, побежал вперед.
— Доброе утро, уважаемый! — остановился он перед ящиком. — Мне нужно срочно пройти в вашу страну.
— Имя, звание, цель прибытия? — открыв ящичек, извлек лист бумаги китаец.
— У меня товар. Много товара.
— Имя, звание, цель прибытия? — заунывным тоном повторил свои вопросы писец.
— Купец, именем Олег, хочу торговать у вас скотом и иным товаром. Мне нужно разрешение на вход как можно скорее. Мой обоз приближается.
— На все воля императора, — нараспев прогнусавил китаец. — Я отошлю твое прошение с гонцом. Когда император прочтет его и изъявит свое слово, ворота великой империи откроются пред тобой. Или не откроются.
— У меня шесть тысяч голов скота. Я не могу ждать так долго! Чем мне их кормить?
— Я готов спасти тебя, чужеземец… — Писец кинул деревянное перо в чернильницу и сложил ладони на груди. — У меня есть знакомый торговец, имеющий разрешение на вход в страну и на выход из нее. Когда подойдут твои стада? Я отпишу ему, он сочтет твой скот, заплатит за него и заберет.
— Сколько заплатит?
— Достойно, чужеземец. Столько, сколько тебе надлежит получить.
— Позволь мне войти и узнать, какую цену дают за скот в вашей стране.
— Тебя не должно волновать то, что тебя не касается, чужеземец. — Голос писца стал твердым, как дубовая балка. — Я могу позвать торговца, а могу не звать его. Выбирай.
— Я хочу торговать сам.
— Твое прошение может добираться до Цзинь четыре месяца. Не один день станет размышлять великий и мудрейший правитель, и не один месяц ответ его будет возвращаться сюда. Чем ты станешь торговать, когда я прочитаю тебе ответ?
Самодовольная рожа писца ясно говорила, что тот имеет полную, неограниченную власть над всеми просителями. И не собирается отказываться от маржи, которую получит от торговца, выгодно покупающего товар у оказавшихся в ловушке купцов. Олег, по его мнению, не имел иного выхода, кроме как продать скот за те копейки, что изволит кинуть с барского плеча китайский покупатель. Ведь иначе живность передохнет вовсе бесплатно.
— Ты поступаешь плохо, уважаемый, — предупредил Олег. — Ты обманываешь своего императора, не посылая вовремя прошения путников, задерживая их у себя ради глумления над людьми. Ты грабишь купцов, заставляя их отдавать товар за бесценок. Ты богатеешь на чужой беде. И хуже того, эта беда — дело твоих рук.
— Видишь, там на берегу реки лежит большой камень, — указал пером в ущелье китаец. — Иди и жалуйся ему хоть целую вечность. А я на сегодня работу закончил…
Он смял недописанное прошение, убрал чернильницу в ящик, поднялся.
Рука Середина скользнула к рукояти сабли — но он вовремя вспомнил про лучников. Погибнуть просто так было бы слишком глупо.
— Мне придется тебя огорчить, уважаемый, — отступил он на пару шагов.
— Да? Интересно, чем? — брезгливо поинтересовался писец.
— Ты поступаешь плохо и будешь за это повешен.
— Не мели языком, чужеземец! Не тебе угрожать слугам великой и несокрушимой империи Цзинь! Так ты можешь и вовсе не получить платы за свои стада! — Несмотря на угрозу, маленький, но всесильный на своем коврике император пера и бумаги не потерял надежды урвать свою долю прибыли от разграбления беззащитного скотовода.
— Разве это угроза? Это всего лишь предупреждение… — Олег снова глянул на лучников и поспешил уйти от ворот. Кто знает, вдруг они могут пустить стрелу по команде обиженного чинуши. Просто по капризу. Кому здесь есть дело до жизни чужеземца?
— Ну как? — поинтересовалась Роксалана. — Загранпаспорт выдали?
— Уроды они все! — огрызнулся Олег. — Разница лишь в том, что тати лесные грабят публику с помощью ножа и кистеня, а эти — чернилами и ручкой. Нутро же у всех одинаково.
— Они впустят обоз и наши стада, Тенгизхан? — Бей Джебе, похоже, не уловил смысла разговора.
— Нет, — кратко ответил Олег.
— А наших нукеров?
— Ты шутишь? — повернулся к кочевнику Середин.
— Почему нет? — неожиданно вступилась воительница. — Предложи императору союз и дружбу.
— Зачем ему моя дружба?
— Скажи, ты поможешь ему усмирить крестьянские бунты и воевать с соседями.
— Откуда ты взяла, что там бунты?
— Ты просто двоечник, Олежка, и плохо учился в школе. В Китае постоянно кто-то где-то бунтовал. Стеньку Разина и Пугачева помнишь? Так вот в Китае этих Разиных и Пугачевых столько, что самые знающие китаеведы в них путаются. В общем, ты же не хочешь крови? Ну так и предложи дружбу вместо войны. Всем будет хорошо. И нам, и императору.
— И крестьянам, — добавил Олег. — Впрочем, попытка не пытка. Попробую.
Приближение конницы ощутилось примерно через два часа. Именно ощутилось — сперва по отдаленному гулу, наполняющему ущелье, потом по дрожи земли. Наконец перед склоном лесистой горы, серым потоком выкатываясь из-за изгиба, показалась плотная лава кочевников. Ворота постоялых дворов тут же захлопнулись, по стенам крепости забегала стража. Где-то неподалеку протяжно и тоскливо завыли собаки.
— Чуют неладное, — пробормотала Роксалана.
— Рано еще, — ответил Олег. — Ладно, пора по седлам. Самое время перемолвиться со здешним воеводой.
Лихие степные сотни домчались до Китайской стены минут через десять, ударились в нее и отхлынули еще до того, как стражники успели выпустить первые стрелы. В долине сразу стало тесно: степняки гарцевали на дороге и между караван-сараями, вздымали тучи брызг в реке, вытаптывали и без того небогатую траву, петляли между деревьями у подножия склонов. Впрочем, к крепости и стенам на дистанцию полета стрелы никто не приближался, оставляя двухсотсаженную ничейную полосу. Олег выехал на нее, неспешным шагом приблизился на сотню шагов, натянул поводья:
— Э-эй, в замке! У вас есть там честный воевода или вы плодите только вороватых писцов?
— Чего тебе нужно, дикарь?! — Между зубцами над воротами показался узколицый китаец в золотистом шелковом халате, накинутом поверх толстого ребристого одеяния, издалека похожего на свитер. Маленькая бородка торчала у него из подбородка взъерошенным кустиком, усики топорщились под носом, как у нашкодившего кота, голову прикрывала мягкая островерхая шапочка, макушка которой была завернута вперед, на лоб.
— Мы пришли с миром, воевода! Пошли гонца к своему императору и скажи, что мы хотим ему помочь! Усмирить крестьянские бунты и защитить его владения от набегов соседей! Откройте нам ворота — и вы обретете честных и сильных союзников!
— Кому вы нужны, жалкие дикари?!
— Ты решаешь за своего императора, воевода?! Не много ли ты на себя берешь?!
Воевода промолчал, и Олег понял, что письмо с его предложением отправится в императорскую столицу сегодня же. Хотя бы потому, что воевода побоится, как бы донос о его самоуправстве не примчался к императору раньше его доклада.
— Выбери самого быстрого гонца, воевода! Если ты не пропустишь нас через пять дней, тогда я войду сам, и говорить о дружбе станет поздно!
— Ты? Сам?! — Воевода громко и презрительно захохотал.
Олег его отлично понимал: никогда в истории кочевники не брали ни одной крепости. Ни в древности, ни в новое время. Ведь для захвата твердыни нужно умение, инструменты, тяжелые осадные орудия. Кочевники же могли похвастаться только храбростью — всего прочего они никогда не имели. Но его делом было предупредить.
— Слушай меня, воевода! Напиши, мы желаем получить право свободно проходить через любую из крепостей Стены и свободно торговать в пределах империи! В обмен на это мы станем вашими союзниками в любой войне внутри страны или за ее пределами!
— Больше ты ничего не хочешь, дикарь?
— Еще я хочу, чтобы ты повесил писца! Он мошенник и вор!
— Я сообщу о твоем прошении императору, — зашевелил усиками воевода. Похоже, последнее требование ему весьма понравилось.
— Доложи мне о посылке письма, воевода! Иначе я прикажу завтра же начать штурм! Дружба или война, воевода. Середины больше не будет. Выбирайте!
Середин повернул коня и вернулся к собравшимся на тракте старейшинам.
— Ты и вправду сможешь взять крепость за пять дней? — с восторгом встретил его Бей Джебе.
— У нас нет другого выхода. Послезавтра сюда подойдет обоз и стада. Если мы не двинемся дальше через пять-шесть дней, начнется падеж. Роксалана, этот китаец ни за что не станет отчитываться о гонце. Мы для него — дикари, недочеловеки. Не снизойдет. Поэтому действуем, как в Булгарии. Ты все знаешь. Навес ставь вон там, за изгибом стены. Чтобы лучники из крепости не добили. Стена не каменная, из утрамбованной глины. За несколько дней проковыряем запросто. Чабык, выдели ей сотню крепких нукеров.
— Откуда ты знаешь, что она глиняная? — засомневалась девушка.
— Рассмотрел со всем тщанием, пока с писцом беседовал. До завтра управишься?
— Попробую.
— Чабык! В Булгарии после битвы с кованой ратью у нас в трофеи попали две сотни железных доспехов. Узнай, у кого эта броня, и соедини нукеров вместе, в один отряд. Тех, у кого доспехов нет вообще никаких и оружие слабое, тоже сведи в отдельные сотни, будем использовать их как лучников. А остальных — как основную силу. Судибей! Ты тоже разведи крепких воинов и слабых в разные отряды. Бей Джебе!
— Я уже понял, самых сильных отдельно, слабых отдельно и прочих тоже отдельно.
— Вот именно! Я хочу, чтобы наши сотни делились не по племенам, а по вооружению. Иначе у нас орда получается, а не войско. Родичей будут дома вспоминать, как вернутся.
— Прости, Тенгизхан, — вмешался одноглазый сказитель. — Я не понимаю глубины твоей мысли. Ты только что просил у страны колдунов дружбы. Ныне же готовишься к войне. Поведай нам, преданным слугам твоим, что именно ты собираешься делать?
— Слабый союзник не нужен никому. Сильному прощают очень много. Мы должны их напугать, уважаемый. Очень и очень сильно напугать. Только после этого нам будет о чем говорить.

Неведомый доселе ни китайцам, ни кочевникам военный механизм, запущенный ведуном, скрипнул и начал медленно набирать обороты. Под руководством Роксаланы кочевники сколотили из толстых еловых бревен навес, закидали его сверху мокрой травой, сырыми шкурами, поставили на колеса и прикатили к стене между крепостью и горным склоном. На случай, если защитники попытаются выйти из крепости и помешать воительнице — Чабык, во главе трехсот лучших нукеров, караулил ворота, удерживаясь на удалении всего двух сотен саженей. В остальной армии с трудом, с руганью, угрозами и обидами происходили невыносимые для степняков изменения. Мужчины, привыкшие жить, воевать и веселиться одной семьей, были вынуждены расставаться с братьями, дядьками, а иные и с детьми. Те, что носили железные доспехи, отныне должны были воевать отдельно, те, у кого имелись кожаные панцири и стеганые халаты — отдельно. Те, кто еще не успел разжиться серьезным оружием — тоже отдельно. И не только сражаться — Олег требовал, чтобы и в лагере разные сотни отдыхали раздельно, а не по родам и семьям. Чтобы в случае тревоги не началась путаница и хаос.
Старейшины и опытные нукеры пытались спорить, протестовать — но ведун был неумолим. В конце концов, он не напрашивался «счастливчикам» в Тенгизханы и Белые цари. Либо его слушаются беспрекословно — либо он садится на коня и уезжает в степь.
И кочевники слушались. Скрипели зубами, ругались, смотрели в сторону — но подчинялись.
Китайцам приходилось куда хуже. Они бегали по стене, кричали, угрожали — но ничего толкового для защиты стены сделать не могли. Брошенные на навес факелы с шипением гасли, стрелы нанести бревнам вреда не могли, несколько принесенных откуда-то валунов скатились с крыши наземь. Большего защитники пока придумать не смогли — а нукеры работали споро и весело, время от времени то выбрасывая наружу кучу грязно-серых глиняных осколков, то выплескивая на подсыхающую крышу пару-другую ведер воды.
— Коли так и дальше пойдет, — оценил издалека размеры глиняной кучи Олег, — она не за пять дней, а за два на ту сторону прорвется. Странно, что воевода ничего не делает. Я бы уже давно людей вывел, чтобы навес сломать, а землекопов перебить. Будь внимателен, Чабык. Вылазка может начаться в любой момент.
— Смотри, Тенгизхан! — указал кочевник и пришпорил коня.
Из-под навеса выскочила Роксалана с перекинутым на спину щитом и, петляя, со всех сил кинулась от стены. Китайцы торопливо заработали луками, одна за другой в щит впилось больше десятка стрел — но по быстрым ногам попасть никто не смог. С дистанции больше ста шагов попытки продолжили всего два стрелка, а когда девушку закрыл своим конем Чабык, успокоились и они.
Воительница добежала до дежурных сотен, упала на живот, скинула щит, перекатилась на спину.
— Что с тобой? — спрыгнули рядом Чабык и Олег. — Ты ранена?
— Они мертвы, — тяжело дыша, ответила девушка. — Все. Все-все, до единого.
— Почему? Как это случилось?
— Они… Они начали падать. Один за другим. Хвататься за горло, хрипеть и падать.
— А ты?
— Не знаю… Убежала.
— Амулет где? — Олег быстро обшарил Роксалану, заглянул в поясную сумку, вынул обугленную деревяшку с торчащими в стороны обрывками упругого, как леска, черного волоса. — Все ясно. Значит, они и правда воюют с помощью колдовства. Если тебе от этого станет легче, то напавший на тебя маг почти наверняка тоже окочурился. Это было что-то вроде зеркала. Чем сильнее бьешь, тем крепче аукается.
Он отбросил остатки оберега.
— Супротив чародейства мечом не ударишь, — печально признал Чабык.
— Вы же хотели войны? — передернул плечами Середин. — Вот вам и первая стычка. Пятеро нукеров против одного колдуна. Интересно, сколько их там, в обороне крепости?
— Вестимо, не один.
— Возьмем, узнаем. Болиголов у меня есть, корень одолень-травы есть, еще у вашего кочевья выкопал. Ромашка… Чабык, мне еще нужен рог коровы и волчьи когти. Найдешь?
— Спрошу у джунгарцев. Мыслю, скоро найдем. Волков на пастбищах пастухи каждую зиму по несколько штук убивают. Наверняка шкура с когтями у кого-то осталась.
Про рог он и поминать не стал. Этого добра у скотоводов…
— Тогда ищи. Я пока начну готовить зелье.
— Что за одолень-трава такая? — переведя дух, поднялась Роксалана.
— Русалочий цветок.
— Ты издеваешься, да?
— Ничего подобного! Кувшинка это, обычная болотная кувшинка. Говорят, русалки любили цветы эти рвать и ими украшаться. Чтобы уберечься от таковой напасти, кувшинки научились русалок отпугивать. Так с тех пор и повелось, что никакая нечисть одолень-травы не касается. Цветы кувшинки по обычаю трогать нельзя, не то русалки мстить станут. Из зависти, что ты сорвал, а они не могут. Нежить — она такая. Сама понимаешь. Но вот ежели корень высушить да растереть — ни одна нечисть приблизиться не посмеет. А посмеет — так и умрет на месте. Отравится. Еще, сказывают, любовный напиток из ее отвара получается хороший, и от зубной боли он же помогает. Но я не пробовал.
— Надо же. А я и не знала.
— Остальные добавки ее действие только усиливают. Болиголов мучает, когти рвут, рог бодает. Нужно растереть и смешать. Вместе с наговором от колдовства — хорошая защита от любой магической атаки.
— Ну так растирай! Чего сидишь?
Составить зелье из травки и принесенных кочевниками добавок Олег смог только через два часа. Высыпав его в березовый туесок, ведун прикрылся щитом и, пригнувшись, чтобы ноги не выглядывали, перебрался под навес. Там он двинулся вдоль жердяной стены, высыпая по самому краю тонкую струйку порошка:
— У родовитого холма, на мертвом россохе, на Алатырь-камне дуб стоит, небо держит. Ветви в небо вросли, корни в камни вросли. Никто его не покачнет, не передвинет, ни со света сживет. Дай, дуб, силу когтям волчьим за землю держаться, как корни твои держат, дай стенам силу, чтобы, как ты, не качались. Построй, дуб, округ меня забор железный, дом булатный, нору каменную, но открытую. Да не будет из той норы хода ни злому, ни доброму, ни летучему, ни ползучему, ни холодному, ни горячему, ни слову колдовскому, а только плоти живой, человеческой. Да не будет стене той ни износу, ни обману, ни перегляду до самого моего века.
Олег перевел дух, вытянул за нитку из-за пазухи свой оберег — тот выглядел совершенно целым. Совсем как эти пятеро парней, что мертвыми лежали на полу. Ведун по одному сдвинул их к боковой стене, поднял с пола топор, остановился у границы между стеной и навесом.
Роксалана поработала на совесть — нукеры успели вырубить в стене овальный тоннель в половину человеческого роста высотой и почти на сажень в глубину. Проблема состояла в том, что, шагни Середин хоть на полметра вперед — и он окажется вне защищенного зельем и наговором пространства.
— Ладно, станем решать вопросы по мере их возникновения, — сам себе сказал он. — Для начала проход нужно расширить.
Олег хорошенько размахнулся и ударил топором в стену на уровне подбородка. Глина сразу посыпалась вниз крупными кусками, только успевай отгребать. После пяти ударов он набрал почти полную корзину мусора, с размаху сыпанул за пределы навеса, вернулся обратно, мерно вскрывая глину стены слой за слоем. Еще корзина, еще… Он даже начал забывать, чем рискует, слишком далеко наклоняясь вперед.
Внезапно снаружи послышался шум, тревожное ржание, крики. Ведун выглянул — Чабык, опустив копье, как раз вел дежурные сотни вперед, чтобы загнать обратно в ворота собравшийся на вылазку гарнизон.
— Все как по часам, — хмыкнул Середин. — Мы копаем, гарнизон атакует, мы контратакуем… Прямо балет.
И тут на его глазах все вдруг разладилось: кочевники, не домчавшись до врага, вдруг начали осаживать скакунов, бросать пики, спешно разворачиваться.
— Что за?.. — Олег, рискуя поймать в голову стрелу, высунулся дальше и тут же все понял: на степняков наступали огромные глиняные статуи. С глиняными щитами и копьями, с глиняными палицами. — Терракотовые воины…
В голове закрутилось какое-то воспоминание и тут же потерялось за ненадобностью. Думать нужно было не об истории, а о спасении. На прикрытие ошалевших от невероятного зрелища, перепуганных до мозга костей нукеров рассчитывать не приходилось. Похоже, отбиваться от врагов придется ему одному.
Мучительно захотелось исчезнуть. Пропасть, провалиться сквозь землю, стать невидимым, крохотным, превратиться в мотылька и упорхнуть. Он даже с надеждой заглянул в тоннель, словно тот мог случайно и незаметно сам собой прорыться сквозь стену. Но чуда не случилось — проем оставался всего лишь небольшим углублением, неспособным ни спрятать, ни защитить.
«Как-то совсем уж не вовремя…» — подумалось Олегу.
Хотя — прекрасная Мара никогда не бывает желанным гостем. И если пришла пора испить ее чашу — нужно сделать это так, чтобы по ту сторону Калинова моста было о чем вспомнить и рассказать прежним друзьям.
— Пора — значит пора! — По спине, по всему позвоночнику прокатилась струйка холодного пота. Ведун поднял щит, перехватил его поудобнее, вытянул саблю и подошел ближе к краю навеса. Из-за изгиба стены, прячущего его от крепости, один за другим показались сразу пять терракотовых стражников: кирпичного цвета, с литыми кичками на макушках, большими глазами, приплюснутыми носами, с широкими до невероятности плечами и толстыми панцирями. — Интересно, зачем нагрудники глиняным бойцам?
По уму, Олегу нужно было выскочить им навстречу и напасть, пока противники шли по одному — но это означало подставиться лучникам. А пропадать вовсе уж глупо как-то не хотелось. Середин, наоборот, отступил глубже. Пусть терракотовые воины, попав с открытого места в глубокую тень, потеряют хоть несколько секунд, привыкая к плохому освещению. Паре из них это наверняка будет стоить головы.
— Интересно, каковы в бою глиняные палицы и копья? — прикинул ведун. — Ведь наверняка должны от сильного удара колоться. Глина всегда хрупкой остается, как ни обжигай.
Вход под навес закрыла широкая тень. Воин шагнул внутрь… и рассыпался. Следом вошел второй — и его тут же не стало. Потом третьего, четвертого, пятого.
Олег облизнул пересохшие губы и очень осторожно задвинул саблю обратно в ножны. Прокашлялся:
— Изумительная все-таки вещь — корень одолень-травы. Жалко только, мало против меня воинов бросили.
Картина происходящего стала более-менее вырисовываться. Вестимо, колдун из крепости попытался опять навести порчу на работников под навесом, убедился, что это не подействовало, и решил послать более материальных убийц. Но защита от нечисти подействовала и на рукотворную нежить. Какая, собственно, корню разница?
Переведя дух, Олег выглянул из-под навеса. Видно отсюда было немного, но особой трагедии среди степняков не наблюдалось. Те, кто испугался — видимо, уже удрали. Кто остался — носился между могучими, но не столь быстрыми противниками, стараясь разить их копьями, уворачиваясь от ударов. На глазах ведуна на одного из терракотовых бойцов набросили аркан, опрокинули. Один из степняков пытался его оттащить дальше от крепости, другой направил своего скакуна нежити по ногам — вероятно, рассчитывая их раздробить.
— Чабык!!! — закричал Середин. — Чабык, ворота!
Если ворота, выпустившие големов, все еще открыты — сейчас самое время обойти неуклюжих врагов и ворваться в крепость. Увы, повелителя никто не слышал. Разгоряченным битвой нукерам было не до него.
Олег ругнулся и, вскинув щит над головой, выскочил из-под навеса под стену, побежал вдоль ее основания. По нему никто не стрелял. То ли неудобно было — пульнуть из лука почти себе под ноги еще исхитриться нужно. А может, его просто не замечали. Уж больно интересное зрелище разворачивалось в поле.
Середин проскочил изгиб стены, и в пупке стало щекотно — вот сейчас именно в живот ему со стороны крепости стрелу послать удобно… Но нет, стража и вправду смотрела только вперед, указывала пальцами, что-то орала, сжимала кулаки.
— Болельщики, елки-палки… — Он бегом проскочил опасный участок, обогнул угол, припустил дальше.
Нет, ворота были закрыты. Кто-то предусмотрел и такую опасность. Олег прикусил губу, глядя в поле, потом выхватил из сумки туесок, быстрым круговым движением нарисовал круг на дороге, нашептал заговор, побежал дальше, за угол, вдоль стены, промчался до самой реки, перебросил щит на спину и кинулся по мелкой воде прочь.
Ему вслед не выскользнуло ни единой стрелы.
Отбежав шагов на триста, Олег перевел дух, взял щит в руку, поднялся к караван-сараям, пробрался между ними, готовый в любой миг обнажить клинок. Но, похоже, оставшаяся в бою полусотня неплохо справлялась сама. Всадники кружили, путали неуклюжую нежить, дразнили, смеялись над нею. Над воротами замка оживленно жестикулировал воевода, то дергая усы, то подпрыгивая, что-то объяснял тощему и высокому китайцу с узкой длинной бороденкой и тонкими черными усиками, свисающими по краям рта и до самых ключиц. Видимо — чародею. Маг, облаченный в матово-черный халат с блестками и остроконечный колпак, вытянул руки, повел ими, словно поворачивая невидимый руль. Примерно четыре десятка големов, до того бессмысленно бродивших перед стеной в попытках поразить всадников, выстроились в цепь с интервалом в три-четыре шага и двинулись вперед, вытесняя ловких противников в сторону стоянки.
Мысль вроде и правильная — но бесперспективная. Кочевники как отступят, так и вернутся, едва заметят брешь в строе врагов. А чем дальше от крепости, тем труднее понять, что там, вдалеке, они должны делать.
Нукеры ринулись в атаку, промчались перед строем терракотовых воинов, в воздух взметнулись арканы. Три из шести нашли цель — всадники отвернули, привязанная к седлу веревка натянулась, големы опрокинулись, их проволокло на несколько шагов вперед. Тотчас другие степняки направили своих скакунов на поверженных врагов, и под тяжелыми копытами один из монстров лишился ноги, другой руки, а третий и вовсе головы.
— Никаких шансов, — сделал вывод Середин. — Эти ребята хороши для обороны, когда на них кидаются. Ворота там сторожить или переправу. Ну или против пехоты. Пешему от таких, конечно, не удрать.
Это поняли и в крепости. Колдун вскинул руки — терракотовые воины попятились и так, спиной, спиной, стали отступать. Нукеры не отставали и даже успели выдернуть и затоптать еще двух големов, пока защитники не отогнали степняков стрелами. Нежить развернулась и, собираясь в колонны, двинулась домой. Медленно распахнулись ворота.
Олег вышел из-за караван-сарая полюбоваться делом рук своих.
Это было красиво: колонной по трое глиняные бойцы подходили к самым воротам и — рассыпались в прах. Тридцать секунд — и нежити не стало.
— Обожаю русалочий цветок, — пробормотал ведун.
В крепости, похоже, наступила растерянность. Она стояла с распахнутыми — как рот у пациента стоматолога — дверьми и ждала, чем все это кончится.
— Да чего же вы стоите!!! — заорал Середин. — Вперед, вперед! Я дарю вам эту твердыню!
Кочевники, наконец-то осознав свой шанс, пустили лошадей во весь опор — но и воевода тоже очнулся, заорал, и тяжелые створки медленно сошлись, отсекая Китай от незваных гостей. Степняки отвернули, промчались вдоль стен, выкрикивая оскорбления, и унеслись назад, сопровождаемые роем стрел. С коней не свалился никто, но добрый десяток лошадей поймали в крупы по одному-два попадания и теперь годились только на мясо.
— Чабык, ты где?! — закричал Олег, шагая им навстречу. — Ты цел, друг мой?
— Я здесь, Тенгизхан, — послышался спокойный голос совсем с другой стороны. — Стар я для такого веселья, со стороны любовался.
— Потери есть?
— Троих ребят чудища все же сбили, вместе с лошадьми свалили. Ан остальные приспособились.
— Жалко. Но я думал, будет хуже…
— О-оле-ежка! — Мимо пронеслась лошадь, и с нее прямо на Олега спрыгнула Роксалана: — Ты жив, ты цел?!
От толчка ведун опрокинулся на спину, жестко ударившись лопатками и головой, и простонал:
— Теперь не знаю…
— Я так испугалась! — Девушка несколько раз его поцеловала. — Как чудища к тебе пошли — так и решила, что все.
— Не родилось еще чудище… — скрипнул от боли зубами Олег. — Хотя теперь не знаю. В общем, безопасно сейчас у стены. Можете рыть дальше.
— Смеркаться скоро будет, Тенгизхан, — с высоты седла сообщил Чабык.
— Знаю. Но время уходит. В нашем распоряжении остается всего три дня.

* * *

К полудню второго дня до караван-сараев наконец-то дополз обоз. Телеги с товаром кочевники выставили в четыре ряда со стороны крепости, превратив в подобие укрепления, за которым одна за другой выросли юрты. Наконец-то загорелись костры — неторопливые путники разжились по дороге дровами. В то же время впервые отворились и ворота постоялых дворов. Похоже, постояльцы устали ждать штурма и поверили, что их никто убивать и грабить не собирается. А коли так — стоит познакомиться поближе и поинтересоваться, что за товары любы нежданным завоевателям. Купцы есть купцы. Время подошло к обеду, и на смену нукерам, работающим в подкопе, под прикрытием щитов пошла свежая смена.
Вот тут над долиной внезапно и загрохотали громы.
Кочевники, что располагались на стоянке, подняли головы к небу, Олег же, шедший поздороваться с друзьями, крутанулся к крепости. Так и есть — из-за зубцов на землекопов летели большие круглые бомбы и взрывались, едва коснувшись земли. Перед стенами крупными лохмотьями пополз густой белый дым. От грохота в сторожевых сотнях понесли многие лошади — поскакали прямо через людей, сбивая их с ног и распихивая более спокойных товарок.
Воины у стены тоже побежали — ведун их в этом ничуть не винил. Первый раз попасть под «артобстрел» — такое мало кто вытерпит. И уж тем более — люди, никогда в жизни не нюхавшие пороха. От навеса сбежала даже Роксалана — позорно бросив у раскопа щиты и своих людей, которые несколько секунд спустя тоже выскочили из дыма.
— Привет, Олежка, — притормозила она возле Середина и торжественно чмокнула в щечку. — Что это было?
— Фейерверк. Никогда не видела, что ли?
— Предупреждать надо!
— Все претензии к китайцам. Праздник, похоже, у них.
Грохот прекратился. Дым, развалившийся впереди, словно вата, никак не рассеивался. Там, в клубах, сейчас можно было вытворять все, что угодно. К счастью, ворота крепости не отворялись, ломать навес никто с топорами и кирками не бежал. Со стены, скорее всего, тоже никого не спустили. Им ведь потом все равно через ворота возвращаться — тут-то их конница и перебьет, это однозначно.
Вскоре к сторожевым сотням прибежали и старейшины: Чабык, Джебе, Судибей и еще многие другие. Они останавливались рядом с Олегом, хватались за мечи:
— Что случилось, Тенгизхан? Ты вызвал джинов? Джинов наслали колдуны?
— Проявите терпение, уважаемые, скоро узнаем. Про фугасы у китайцев я никогда не слыхал.
— Что такое «фугас», Тенгизхан?
— Это хуже джина, уважаемые…
И такое объяснение, как ни странно, удовлетворило всех.
Белесые клубы потихоньку опадали. Стала видна крыша навеса, целая и невредимая. Жердяные стены тоже совершенно не пострадали. Ни одного погибшего или раненого на всем пространстве. О случившейся атаке напоминали только черные подпалины на земле вокруг навеса.
— Они без корпуса, — облегченно вздохнул Середин. — Безоболочечные. Короче, обычные взрывпакеты. Наверное, против конницы делались. Лошадей бы напугали, это точно. Но мы же, друзья, не скотина, правда?
Он поднял чей-то щит, закрылся от стрел и спокойно пошел вперед. Китайцы, довольные предыдущим успехом, подпустили одинокого противника ближе, метнули два ядра, одно Олегу почти под ноги. Снаряды превратились в огненные вспышки, ведуна на миг обдало жаром — и он оказался внутри дымного облака. Старейшины испуганно охнули, и Середин торопливо отступил, приветственно помахал рукой, благо из-за дыма ни один лучник на стене разглядеть его не мог. Кочевники тут же взорвались криками восторга. Середин специально прошел немного в сторону, показываясь защитникам на глаза, те метнули еще шар — и на этом салют закончился.
— Ур-ра Тенгизхану! Ура, ура! — За его прогулкой, кто вблизи, а кто издалека, наблюдали несколько сот кочевников, и теперь они радостно приветствовали своего предводителя: — Тенгизхан, Тенгизхан! Мы монголы, монголы!
— В общем, кроме шума, ничего страшного, — сообщил старейшинам Олег. — С лошадьми осторожнее, а так бояться нечего.
— Ты отважен, Тенгизхан, — восхитился Бей Джебе. — Богиня в тебе не ошиблась.
— Я в ней тоже.
Олег глянул на крепость, заметил на стене наблюдающего за ним китайского колдуна, вскинул руку и показал ему фигу. В тот же миг грудь обожгло болью. Он вскрикнул, дернул амулет: тот обуглился. Чародей на стене схватился за голову и пропал. К нему кинулись стражники. Минуту спустя стало видно, как китайцы кого-то уносят, собравшись по трое с каждой стороны. Маг ударил — и получил достойный ответ.
— Еще очко в нашу пользу, — пробормотал ведун. — Нужно будет ночью новые амулеты изготовить. Себе и Роксалане.
— Они мне прямо на голову бомбу кинули, — сообщила воительница. — В смысле, сараюшке нашей на крышу. Я, наверное, половины слов теперь не слышу.
— У меня тоже в ушах звенит, — утешил ее Середин.
— Тогда, чур, моя рабочая смена кончилась. Пошли нашу юрту искать. Девочки в честь прибытия наверняка что-нибудь вкусное приготовят.
Однако у родного порога их встретили неожиданные гости: Любовод и Ксандр беседовали с рябым мужиком в алой шелковой косоворотке и в узкой каракулевой пилотке, буквально пожирая его глазами.
— Олег, Олег, глянь, чудо какое! — подозвал ведуна купец. — Глянь, земляка мы тут нашли, в караван-сарае разрешения на торг ждет. Всего три месяца тому, как из Новгорода! Плоскиня именем, из рода купцов Бродниковых.
— Здорово, — кивнул рыжебородому торговцу Олег. — Давно здесь?
— Уж с полмесяца жду, — признался тот. — Меха привез, сатин, нёба осетровые, меда маненько. Тут завсегда так: по три, по четыре месяца ждешь, пока впустят. Третий раз приезжаю. Зараз так и рассчитываю, чтоб зиму тут пересидеть. Сюда по навигации прибываешь, и назад аккурат после ледохода получается…
Послышался угрожающий шелест, и в землю между Серединым и его гостями глубоко вонзилось копье.
— Это еще кто?! — Ведун дернул длинную пику из земли и только тут обратил внимание, что возле наконечника примотана бамбуковая трубка. И она еще дымилась, едко воняя порохом. Снова шелест — на этот раз копье впилось на десять шагов дальше, почти у стены соседней юрты.
— Олежка, кажется, тебя кто-то не любит, — вежливо намекнула Роксалана. — Не стоит ли переместиться от этих людей подальше?
Третье «ракетометное» копье ударило с трехсаженным недолетом.
— Пожалуй, ты права, — решил ведун. — Как все-таки хорошо, что у них нет фугасов!
— Плоскиня готов помочь нам с товаром, друже! — попытался привлечь к себе внимание Любовод. — У него в здешних землях немало купцов знакомых. А в Новагороде, сказывает, новый мост затеяли строить.
— Здорово, — кивнул Олег и, не дожидаясь прилета нового сюрприза, вслед за Роксаланой пошел через лагерь, к самому дальнему краю.
— Похоже, тебя вычислили, приятель, — сообщила девушка. — Поняли, что ты здесь за главного, и охотятся именно на тебя.
— Ну и что? Мне теперь прятаться и бояться?
— Юрту сюда нужно переставить, трындель! — хмыкнула воительница. — Ты же видишь, больше копья не летают. Значит, сюда им не добить. И это… Охрану себе от старейшин попроси. А то как бы ниндзю какого-нибудь не подослали. Где не достанешь ракетой, всегда можно дотянуться складным ножом.
— Ниндзю не пришлют, в этом они слабоваты, — покачал головой Середин. — А вот порчу или проклятие сотворить — это наверняка. В колдовстве ребята искусны на изумление. Им бить и станут. Пойду-ка я конских волос срежу. Нужно оберегами озаботиться, пока не стемнело.
Когда ведун в ожидании полуночи провел вокруг юрты заговоренную линию и принялся развешивать изнутри обереги из рябины и можжевельника, Урга насторожилась.
— К чему это все?
— Разве ты не знаешь? — удивился Середин. — А еще шаманка! Обереги от колдовства и порчи.
— Они слабые, Олег. Мало пользы. Токмо от дурного глаза спасут да от навета людского.
— Ночь наступит, на перекрестье дорог нормальные амулеты нам сделаю.
— Раньше ты так не старался, Олег.
— Аналитический отдел сделал дурную экстраполяцию магических тенденций, малышка, — прямолинейно рубанула правду-матку Роксалана, старательно счищая пучком сухой травы с панциря смолистое пятно. — Зря я с тобой в лес ходила, Олежа. Эти елки капают… Хуже птичек!
Урга вонзила в Середина молящий взгляд, и он перевел речь директора по маркетингу на русский язык:
— Может случиться, что колдун из крепости попытается навести на меня порчу. Может, уже и сейчас пытается. Один амулет мне уже спалил.
— Эти жалкие поделки от сильных чар не спасут, — предупредила девушка. — Ради достойной защиты духов земных и воздушных вызывать надобно. Жертвой истинной им платить. Обереги настоящие делать, с силой и духом живым. Духом своим сильный колдун нападает, духом его и отражать надобно.
— Пока что, милая, у тебя только ругать получается, — обиделся Олег. — Сама-то хоть чего-нибудь можешь? Не замечал я за тобой успехов в последние месяцы.
— Ты сжег мои амулеты! А каждый амулет — то судьба шаманская, сила его и умение.
— Если бы я тоже отговорки придумывал вместо того, чтобы дело делать, то уже давно тушкой бы дохлой на алтаре в Каиме лежал! Иди пока, погуляй. Отвлекаешь. Боюсь, ночь тяжелой будет. Суетятся китайцы, за все подряд хватаются. Бомбы, копья с ракетами, порча. Откладывать не станут.
Девушка вспыхнула, но подчинилась, оставив Олега и Роксалану наедине.
— Зря ты так, — бросила траву в костер воительница. — Она о нас беспокоится. Просто сделать ничего не может. Ты сам ее амулеты…
— Хреновому танцору и грибы под снегом мешают, — емко изъяснился ведун. — Как думаешь, может, девчонок-близняшек отослать куда от опасности?
— Думаешь, детям ночью на улице спокойнее будет? — хмыкнула Роксалана. — А в лес к волчьей норе их отвезти не нужно?
— Не юродствуй. — Олег вышел наружу и окликнул невольниц, выбивающих ковер. — Борд, Сноу! Возьмите овчины и кошму, приготовьте себе постель. Спать сегодня будете снаружи. Не менее пяти саженей от стенки юрты. Все ясно?
— Да, господин, — склонили головы девочки.
— Ничего с ними не сделается, — вернулся он обратно. — Четыре месяца в степи на улице спали и здесь не пропадут.
— Молодец, — похвалила воительница, когда он вернулся обратно. — Ты сделал это! Ты смог! Ты настоящий победун! Меня тоже прогонять станешь, дровяной титан колдовской мысли?
В юрту вернулась Урга, сжимая в кулаке окатанный ручьем розовато-серый гранитный камушек с широкой матово-белой кварцевой полоской. Усевшись у самой стены лицом к решетке, она поджала ноги и принялась натирать камень о войлочную кошму. Спор сам собой оборвался, и Олег продолжил свою работу, время от времени с любопытством подглядывая за странным занятием девушки. Шаманка же ни на что не отвлекалась, лишь иногда поднося камень к глазам, оценивая кварцевую полоску на просвет. Издалека казалось, что она стала уже прозрачной, как стекло, но хозяйку результат никак не удовлетворял.
Наконец, когда снаружи стало смеркаться, Урга поднялась, откинула полог, глянула на небо и вернулась:
— Дай мне нож, Олег.
Середин вынул из ножен маленький «обеденный» клинок, подал ей рукоятью вперед. Шаманка долго и тщательно вытирала его о рукав поневы, потом села к костру, подняла перед собой, удерживая двумя ладонями, и что-то тихо забормотала, раскачиваясь вперед и назад.
— Ты чего делаешь, малышка? — поинтересовалась было Роксалана, но Олег взял ее за плечо, прижал палец к губам и покачал головой. Он отлично знал, что во время обряда чародея отвлекать нельзя. Если, конечно, ты не намерен ему помешать.
Урга скользнула ладонью над слабо тлеющим очагом, и в центре взметнулось ревущее пламя. Шаманка провела лезвием ножа через пламя, оттянула у себя прядь волос, срезала на длину ладони, выронила в огонь — и оно тут же опало. Олег ожидал, что в юрте завоняет паленой шерстью — но никакого запаха не появилось. Девушка воткнула клинок в землю, легко взметнулась, бесшумно захлопала в ладоши, тихонько напевая, обошла очаг, встала перед входом, начертала руками неведомый Середину знак, развела ладони в стороны — и воздух ощутимо задрожал. Продолжая петь, иногда срываясь на полный голос, Урга отступала к северной стене. И воздух, подобно прозрачной, выдающей себя только бликами на поверхности пленке, тоже двигался, растягиваясь вслед за шевелениями ладоней. Шаманка ощутила спиной решетку, вскинула голову, быстро-быстро заговорила речитативом, опустила руки — и дрожащая «пленка» исчезла. Девушка поклонилась, коснулась пальцами лба, груди, живота, распрямилась, добрела до очага, выдернула нож, протянула ведуну:
— Благодарю. Чувствую, ты ковал его сам. Он чист.
— Не стоит благодарности. — Олег вернул клинок в ножны. — Что ты сейчас делала?
— Заключила уговор с духами ветра. Они дают нам на эту ночь защиту. За это они, когда пожелают, могут пользоваться мною.
— Ты продала им душу? — округлила глаза Роксалана.
— Нет, — мотнула головой шаманка. — Я… Как это сказать? Плата духам должна быть равна услуге. Они отдают себя мне и слушают всю эту ночь. Значит, и я должна ответить им тем же.
— Дать им попользоваться собой ночью?
— Роксалана, это же бесплотные существа! Сильные, но все равно бесплотные. Они не способны иметь детей. У них нет твоих мыслей.
— Пошляк! — фыркнула воительница.
— Я не знаю, какая будет плата и когда она истребуется, — пожала плечами Урга. — Но она будет длиться ночь, от заката и до рассвета.
— А если колдун не придет?
— Уговор заключен… — Девушка подобрала с пола свой отполированный камушек и села у очага, положив подбородок на колени.
— Понятно, — прикусил губу Олег.
— Ложитесь, спите спокойно, — сказала шаманка. — Духи охранят ваш покой надежнее мечей и амулетов.
— Может быть, тебе помочь?
— Духам не нужна помощь смертных. Ложитесь. Ваше дело ратное, вам нужен отдых. Я могу выспаться и днем.
— Мудрая мысль! — согласилась Роксалана. — Сто лет в нормальной постели под нормальным одеялом не спала! Давай укладываться, Олежка…
Как оказалось, директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» считала «нормальной постелью» расстеленную на земле, поверх толстой кошмы и ковра, овчину и такую же овчину вместо одеяла.
Ведун долго колебался, глядя на Ургу. Та, покачивая головой, наблюдала за тлеющими остатками углей в очаге юрты, иногда поднимая ладонь и, словно от света, заслоняясь ею от входного полога. Но потом все же смирился с реальностью, скинул поддоспешник, стянул рубаху и тоже забрался под теплую овчину.
Как ни странно, сон сразу сграбастал его в свои объятия, обрушив на голову беспорядочный поток никак не связанных между собою образов: доска для катания по волнам и ревущий между городскими многоэтажками танк, распускающиеся розы и стрекочущий эскалатор метро, порхающая бабочка и атомная подводная лодка, вылетающая из глубины и падающая на облака с раскрытым парашютом, и он в кирзовых сапогах садится на ливонского рыцаря в полном его неподъемном вооружении…
Сон оборвался так же резко, как и начался. Слабое, еле слышное потрескивание заставило разомкнуть глаза. В голубоватом, как от кварцевой лампы, свете было видно, как на стенах одна за другой стремительно иссыхают рябиновые ветки, скукоживаются иглы можжевельника. Олег поднял голову, рука скользнула к лежащей рядом с постелью сабле.
— Е-а… — еле выдохнула Урга, и Олег скорее угадал, что его просят не вмешиваться.
За стеной юрты послышался вой, по решетке пробежала тень, оставляя на войлоке под ней длинный серый след. Рябиновые веточки рассыпались просто в прах, можжевельник же, наоборот, издал резкий, но приятный, на взгляд Середина, запах. Тень вздулась над решеткой пузырем, округлилась, вытянулась в сторону постели. Оторвалась пуповина, что связывала шарик со стеной, он расправился в высоту и начал принимать очертания человеческой фигуры…
Урга хлопнула в ладоши. Стены дрогнули, качнулись внутрь, выгнулись наружу, побежали по кругу, быстрее и быстрее, стали сжиматься к центру. Только через несколько мгновений Середин понял, что юрта все-таки стоит на месте, а вращается широкий воздушный вихрь с центром над хрупкой девушкой, сидящей у очага. И не просто крутится — маленький торнадо сжимался все туже и туже, не давая мятущейся тени вырваться наружу. Урга раскрыла ладонь, на которой лежал уже знакомый ему отполированный волнами и войлоком гладыш. Вихрь торжествующе взвыл, сжался еще сильнее, собрался в нижней части на конус, тонким его кончиком поймал камень, но не втянул, а сам в считанные секунды всосался внутрь. И в то же мгновение все стихло: перестал реветь маленький домашний ураган, перестали хрустеть пересохшие ветки, погас голубой кварцевый огонь.
Олег выбрался из-под овчины, прокрался к очагу. Внезапно над погасшими углями вдруг полыхнула тонкая лучинка. Урга вскинула свой камень, оглядывая его на просвет. Середин заметил, что в прозрачной сердцевине шевелится какая-то крохотная темная букашка.
— Кажется, ты опять спасла мне жизнь, шаманка… Не знаю, как и благодарить, — полушепотом сказал ведун.
— Он увидел твои амулеты и решил, что ты слаб, что он справится.
— Это душа китайского колдуна?
— Нет, это его живая сила. Чтобы амулет был настоящим, действенным, он должен опираться на настоящую силу. Теперь я могу заплести его в наузы и сделать амулет невидимости. Снова пропадать и появляться.
— Не нужно, — прошептал Олег. — Ты достаточно красива, чтобы не скрывать своего лика.
— Ты так считаешь? — еще тише ответила шаманка, и ведуну, чтобы слышать ее, пришлось придвинуться так, что губы ощутили тепло ее дыхания. — Можно сделать амулет для управления небом. Насылать и разгонять тучи, вызывать дожди.
— Как мудро. Еще три-четыре таких камня, и ты снова сможешь надеть грязную хламиду и вымазать лицо глиной.
Она еле слышно засмеялась и что-то ответила так тихо, что Олегу пришлось наклониться еще ниже… Но тут на постели заворочалась Роксалана, закашлялась, и чародеи отпрянули друг от друга.
— Подожди, — заглянул в камень Середин. — Если сила колдуна здесь, то сам он что, мертв?
— Нет, не мертв, — пожала плечами шаманка. — Но и не жив. Он… Он не имеет силы.
— Но в любом случае у крепости больше нет магической защиты? Ее некому защищать?
— Не знаю… Может быть.
— Это же отлично! Как раз завтра нас нагонят стада. Самое время пропустить их на свежие пастбища…

Союзник

Большая каменная стена, служащая оградою для Китая, не остановила храбрых Моголов: они взяли там 90 городов, разбили бесчисленное войско неприятельское… Монарх Ниучей обезоружил своего жестокого врага, дав ему 500 юношей и столько же девиц прекрасных, 3000 коней, великое количество шелка и золота…
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Олег выехал к крепости спустя шесть реек после рассвета, замахал стражникам рукой:
— С вами говорю я, великий Тенгизхан, повелитель монголов и будущий союзник вашего императора! Где ваш воевода?! Где эта трусливая курица?! Где эта жалкая никчемная тварь?! Порождение червяка и ехидны! Зовите его сюда! Зовите немедленно!
Воины зашевелились, переглядываясь. Война, идущая на уровне копания ям, запуска глиняных идолов, метания стрел и не приносящая пока никаких потерь, не успела вызвать у стражи особого ожесточения. Посему стрелять в того, кто назвал себя союзником императора и явно собирается о чем-то договариваться с их командиром, китайцы не торопились. Вождь рвется пообщаться с вождем. Чего вмешиваться?
Вскоре на стене появились растопыренные усики и кустовая бородка воеводы. На сей раз он был одет в четырехугольную мягкую шапочку, белую, расшитую цветами кофту с широким запахом и замотан в странный пояс, настолько широкий, что начинался он на уровне нижних ребер и терялся где-то ниже уровня стены.
— Что же ты делаешь, кислотная обезьяна?! — загарцевал на месте Олег. — Отрыжка муравьеда и лапа дохлой змеи! Ты кидаешь в меня бомбы, мечешь копья и подсылаешь колдунов, как трусливый подземный крот! Ты же не воин, а вонючая куча навоза! Уверен, ты никогда в жизни не держал в руках лука и не попадешь слону в зад с расстояния двух шагов! Твоим кривым культяпкам надлежит быть засунутыми…
Где воеводе следует держать свои руки, ведун договорить не успел — тот выхватил у ближнего лучника оружие, вскинул его, и Середин еле-еле успел закрыться щитом. Стрелы застучали в него с такой скоростью, словно сверху полился дождь, и с такой яростью, что половина их пробили деревяшку в два пальца толщиной насквозь, высунувшись изнутри почти на длину ладони.
Наступил краткий миг передышки — воевода отбросил опустевший колчан и потребовал себе полный. Олег побыстрее отвернул коня и во весь опор помчался к своим.
— Ну ты даешь! — изумилась Роксалана. — Ты хоть знаешь, что обезьяна у китайцев уважаемое животное, а у змей никогда не бывает лап?
— Н-не знаю, — перевел дух ведун, разглядывая щит, — но бьет китаец кучно. Сорок стрел, и все вокруг умбона. Надеюсь, он еще и вспотел, когда разозлился. Поеду к Урге, пусть кипятит воду.
— Урга, Урга! Вижу, вы спелись!
— Пока мы всего лишь делаем общее дело.
— Ну-ну, делайте… — Воительница оглянулась на крепость и вслед за Серединым поскакала к юрте.
Здесь ведун просто перевернул щит и погрузил в горячую, но не кипящую воду хвостики стрел.
— Что вы тут затеяли, можешь объяснить? — потребовала Роксалана.
— Никогда не делай того, чего хочет от тебя твой противник, — хмыкнул Олег. — Воевода пускал в меня стрелы, брался за их оперение. Значит, на древке остался пот и жир с его пальцев. Пот и жир — это плоть человека. «Плоть к плоти, прах к праху». Отделившаяся плоть и остальное тело всегда сохраняют связь, через жир человека можно установить с ним энергетический контакт.
— Вы делаете генетический анализ?
— Не занудствуй, все и так знают, что ты самая умная, — отмахнулся ведун. — Нам нужна свеча из его жира, и все.
— Похоже, хватит. — Урга подняла руку Олега, вынимая оперение из воды, присела рядом с котлом. — Есть!
На поверхности плавала тончайшая радужная пленочка.
— Что теперь?
— Теперь мы подождем, пока она остынет, снимем с поверхности, смешаем с бараньим жиром и сделаем свечу. Все просто. Созывай старейшин, я хочу им кое-что сказать.

Речь Середина была простой и содержательной:
— Слушайте меня, старейшины счастливого народа! Я надеюсь, сегодня ночью ворота крепости распахнутся для вас и вы сможете войти в страну, что отгораживалась от вас всеми силами, не забывая при этом грабить и поливать презрением. Но вы должны показать, что вы лучше, намного лучше этих людей. Я не люблю крови и требую, чтобы никто из моих нукеров не убил ни одного невинного человека. Я требую, чтобы никто из мирных людей не был ограблен. Убивать и разорять можно только тех, кто сам ищет смерти, нападая на вас, воинов счастливого народа… — Олег замялся. Он отлично понимал нравы степняков и был уверен, что они не удержатся от грабежа. И поэтому он закончил: — Тех же, кто встретит вас миром и повиновением, я запрещаю трогать, дозволяю взять с них выкуп как плату за жизнь и покой.
— Ур-ра Тенгизхану!!! — мгновенно просветлели лица старейшин. — Ура! Ура! Мы монголы!!!

* * *

Свечи из плоти Олег делал уже много, много раз и ничуть не сомневался, что все получилось отлично. Если бы он делал все сам, то был бы совершенно уверен в успехе. Но он не мог проводить два обряда одновременно, а потому наполовину приходилось довериться умению Урги. Впрочем, шаманка уже успела доказать свое мастерство.
— Проводим обряд единения. Ты высасываешь из него волю, я вхожу к нему в сон и заставляю выполнить мой приказ, — напомнил он девушке. — Справишься?
— Пятый раз спрашиваешь, Олежка, — заметила Роксалана. — Пора бы уже и начинать. Время за полночь. В крепости, наверное, все уже спят давно. Даже часовые. Квелые они тут все, даже скучно.
— Если у Урги получится, прикажешь кочевникам подниматься в седло.
— Знаю, знаю, выучила, — поторопила его воительница. — Начинай уже, хватит тянуть кота за хвост.
— Ладно, начинаем, — решился ведун, запалил в очаге лучинку, поднес к свече. Скрученный из тонкой тряпицы фитиль занялся мгновенно, зачадил темно-красным огоньком.
«Нужно было грязь известью осадить и воска добавить», — мелькнуло у него в голове, но менять что-либо было уже поздно. Урга протянула ему руки. Они сомкнули ладони, уперлись лоб в лоб, чтобы все их мысли и действия совпадали полностью, и одновременно заговорили:
— Ты лети, дым живой, лети через леса и горы, через реки и долины, лети через небеса и канавы, через пещеры и дубравы. Ищи, дым, своего породителя, дел своих вершителя. Ложись, дым, на старое место, на живот и на сердце, на глаз и на руку, на грудь и на ноги. Живи, дым, прежним дыханием, прежним биением, прежней волей…
Черная струйка, мерно тянувшаяся к верхнему продыху, заметалась, закрутилась, разорвалась на несколько облачков, снова превратилась в ровную нить — но теперь эта нить указывала точно в сторону крепости. Чародеи свели руки, зажав свечу пальцами.
— Тебя держу, тобой ворочу, тебя грею, тебя и стужу. Ты в воле моей, плоть земная, ты в воле моей, живое дыхание, ты в воле моей… В воле… Отдай волю свою, человек смертный, возьми мою волю, не слушай себя, человек смертный, меня слушай. За тебя дышу, за тебя гляжу…
Это шаманка Урга шептала уже сама. Глаза ее остекленели, тело окоченело, руки застыли. Шевелились только губы, и те еле заметно. Похоже, она полностью слилась со своей жертвой. Олег осторожно освободился, кивнул Роксалане: «Пора!», — и, откинувшись на овчину, во всех подробностях восстановил в памяти облик воеводы. Серую нездоровую кожу, колючий взгляд, клочковатые усы и бородку, складочки на лбу, форму плеч, движение рук, ухоженные ногти на пальцах…
Внешность человека — это как почтовый адрес для магических сил. Сотки верный образ — и чары позволят тебе установить связь именно с тем, кто тебе нужен. Сейчас Середину это удавалось неплохо — заранее ведь знал, готовился, вглядывался, пока стрелы в щит не полетели.
Ведун взмахнул рукой, проверяя, насколько ясно и прочно удерживается желанный облик перед глазами, сосредоточился и начал его, как говорил Ворон, «расшивать». Мысленно вытянул из живота его душу, «распушил» — точно облако заклубилось вокруг тела, скрывая китайского воеводу в себе. Олег придвинулся, провел сквозь блеклую дымку ладонью, ощущая ее рыхлую туманную сущность, мягкость, обволакивающую неспешность.
Старый чародей рассказывал, что иногда облако сопротивляется, не пускает — и тогда лучше отступить, подождать другого случая. Значит, или сон такой жесткий, плотный, в котором нет места постороннему, или нет сна совсем, или душа отчего-то сопротивляется.
«Если не спит — войти тоже не получится», — вспомнил он и решительно двинулся в колышущиеся клубы. Разумеется, мысленно.
Туман принял его, обнял, раскрыл свою бесконечность, и Олег оказался в огромной пещере. Свет попадал сюда невесть откуда, никаких окошек и дверей вокруг не существовало. Зато здесь было гладкое, как зеркало, озеро, перед которым и сидел воевода в шелковом халате и в крохотной золотой шапочке. Олег подкрался ближе, думая, как вступить в контакт — но тут поверхность разорвалась и из нее под самый потолок взметнулась красная, как спелая смородина, голова дракона на сильной мясистой шее. Или это было змеиное туловище? Классные сны посещают китайского генерала! Клац главный герой зубами — и можно просыпаться.
Середин подумал, что китаец ударится в панику, замечется, будет искать пути спасения — но тот встал, сложил домиком руки на груди:
— Твой смиренный раб пришел ради уроков твоих, великий Цзяо-Лун…
Олега осенило, и он, усилием воли увеличив голову чудовища раза в три, загрохотал:
— Ты здесь прохлаждаешься, а великий император письмо прислал с приказом открыть ворота и союзников впустить! Ты выполнил приказ?! Ты выполнил приказ?! Открой ворота! Немедленно открой ворота! Ворота! Приказ! Ворота! Открой! Открой!
Вот теперь китаец действительно заметался, сжимая голову руками. Олег, зная, что своей воли воевода противопоставить ему не способен, сжал образ пещеры до размера небольшой комнатки с ровными оштукатуренными стенами, дракона превратил в стражника — такого же, что несли службу на стене. В руке стражник сжимал свиток:
— Приказ императора! Немедленно впустить союзников! Немедленно! Открыть ворота! Открыть ворота! Ты отказываешься повиноваться императору?!
— Я повинуюсь… Я повинуюсь.
— Открыть ворота! Приказ императора! Впустить союзника! Впустить! Впустить! — давил на воеводу Олег.
Мир вокруг заколебался, стал рассеиваться, размываться. Стали различимы квадратное окно, балдахин, ковры на стенах. Видимо, китаец проснулся, но все еще пребывает в полубессознательном состоянии. Урга успела выпить его волю, и у воеводы силы духа не хватало, чтобы избавиться от полуночного наваждения.
— Приказ императора, — уже сам пробормотал тот. — Открыть ворота… Впустить союзника…
Комната закачалась — китаец поднялся, навстречу открылась дверь, по сторонам потянулись стены коридора. Впереди показались зубцы стены, бескрайнее море звезд над головой и столь же бескрайнее море всадников с поблескивающими наконечниками.
«Открыть ворота! Приказ императора! Впустить союзника! Впустить!» — продолжал подстегивать жертву ведун.
— Приказ императора, — невнятно прошептал стражнику воевода. — Открыть ворота… Впустить союзника…
— Что ты сказал, господин? — не поверил своим ушам воин.
«Приказ императора-а!!!» — со всех сил, хотя и мысленно, заорал Олег.
Воевода подпрыгнул и тоже резко выдохнул:
— Приказ императора! Впустить союзника!
— Слушаю, господин…
— Открыть ворота!
— Да, господин. — Стражник отставил копье и наконец-то навалился на рычаги большого деревянного колеса.
«Открыть ворота! Открыть ворота!» — не прекращал давление Олег.
— Открыть ворота! — бормотал стражнику воевода.
Сотни внизу дрогнули, заколыхались и по трое в ряд двинулись по тракту, на рысях влетая китайцам под ноги.
«Союзники императора!» — совершенно серьезно сообщил воеводе Середин.
— Союзники императора… — повторил тот для воина.
— На все воля императора, — безнадежно ответил тот.
Олег не отступал, пока через ворота не прошло больше шести тысяч степняков, а на стене не появились одетые в кольчуги нукеры рода ворона. Лишь в этот момент он позволил себе расслабиться и исчезнуть. Изменить что-либо все равно было уже нельзя.
В юрте было тихо, сумрачно. Свеча догорела до половины, горячий жир скатывался у шаманки по пальцам прямо в холодный очаг.
— Вот проклятие… — Он потушил уже ненужную свечу, вытер ее руки, взял лицо в свои ладони, прижался лбом ко лбу: — Все, Урга, все закончилось. Все уже позади. Возвращайся, возвращайся ко мне. Возвращайся!
Шаманка дрогнула, шевельнулась, их губы случайно встретились, и это легкое прикосновение превратилось в горячий бесконечный поцелуй.

* * *

Олег вышел из юрты только на рассвете. Ему навстречу тут же поднялись два десятка нукеров, одетых в полный булгарский доспех. У Середина неприятно кольнуло в груди — подобный конвой в его понимании больше всего походил на арест.
— За что такая честь, ребята? — поинтересовался он.
— Приказ хана Чабыка, досточтимый Тенгизхан, — ответил один. — С одобрения курултая. Ты слишком важен для народа свободных, чтобы оставлять тебя одного во время войны.
— Если приказ, придется смириться, — усмехнулся Олег. — Коня мне кто-нибудь подведет?
В первую очередь он посетил крепость. Выглядела она достаточно скромно — казарма казармой. Нукеры, получившие приказ не трогать мирных людей, не поранили никого. Стража, не получившая приказа сражаться, с тупым упрямством продолжала караулить стены на глазах веселых степняков. Здесь же стоял и воевода, весь вид которого выражал жалкое недоумение.
— Ты молодец, все сделал правильно, — похлопал его по плечу Середин. — Мы ведь союзники, правда? Давай собирай своих людей, идите к императору. Доложитесь по всей форме. Только порох и оружие оставьте, хорошо? Вам они в дальней дороге ни к чему. Нет, постой. Вы писца повесили? Нет? Это зря. Вы перед уходом повесьте. Взяточничество — это нехорошо.
Снизу послышалось многозначительное кашлянье. Олег выглянул, улыбнулся:
— Здрав будь, хан Чабык.
— Да вот, величать меня так начали, Тенгизхан, — смутился нукер.
— И правильно начали. Что ты там делаешь?
— Прости, уважаемый, тебя потерял.
— Я уже нашелся! Иди сюда. — Ведун повернулся к китайскому воеводе: — А вы еще здесь? Ступайте, ступайте. За нас не беспокойтесь. Мы подхода табунов наших подождем и следом поскачем.
Со временем Олег немного промахнулся: сидеть возле крепости пришлось целых два дня. Потому что стада в сопровождении радостных купцов понадобилось пропускать внутрь, и только с подходом замыкающих сотен Бий-Султуна ведун смог оставить крепость и опустевший лагерь на попечение трехсот нукеров и старосты с братьями и пойти дальше вперед.
Китай Олега обманул. Середин почему-то думал, что за крепостью начнется богатая и зеленая, густонаселенная страна, но здесь тянулось все то же ущелье, журчала все та же река и росла сухая трава.
Первую деревню они миновали только в середине дня: на площадке в горах, на высоте саженей пятидесяти высился коричневый деревянный дом, увенчанный крышей с загнутыми вверх углами. Рядом стояла небольшая беседочка с крышей уже шестиугольной. Наверное, оттуда открывался красивый вид на ущелье, там было приятно посидеть, созерцая просторы и погружаясь в приятные философские размышления. Но сейчас в беседке никто не отдыхал, а рядом с ней двое седовласых старцев в рубахах до колен сгребали сено. Степняков они проводили безразличным взглядом. Видимо, уже знали, что бояться нечего.
Заночевали путники на берегу реки — чтобы потерять ее на следующий же день. Река свернула в горы, к сверкающему в высоте леднику. Урга проводила снежник тоскливым взглядом, но проситься наверх не стала. Ущелье разошлось, и впереди до самого горизонта открылась жаркая, несмотря на осеннее время, песчаная пустыня. Дорога, за века натоптанная до каменного глянца, отвернула влево и потянулась по границе равнины и гор, песка и камня. Кочевники шли на рысях — всем им не нравилось, что с собой не было запаса воды. Только небольшие бурдюки, содержимого которых хватало человеку на пару дней. Но тракт не подвел — к концу дня впереди показалась деревушка из пяти двухэтажных домов, в центре которой маняще поблескивал большой пруд.
Воины с облегчением расседлались, повели лошадей к водопою. Олег же обратил внимание на выбитые двери, вошел в дом. Глаз сразу заметил несколько кровавых луж, развороченный сундук, вделанный в стену шкаф. Тенгизхан покачал головой, но выводов пока делать не стал. Кто знает, может, здешним обитателям втемяшилось в голову прогнать «дикарей» подальше от своего пруда? Чего только в жизни не случается.
На второй день тракт завел их в узкое каменистое ущелье, по нему повернул направо — и вскоре после полудня путники увидели перед собой просторную долину в несколько верст шириной, примерно четверть которой занимало озеро. И здесь же, у въезда, начался город из плотно сжавшихся белых коробок, крытых замшелой черепицей.
— Утрамбованная глина, — отметил для себя Олег. — Похоже, тут половина городов по принципу Китайской стены построены. Или Стена — по технологии строительства городов.
Архитектурой город не баловал, но зато все его улицы были вымощены камнем, набережная облицована грубо обработанным гранитом, а размеры намекали на число обитателей, превышающее двухтысячный порог. Что еще порадовало Тенгизхана, так это горожане в белых полотняных рубахах, черных свободных штанах и широких соломенных шляпах, свободно расхаживающие по улицам. Старик на коромысле тащил две корзины с бельем, молодой парень нес корзину с еще трепыхающейся рыбой, так же просто одетая женщина спешила куда-то с кувшином на плече. И здесь же, всего в сотне шагов, стояли лагерем несколько десятков степняков, жаривших что-то у костров. Увидев конные сотни, нукеры вскочили, закричали приветствия.
— Сделай милость, уважаемый, не ходи в город, — попросил Чабык.
— Почему? — удивился Олег.
— Вестимо, откупились они, не тронуты, — пригладил подбородок нукер. — Однако же всякие люди бывают. А ну кто за обиду отчины своей отомстить пожелает? Ножом ткнуть недолго — мертвого назад воротить тяжко. На узких улицах сложно уследить. Не ходи.
— Как скажешь, — не стал спорить с верным воином Олег, и его сотни спешились у озера чуть дальше своих соратников.
Уже через полчаса к их кострам примчался разгоряченный и счастливый Бей Джебе, спрыгнул с коня и упал на колено, склонив голову:
— Приветствую тебя, мудрейший и могучий Тенгизхан, да пребудут года твои долгими в счастье и здравии!
— Ого, друг мой, — изумился Олег. — В честь чего такая велеречивость?
— Город здешний Хидзин в пять дней обязался за покой свой семь тысяч «слив» выплатить да еще две — за храм свой и монастырь. Там далече, за озером и окрест, еще четыре города стоят, — торжествующе перечислял достижения степняк. — Восемь сотен туда ушли. Еще мы коней табун заметили, но по твоему повелению отнимать не стали…
Ведун начал понимать. Занявшие долину нукеры за один день получили примерно по тридцать монет на каждого, что для нищих кочевников казалось невероятным богатством. И это не считая мелких прибытков, которые тоже наверняка были. Не станет же победитель у побежденного гуся на ужин покупать или за рыбу взятую платить! Ну да без убийств и больших грабежей обошлось, и ладно.
— Перед нами стада успели пройти. Куда вся эта скотина подевалась, почему мы их не догнали?
— Купец, что Плоскиня именем, сказывал, город богатый там есть и долина зеленая, — указал на север степняк. — Туда многие купцы отвернули, и пять сотен наших ушло. Мыслю, коли гонца послать, через день возвратятся. Да и так я велел больше двух дней не задерживаться.
— Это правильно, — кивнул Середин. — А остальные?
— В Лопнур пошли, в долину Хутуби, на Ирим тоже. Но не далее дня пути! Я дозоры на Хайми выслал — коли китайцы с той стороны появятся, за день всяко упредят. А там в Цайгуань пойдем, он сразу за пустыней. И Чарлык, сказывают, богатая долина…
— А копченой рыбой тут не угощают? — вдруг не к месту поинтересовался Олег. — Сто лет не пробовал. А тут озеро такое… Неужели у них нет?
Бей Джебе просто оглянулся на своих нукеров — и не меньше двух десятков сорвались в сторону города.
— Мы помним о наших братьях-монголах, что остались с юртами и крепостью, и о тебе, Тенгизхан. Четверть всего взятого будет твоей.
— Благодарю тебя, Бей Джебе.
— Всегда твой, Тенгизхан! — громко стукнул кулаком в грудь степняк.
Из города примчались воины, спешились, выложили перед ханом сразу три рыбины: огромного сома и двух судаков.
— Надеюсь, вы разделите со мной трапезу, ханы? — поинтересовался Олег.
— Почту за счастье, — все так же горячо согласился Джебе. — Сейчас мои воины привезут вино. Его не успели навьючить.
Вместе с бочонком вина прискакала Роксалана, небрежно бросила поводья первому попавшемуся нукеру, прошла к воде, ополоснула лицо и руки, вернулась:
— Как тут тоскливо, Олежка! Сражаться не желает никто. Или разбегаются, или прячутся. Когда зовешь и требуешь выкуп за жизнь и добро — соглашаются сразу. Может, мы мало просим?
— Может, крестьяне просто не желают умирать ради нескольких монеток? С тяпкой на пику не кинешься, свежую жизнь из погреба не достанешь. Если хозяйство уцелело, то и деньги вернутся…
Но воительница не слушала:
— Представляешь, оказывается, тут негде жить! Я думала, Китай — это толпы народа, возделанные поля, большие города и красивые замки с пагодами. В общем, как у нас, зелень от края и до края. А оказывается, здесь только камни и песок между горами. И кучка запрятанных по долинам оазисов. Где деревня, где две. Городов, как я понимаю, тут пара штук на полстраны, не больше. Нет, ну в оазисах, конечно, хорошо. Сады, каналы, рис и буйволы. Где побогаче, там и пагоды имеются, что пожарные каланчи. Только красивее, конечно. В общем, тоска. В Египте когда-нибудь бывал? Сахара.
— За ущельем еще долина, уважаемая, — попытался поспорить Джебе. — Там много селений и полей, там есть города…
Но мысли Роксаланы уже убежали в сторону:
— Рыба! Копченая! Ну ты буржуй… Сам ешь, никого не угощаешь!
— Дай вставить хоть слово! — взмолился Олег. — Тебе ведь приглашение сказать не получается.
— Будем считать, я его услышала и приняла, — присела на кошму перед угощением девушка, отковырнула небольшой кусочек, и на берегу наконец-то наступила тишина. Между тем нукеры подносили и подносили всяческую снедь: яблоки, сливы, вишню, лепешки, рис, плов, пиалы с курагой, кувшины с какими-то напитками. Роксалана благодарно кивала.
— Прошу вас, друзья, — пригласил Середин, когда места для мисок и пиал на ковре не осталось. — Давайте за успех выпьем. Дался он тяжело, но мы все-таки здесь.
— За Тенгизхана! — с готовностью ответил Джебе и крикнул своим нукерам: — Тенгизхану ура! С ним мы монголы! Монголы!
— Ур-ра!!! Ур-ра!!! — с искренним восторгом подхватили воины.
Пир затянулся допоздна, и хотя солнце уже покатилось к закату, Олег все же решил двинуться дальше. Чабык его поддержал — преданному воину хотелось увести Тенгизхана подальше от города. Мало ли что…
Сотни помчались галопом — чего лошадей жалеть, коли скоро отдохнут. Верст пять промелькнули за считанные минуты, как вдруг Олег ощутил знакомый, родной запах и увидел одинокий домик, стоящий посреди рубинового от ягод вишневого сада. Он потянул левый повод, уходя от озера, разглядел за домом каменную трубу и, осадив скакуна, спешился.
В доме было тихо, окна закрыты ставнями, двери заперты. Похоже, хозяева предпочли скрыться при первом известии о набеге. Не захотели рисковать. Но не жилище интересовало ведуна, а труба за ним, в саду. Он прошел по устланной мелкими известковыми пластинками дорожке, обогнул беседку, обнесенную канавкой, в которой плавали бело-красные карпы, толкнул дверь мастерской и с наслаждением втянул угольный запах:
— Кузня! Так я и знал. Что еще всегда строят на отшибе, подальше от жилья, если не огнедышащую кузницу? — Он прошел по мастерской, провел ладонью по развешанным на стене молоткам, клещам, пробойникам и оправкам, проверил мех, заглянул в яму под верстаком, полную угля, примерился к кувалдам.
— Мы ночуем здесь, Тенгизхан? — заглянул следом Чабык.
— Нет, друг мой, мы здесь поселимся. В доме поселимся. Если я понадоблюсь, меня легко будет найти. А бегать по деревням и ущельям мне не хочется.
— Да, Тенгизхан, — склонил голову кочевник. — Я прикажу двум сотням остаться у дороги, а остальных поставлю в саду.
У Олега просто руки чесались, так хотелось запалить горн, взять в руки кувалду… Но снаружи уже смеркалось, а свет у хозяина в кузне предусмотрен не был. Пришлось отложить удовольствие до утра.

На рассвете он примчался сюда еще до завтрака, еще раз оценил инструмент, насыпал в горн уголь, пошарил среди накрытых промасленной тряпицей слябов. По виду они были почти одинаковые: чистые, блестящие. Совсем новенькие. Перед стопкой лежал иссеченный мелкими царапинами, черный камень. Олег взял его, ударил по одному слитку, другому, третьему.
— Уже стучишь? — появилась в дверях Роксалана, широко зевнула. — Хоть бы рюмочку чая выпил, что ли. Как тебе это не надоедает? В горах стучал, тут при первом же горне сразу с ума сходишь.
— Кому что, красавица! — Олег достал кресало, выбил искру на мох, раздул, добавил пару петелек бересты, а когда она занялась, бросил в горн, добавил несколько щепок, прикрыл сверху углем. — Тебе нравится рубить, а мне ковать.
— Во дает! Его ханом ханов выбрали, а он мелким ремеслом пытается промышлять.
— Что ты тут делаешь, Тенгизхан? — появилась за спиной воительницы Урга.
— Дурака валяет.
— Чего?
— Колдую… — Олег несколько раз качнул мехом, потом прикопал занявшиеся угольки глубже, добавил сверху других.
— Это как?
— Как умею. — Он качнул еще воздуха, поправил угли, качнул снова. Подождал, пока кучка займется, разровнял, насыпал сверху еще два слоя. Вернулся к слябам, принялся простукивать их черной битой.
— Что ты делаешь, Олег? — Оказывается, шаманка была еще здесь.
— В железе разбираюсь. От какого слитка искра долгая и темная — то углерода мало. Если пучок коротких — то много. Ну и еще масса промежуточных вариантов.
— А какое лучше?
— Плохого железа не бывает, Урга. Бывает глупый мастер, применивший не тот тип для своей цели. Твердое железо хорошо режет, не тупится, оно прочное. Но от удара, нагрузки может расколоться, как стекло. Мягкое не колется никогда, но быстрее тупится, может согнуться. Если тебе нужно резать, то хорошо первое, если бить — то второе. Хорошо бы еще литиевые присадки использовать, чтобы упругости добиться. Но здесь таких нет…
Олег наконец-то сделал выбор и перекинул в горн сразу два сляба. Заработал мехом. Дождался, пока слябы покраснеют, перекинул по очереди на наковальню, расклепал в длинные полосы, бросил обратно.
— Вы все еще здесь? — заглянула в кузню Роксалана.
— Не мешай, железо испортишь! — пару раз качнул мехом Олег, чуть выждал, качнул еще, доводя заготовки до ослепительной белизны. — Тут температуру нужно держать точно, тысячу триста — тысячу четыреста градусов. Недогреешь — не сварится. Перегреешь — пережог будет, вещь можно в мусор выбрасывать. Все едино не прокуешь — крошиться станет под молотом, как рафинад.
— Тоже мне, хирург за работой, — хмыкнула воительница и опять ушла.
Ведун присыпал полосы флюсом из белого кварцевого песка, дал еще прогреться, одну за другой перебросил полосы на наковальню, сильными ударами молота проварил по всей длине, вернул в горн и перевел дух:
— Можно делать перерыв. Пошли и правда поедим.
Стол был накрыт в саду, перед беседкой. То, что кушать можно на столе, кочевникам в голову не пришло, и они расстелили ковер на самом краю канавы. Но получилось все равно красиво — ты пьешь вино и кушаешь курагу, а рядом величаво проплывают крупные пузатые рыбины. Завтракали они вдвоем — Чабык и Роксалана их не дождались, а нукеры за один стол с ханом сесть не смели.
— Ты можешь сказать, что ты хочешь сделать? — поинтересовалась шаманка.
— То, чего купить невозможно, Урга. Булатный меч.
— Булатный? — Шаманка подумала несколько минут, потом сообщила: — Это тот, что в десять раз крепче, в сто раз дороже, а секрет его изготовления — самая страшная тайна.
— Вот уж не знал, что булат так известен, — удивился Олег, — если про него даже в заброшенных горах слыхали.
— Были купцы, хвалились. Но цены спрошенной им никто не дал.
— Понятно, — кивнул Олег.
— Ты знаешь эту тайну?
— Нет никакой тайны. Видела, как я две полосы сварил? Мягкое железо не дает клинку лопнуть, хрупкое — режет любую броню. Вот и вся тайна. Сложность в том, что при толщине слоев в палец пользы от такого сочетания мало. Клинок с одной стороны лопнет, на другую согнется. Полосок должно быть много-много, и они должны быть тонкими-тонкими.
— Как же это сделать?
— Сложил пополам, сварил, расковал, снова пополам и снова сварил.
— Так просто?
— Есть один пустяк. Температура сварки должна быть на уровне тысячи ста пятидесяти градусов плюс-минус пара десятков… — Олег сообразил, что восхищенно смотрящая на него шаманка такой лексики не поймет, и уточнил: — Светло-желтое каление. Ошибешься в определении цвета — все пойдет прахом. При перегреве получится пережог, при недогреве — недовар. Вдобавок у стали на поверхности постоянно появляется окалина, горн норовит подбросить шлак, и если, складывая полосу, ты хоть раз такое пропустишь — в теле клинка возникнет каверна. Полоса всегда должна быть равномерно прогрета до одинаковой температуры независимо от размера. Хоть одна ошибка — и вся работа в мусор. Каждый раз, опуская заготовку в горн или начиная работать мехом, прощаешься с клинком навсегда. А повторять проковки нужно не раз, не два. Минимум раз пятнадцать. Самый простой меч — половина месяца работы.
— Надо же! Амулет с живой силой сделать проще. Достаточно выбрать жертву и заманить к духам воздуха.
— Любую?
— Сильную. Чем сильнее жертва, тем сильнее амулет.
— Ты меня научишь?
— Не знаю… А ты меня?
— Ковать железо? А ты молот-то удержишь?
— А духи воздуха согласятся на твою плату за уговор?
— А-а-а… Значит, не все так целомудренно?
— Не знаю. Мою плату еще ни разу не истребовали.
Как-то получилось, что они опять сошлись лицом к лицу, едва не касаясь лбами. Но Олег заметил, как на фоне озера мелькнул наконечник копья — нукеры несли службу, — и спохватился:
— Пойду работать. Не то угли прогорят, а железо перекалится.
— Но я все же посмотрю, ты не против?
Олег чувствовал, что в этот раз у него будет мало времени, и ограничился четырнадцатью сложениями. Но закончить работу все равно не успел. Когда он уже начал придавать булатной полосе форму клинка, к дому прискакал Бей Джебе, на этот раз серьезный, даже хмурый. Но теперь не просто в халате, а в халате, крытом сверху дорогим золотистым шелком с алыми райскими птицами.
— Они идут, Тенгизхан, — только и сказал степняк. — Я разослал вестников, нукеры со всех оазисов и долин собираются к ущелью Чарклык. Там река, иным путем китайским ратям не пройти. Колодцев Башкургана и Мирана на них на всех не хватит. Пустыня.
— Сколько их? — отложил заготовку на край горна ведун.
— Дозорные не менее двадцати тысяч насчитали. Но они пешие, им до Чарклыка дня четыре идти. Мы соберемся через два.
— Тогда ответь мне, мой друг Джебе, что вы хотите сделать? У вас уже есть в достатке добыча, деньги. Вы можете уйти за Стену и раствориться в ущельях и степях. Либо пролить кровь. Свою кровь. Много крови. Но доказать, что трогать вас отныне очень и очень опасно.
— Я скажу, Тенгизхан, — вскинул подбородок степняк. — Много поколений мы терпели боль и унижение от колдунов из-за Стены. Много наших детей умерли рабами в этой стране, много нашего добра было забрано и увезено сюда. Дара-эхэ воплотилась в этом мире, дабы мы могли отнести свою боль тем, кто ее причинял. Я готов умереть, чтобы отныне колдуны боялись приходить в нашу степь. И каждый из нас думает так же. Мы собираемся на реке перед ущельем Чарклык. Мы хотим сражения!
— Коли так, оно будет, Бей Джебе. Скачи к ущелью и не забывай, чего я от вас требовал. Вы должны разделиться не по племенам, а по сотням и десяткам. Не по кровному родству, а по вооружению. Вы разделились в долине перед крепостью, но наверняка успели это забыть. Теперь вам надлежит вспомнить, чего я требовал от вас, и исполнить это. Скачи, у нас еще есть время для подготовки.

Олег в сопровождении кованых сотен прибыл к месту сбора через день и был приятно удивлен царящим на берегу Чарклыка порядком. Бей Джебе и старейшины не просто разделили кочевников по уровню вооружения и доспехов — они даже лагеря разбили отдельно. Крупный, примерно шеститысячный отряд — из практически безоружных, большей частью совсем юных нукеров, имеющих только лук да пику. Даже мечи обнаружились далеко не у всех. Обладателей приличного вооружения — мечей, топориков, кожаных кирас и толстых стеганых халатов — было около тридцати сотен. Меньше всего, от силы сотню бойцов, кочевники наскребли людей с железными доспехами. И если две сотни ведуна имели однообразное булгарское оружие: кольчуги, зерцала, куяки, то бывшие джунгарцы, а ныне «счастливчики» были одеты во что попало. У кого похожие на рыбью чешую, ламинарные куртки, у кого широкие кирасы, у кого странные наборные системы из состыкованных вместе широких железных пластин. Однако даже такие неуклюжие брони все равно были лучше, чем ничего.
— Долгих тебе лет, Тенгизхан, — примчался навстречу заметно уставший Бей Джебе. — Дозорные сказывали, полки императора уже вошли в ущелье.
— Вот и хорошо, — спешился Олег. — Меньше скучать придется. Созывай старейшин. Я расскажу, кому и что следует делать. А потом у меня будет много хлопот.
Прежде всего ведун опасался, что император вышлет против кочевников терракотовую бездушную армию, а потому, не поленившись, заговорил сразу три соляных круга, насыпанных от реки и до подножия скал. В этом деле ему помогла и шаманка, напевшая какие-то свои заклинания на стены и текущую воду. Однако почти полдня стараний оказались напрасными: ни одного голема среди вышедших утром третьего дня воинов не было. То ли эти глиняные бойцы складировались только по крепостям на случай осады, чтобы живых ратников напрасно не кормить, то ли колдуна хорошего под рукой правителя не оказалось, чтобы нежитью управлять. А скорее всего — здешняя армия никогда не испытывала проблем с разгоном дикой племенной орды, что испокон веков представляла из себя степная армия.
— Ничего, сегодня вас ждет сюрприз, — пробормотал он, глядя, как вражеская армия, выходя из ущелья, растекается в обе стороны.
Китайцы выглядели весьма внушительно: щиты за спинами, толстые ватные халаты ниже колен да собранный из железных пластинок нагрудник. Ватник — не самая прочная защита. Но все же слабым скользящим ударом его не очень-то и прорежешь, и дробящий тычок он смягчит. А если противник рукав и пробьет — не смертельно. Зато грудь в панцире. При всем том, что самое изумительное — у них не было шлемов! Сверху на голове была привязана округлая войлочная шапочка с каким-то странным хохолком. Возможно, под ним скрывалась какая-то защитная пластина, Олег не знал. Но не закрыть голову со всех сторон, с его точки зрения, было чистым безумием! Особенно сражаясь с конницей, наносящей большинство ударов сверху вниз. Неужели они так надеялись на свои длинные, но довольно тонкие копья?
Впрочем, абсолютное большинство кочевников не имело шлемов, надеясь на толстые бараньи или просто стеганые шапки. Правда, им не стоило так уж сильно опасаться ударов сверху.
Зато каждый из китайцев имел меч и короткую палицу с каменным набалдашником. И их было намного, намного больше.
Императорская армия развернула нестройные ряды навстречу степной коннице, остановилась, уставив копья в небо. В ширину китайские полки занимали примерно такое же пространство, как и войско «счастливчиков». Все же пехотинцу требовалось куда меньше места, чем верховому. За десятью рядами копейщиков на носилках под атласным балдахином восседал, поджав ноги, их воевода: в золоченых сверкающих доспехах из выпуклых пластин, с оскаленным львом на брюхе, в непропорционально большом шлеме, с доходящими до плеч боковыми пластинами, с красным плащом за плечами. Глядя на него, Олег мгновенно понял, откуда было скопировано вооружение пехоты из сериала «Звездные войны», и ему — может быть, не к месту — стало смешно.
— Ты что-то сказал, Тенгизхан? — тут же отреагировал Чабык.
— Ты посмотри на этих клоунов! — громко ответил Олег. — Неужели они и вправду надеются нас победить?
Особого веселья его шутка не вызвала, но воины немного, как он надеялся, взбодрились.
Из рядов армии императора выбежал бездоспешный и безоружный смуглый паренек, взмахнул рукой:
— Слушайте меня, дикари! Великий непобедимый Цзюйи, покоритель царства Гансюуского, Цинхайского и Чжедзянского, повелел вам сказать, что, если вы сложите оружие и преклоните выи, он сохранит ваши никчемные жизни и по воле императора дозволит трудиться на его благо. Вы получите по две миски риса в день, миску вина в неделю и крышу над головой! Иначе смерть ваша станет долгой и мучительной! Отдайте нам глупых ханов, посмевших поднять меч свой на пределы великого всемогущего императора, и вы останетесь живы…
— Совсем забыл, — оглянулся на кованые сотни Олег. — Кто-нибудь умеет кричать филином?
Монгольский строй тут же отозвался гуканьем, уханьем, воем и кряканьем. В тылу конницы дружно завыли волки, послышались гортанные выкрики, и слева, из-за спины тяжелой конницы, вылетели ведомые Судибеем стремительные всадники, с бешеной скоростью, почти не глядя, опустошающие в сторону врага свои колчаны. Это произошло так быстро, что китайцы даже не успели вовремя ответить — тогда как первые ряды их войска стали стремительно редеть. Большинство пехотинцев вскинули щиты, защищая от стрел лица, — и остались живы, но со стрелами в ступнях и голенях. А без ног воин, будь он хоть трижды жив, все равно сражаться не способен.
Минуту спустя из китайского строя протиснулись вперед лучники, стали отвечать стрелами на стрелы. В потоке конницы один за другим теперь падали скакуны, кувыркались через их головы всадники, хрустели кости под копытами мчавшихся позади коней. Олег стиснул зубы. У него было слишком мало хороших воинов, чтобы подставлять их под тучи стрел. Приходилось жертвовать мальчишками, неспособными принять участие в бою. Война есть война, и правильных решений в ней не бывает. Только кровавые.
Утешало лишь то, что на каждого упавшего кочевника приходилось пять-шесть китайцев. Лучников у императора было маловато, и конная лава успевала выпустить десять стрел на каждую, полетевшую в ее сторону.
Китайский воевода вскинул палицу, что-то прокричал. По сторонам от него вверх взметнулись синие флажки, такие же флажки поднялись и в рядах пехоты. Частокол копий опустился, воины двинулись вперед.
— Кажется, воевода не желает напрасных потерь, — скривился Середин. — Предпочитает сразу перейти врукопашную. Ну что же, коли так…
Он поднялся на стременах, закрутил рукой над головой. Кочевники, по мере сил сохраняя строй, развернулись, спокойным шагом отъехали на две сотни саженей и снова развернулись.
Лучники продолжали свой смертоносный водоворот, проносясь перед медленно бредущим врагом и десятками выбивая воинов из его рядов. Опущенные копья китайцев не нашли еще ни одной жертвы, а число рядов их фаланги уже сократилось до восьми. Воевода под балдахином раздраженно помахивал палицей, его помощники размахивали флажками. Вражеская армия стала медленно поворачивать, заметно растягивая правый фланг.
— Кажется, этот шахматист надеется охватить нас справа и прижать к реке, — задумчиво заметил Олег. — Что же, очень разумно. У черепахи против куницы не так уж много возможностей. Что ж, теперь самое время показать зубы.
Со стороны китайцев стрел уже почти не летело — либо лучники потратили все припасы, либо побежали к обозу за полными колчанами. Равно как за пучками запасных стрел приходилось возвращаться и мальчишкам Судибея. Но они все же были куда шустрее.
Олег одернул байдану, поправил шлем, взялся на копье, вскинул его над головой и первым дал шпоры коню, разгоняя его в стремительный галоп.
— Марш, марш, марш! — Он опустил пику, целясь ею в спрятавшегося за людские цепи китайского командира.
— Ар-ра!!! — заорали справа и слева закованные в булгарское железо нукеры.
Сто саженей, пятьдесят. Двадцать…
Кони мчатся уже во весь опор, земля дрожит, пика забыла про воеводу и выискивает во вражеском строю более близкую и доступную цель.
Десять!
Глаза пехотинцев округлились от ужаса. Они пятятся — но отступать некуда, позади другие воины. Остается только опустить копье, покрепче держать его двумя руками и молиться, надеясь на чудо.
— Ур-ра!!!
Скакун Олега, видя впереди плотную толпу людей и не имея возможности отвернуть, без команды взметнулся в прыжке, помешав ведуну наколоть усатого китайца. В грудь, в брюхо, в живот, в шею несчастного животного впились сразу несколько копий, но это уже ничего не меняло. Даже мертвая туша все равно имела огромную скорость, помноженную на тридцать пудов живого веса. Она обрушилась сверху сразу на второй и третий ряды вражеского строя, прокатилась, сметя еще два. Олег успел пробить пикой грудь воина за две сажени впереди и вылетел из седла под ноги шестого ряда пехоты, рванул из ножен саблю, сразу делая ею круговое движение, и поскорее накрылся щитом. Он отлично знал, что сейчас будет: в пробитую брешь ворвутся идущие со скоростью железного паровоза, такие же тяжелые и неотвратимые, задние ряды его сотни.
И правда, щит затрещал от тяжелого удара, вжал Олега в землю, потом придавил сильнее… Когда давление немного ослабло, Середин нажал на деревяшку плечом, чуть приподнял, поднатужился еще, вылез вбок из-под окровавленной конской туши, огляделся, держа наготове клинок. И понял, что битва окончена.
Железный таран с коваными сотнями на острие пробил, продавил, опрокинул ряды копейщиков, и конница уже резвилась там, в тылу врага, норовя зайти со спины к тем, кто не успел убежать, рубя спасающихся и окружая отдельные кучки сбившихся вместе пехотинцев, чтобы подставить их на расстрел лучникам. Непобедимый воевода Цзюйи, покоритель царства Гансюуского, Цинхайского и Чжедзянского, своего позора не видел. Он все еще восседал в кресле под балдахином, накрепко прибитый к его спинке толстой кавалерийской пикой. Похоже, прорыв получился столь стремительным, что он не успел даже взяться за оружие.
— Ты жив, Олежка? — На белоснежной кобылке подскакала к нему Роксалана с окровавленным шамшером в руке. — Нигде не помяло?
— Обошлось, — осмотрел кольчугу ведун. — Дырок не видно. Ты за лошадь не боишься? Ведь красавица!
— Ты же меня в первые ряды не пускаешь! Копья не даешь… А позади не страшно. Ладно, извини. У меня дела… — И директор по продвижению и маркетинговому обеспечению фирмы «Роксойлделети» понеслась к отбивающимся спина к спине четырем китайцам, зловеще покачивая отведенным в сторону шамшером.
Олег присел, отер саблю о рукав прижатого мертвыми лошадьми пехотинца, спрятал в ножны и щелкнул пальцем по его панцирю:
— Ну теперь доспехов у нас хватит на всех.
Он огляделся. По всему кровавому полю перед ущельем продолжалась резня. И как ни хотелось ведуну ее остановить, рассыпавшаяся орда разгоряченных победителей начисто потеряла управление. Каждый творил, что хотел, и в лучшем случае нукеры могли послушать оказавшегося рядом старшего товарища. Великий Тенгизхан не мог передать своей победоносной армии ни единого приказа. Ему оставалось только ждать.

* * *

Разгром карательного китайского корпуса позволил большей части кочевников продвинуться еще дальше в глубь Китая, не опасаясь противодействия. Лихие сотни обходили укрепленные города, обкладывали данью поселки, разоряли деревни, жители которых зачем-то пытались возмутиться перед чужеземцами. Это было и правда глупо — как очень быстро понял Олег, понятие «много» сильно разнилось в богатом Китае и в нищей степи. А потому выкуп, что требовали захватчики, чуть не втрое уступал податям, что земледельцам приходилось платить императору.
Сам же «мудрый и непобедимый Тенгизхан» вернулся в кузню на берег озера, чтобы закончить начатую работу. Теперь, после того как наиболее ответственная и сложная работа осталась позади, бросать игрушку и вовсе не имело смысла.
Один день ушел на то, чтобы прогретую докрасна заготовку малым молотом и молотком привести к форме правильной сабли с небольшой, прямой елманью. И еще целая неделя — на холодную проковку легким молотком. Работа эта, на первый взгляд нудная и скучная, позволяла выправить последние мелкие огрехи и сделать меч прочнее раза в два по сравнению с теми, что делаются лентяями по упрощенной схеме. Хотя, конечно, его проковка тоже была «с ленцой». Олег слышал, что в стародавние времена мечи проковывались так деревянными киянками по несколько лет, с утра до вечера. Клинки после такой обработки уменьшались по толщине вдвое и становились столь крепкими, что рубили обычные ножи и топоры, нисколько не тупясь. Но на подобный подвиг его терпения уже не хватало.
И только теперь ведун наконец постиг, зачем в саду китайского кузнеца имелась беседка с цветастыми рыбками. Это было то самое удивительное место, где можно сесть с клинком и точилом и, созерцая окружающую красоту, с полным умиротворением в душе доводить точильным камнем откованный меч до полной и окончательной готовности.
— Это тоже нельзя доверить женщине? — поинтересовалась Урга, наблюдая за его стараниями.
— Наверное, можно, — пожал плечами Олег, проверяя на фоне озера кривизну клинка. — В моей стране существует поверье, что все самые тонкие, точные и важные работы нужно доверять женщинам. Только у них в достатке терпения и внимания, только у них настолько тонкие пальчики, чтобы устранить любой, даже самый тонкий огрех.
— Это не поверье, грубиян! — не утерпев, крикнула из окна дома Роксалана. — Так оно и есть! Наукой проверено!
— Оставь свои неполиткорректные шутки! — отозвался Олег. — Разве ты забыла, что мужчины и женщины равны везде и во всем?!
— Может быть, мужи способны иметь детей? — поинтересовалась шаманка.
— Только ты не начинай, Урга! — взмолился Олег.
— Так женщине можно начищать меч?
— Нет, нельзя, — покачал головой Середин. — Сама подумай: если мастер целый месяц потратил на ковку клинка — неужто он доверит сделать последние штрихи кому-нибудь другому?
— А мне можно?
— Тебе? — Ведун потер подбородок. — Давай так. Сперва ты любуешься рыбками, принимаешь в себя их спокойствие и умиротворение, а уже потом, никуда не торопясь и ни о чем не волнуясь, берешь замшевую тряпочку, вот этот кварцевый песочек и равномерно трешь вперед и назад, по всей длине.
— Мой меч ты с таким тщанием не облизывал, — появилась в дверях беседки Роксалана. — Для кого стараешься?
— Твой и так заколдованный, из плоти демона откован. Его доводить — только портить.
— Урга, я все хочу спросить: а грибы для искусства прорицания вообще обязательны? Может, их просто вином можно заменить, чифиром или опиум попытаться раздобыть. Тут ведь места маковые.
— Коли душа открыта, а воля в готовности, так и без всего возможно научиться. Особливо с ясным желанием.
— Так есть у меня такое желание. В бизнесе такой дар ой как пригодится, — подмигнула девушка Олегу.
— Ты желаешь учиться? — не веря своим ушам, переспросила шаманка.
— Готова, сенсей. Хоть сейчас!
Середин отметил, что сегодня Роксалана еще ни разу не назвала Ургу «малышкой».
— Сейчас? — Шаманка поднялась. — Прости, Тенгизхан. У меня долг пред людьми и Уманмеей.
— Понимаю, — кивнул Олег. — Конечно, иди, тренируйтесь. Это важнее.
Хотя в душе ему стало немножечко, совсем чуть-чуть, обидно.

Черновая полировка заняла два дня, после чего ведун насадил клинок на рукоять из вишневого дерева из запасов здешнего мастера и стал заниматься чистовой полировкой — до зеркального блеска, одновременно окончательно правя кромку. За этим занятием его и застал скромный пожилой китаец в белом долгополом халате безо всяких украшательств, с пышной седой бородой, в которую вплелись тонкие седые усики, и в очень странной шапочке из тонких черных реечек, через которые проглядывала волосяная кичка. Руки его были заправлены в рукава, причем обшлага были так широки, что едва не касались пола.
— Я пришел пожелать тебе здоровья и мудрости, досточтимый Тенгизхан, — вежливо сообщил старик.
— Спасибо на добром слове, любезный. И тебе того же желаю.
И почти сразу сообразил, что Чабык впервые за все время пропустил к нему гостя. Значит, в беседке появился не просто прохожий, а некто достаточно значимый. Середин отложил клинок и поднялся навстречу:
— Проходи, уважаемый, присаживайся к столу, полюбуйся рыбами. Хочешь, я велю заварить чаю?
— Благодарю тебя, Тенгизхан, — вошел в беседку старик, но присаживаться не стал. — Я принес тебе слово императора Срединного Царства, покорителя ста племен и народов, мудрейшего из мудрых, великого Си Цзиня. Дошли до него вести, что желаешь ты заключить с ним союз, дабы замирить бунтующую в провинциях чернь и сражаться супротив ненавистного отступника Ю Суна. Великий император желает похвалить тебя за проявленное в усмирении старание и соглашается на союз бессмертной империи Цзинь и твоего народа. В знак своего расположения он посылает тебе двадцать возов с шелком и пять бочек золота, три тысячи лучших скакунов, а также пятьсот прекрасных юношей и прекрасных девушек для услаждения твоего взора и отдохновения. Если ты велишь пропустить мой караван, все эти дары будут доставлены тебе в целости и сохранности. Великий император велел мне передать, что в провинциях Срединного Царства наступил покой, и теперь ты можешь покинуть его пределы.
— Я благодарен великому императору, — кивнул Олег, — и с большой радостью разогнал негодяев, что устраивали беспорядок на подвластных ему землях. К сожалению, это оказалось связано с некоторыми хлопотами, мешающими быстро вернуться в наши благословенные степи. Но если великий император пришлет мне два… нет, три возка пороха для салютов и фейерверков, а также даст моим подданным и избранным мною купцам разрешение невозбранно торговать на землях Срединного Царства и свободно посещать и покидать его пределы, мои сотни смогут тут же уйти к родным кочевьям, оставив хлопоты их доверенным торговым гостям. Со своей стороны я готов всеми силами оборонять северные пределы западного Китая и даже возьму на содержание порубежные крепости.
Старик пошевелил губами, то ли что-то подсчитывая, то ли размышляя, и склонил голову:
— Мыслю я, досточтимый Тенгизхан, великий император согласится выполнить твою просьбу.

Караван

Возвеличилась новая Турецкая Династия Монархов Харазских, или Хивинских, которые завладели большею частию Персии и Бухариею. В сие время там царствовал Магомет II, гордо называясь вторым Александром Великим: Чингисхан имел к нему уважение, искал его дружбы, хотел заключить с ним выгодный для обоих союз: но Магомет велел умертвить послов Могольских…
Тогда Чингисхан прибегнул к суду Неба и меча своего; три ночи молился на горе и торжественно объявил, что Бог в сновидении обещал ему победу устами Епископа Христианского, жившего в земле Игуров. Сие обстоятельство, вымышленное для ободрения суеверных, было весьма счастливо для Христиан: ибо они с того времени пользовались особенным благоволением Хана Могольского. Началась война, ужасная остервенением варварства и гибельная для Магомета, который, имея рать бесчисленную, но видя мужество неприятелей, боялся сразиться с ними в поле и думал единственно о защите городов. Сия часть Верхней Азии, именуемая Великою Бухариею (а прежде Согдианою и Бактриею), издревле славилась не только плодоносными своими долинами, богатыми рудами, красотою лесов и вод, но и просвещением народным, художествами, торговлею, многолюдными городами и цветущею столицею, доныне известною под именем Бохары, где находилось знаменитое училище для юношей Магометанской Веры. Бохара не могла сопротивляться: Чингисхан, приняв городские ключи из рук старейшин, въехал на коне в главную мечеть и, видя там лежащий Алкоран, с презрением бросил его на землю. Столица была обращена в пепел. Самарканд, укрепленный искусством, заключал в стенах своих около ста тысяч ратников и множество слонов, главную опору древних воинств Азии: несмотря на то, граждане прибегнули к великодушию Моголов, которые, взяв с них 200 000 золотых монет, еще не были довольны: умертвили 30 000 пленников и такое же число оковали цепями вечного рабства. Хива, Термет, Балх (где находилось 1200 мечетей и 200 бань для странников) испытали подобную же участь, вместе со многими иными городами, и свирепые воины Чингисхановы опустошили всю землю от моря Аральского так, что она в течение шести следующих веков уже не могла вновь достигнуть своего прежнего цветущего состояния.
Магомет, гонимый из места в место жестоким, неумолимым врагом, уехал на один остров Каспийского моря и там в отчаянии кончил жизнь свою.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Как ни хотелось Олегу побыстрее уйти к родным пенатам, но бросить кочевников в подвешенном состоянии он никак не мог, а потому крутился всю зиму, стараясь превратить степную толпу в некое подобие нового государства. А что за страна, если в ней нет ни единого грамотного человека, если никто не ведает, где и сколько народу обитает, как их зовут, чем владеют? Если тысячный не готов сосчитать припасы, записать для памяти важные поручения, не способен написать другому письма, если…
Нет, в общем и целом — кто, что и где, старейшины помнили, на курултае уточняли. Но все это сохранялось на уровне «сказывали люди…». Для создания крепкой страны, для сохранения ее опыта, координации действий, для переговоров с соседями этого никак не хватало.
Пришлось уговаривать старейшин если не учиться самим, то хоть присылать в специально построенный для этого поселок Хара-Хорин своих детей, дабы те, будущая элита страны, постигали грамоту. Здесь же он посадил и чиновников, только начинающих великую канцелярскую работу по учету выдачи подорожных, уплаты купцами пошлин, сбережения договоров, подсчету потребных сил для дозоров на рубежах с соседними странами и распределению этих обязанностей между различными родами, учету воинов, каковых могут выставить те или иные долины, их расходов, что должны быть не в тягость и не превышать чужих…
Всего и не упомнишь.
Кстати, они же должны были напоминать Тенгизхану о намеченных делах, поскольку сам он в море хлопот начинал путаться.
К счастью, гуманное поведение на захваченных китайских землях принесло кочевникам огромную пользу. Китайские ученые, ремесленники, строители, просто грамотные люди охотно шли помогать монголам во всех начинаниях и даже просились служить в их армии. Вот только писцов в учителя набирали среди уйгуров. Роксалана заявила, что китайские иероглифы ни один человек выучить не способен, а потому не стоит издеваться над детьми. Глядя, как быстро разрастается и хорошеет Хара-Хорин, Олег даже подумал переселить ремесленников в вымирающие города Каима — но дорога через Великую степь зимой была совершенно непроходима.
Одно Олег знал совершенно точно: войны закончены! Китай открыл кочевникам ворота для торговли — и скотоводство теперь вполне могло обеспечить кочевьям достойную жизнь. Путники из далеких уральских земель, вернувшись домой, теперь с гордостью и даже свысока смогут смотреть на соплеменников и хвастаться богатством. Объединение племен Великой Степи гарантировало ее обитателям безопасность от нападения извне.
Что еще может быть нужно людям?
И едва получив признание императора Цзинь, Олег — точнее, великий Тенгизхан — отправил всем соседям свои уверения в доброжелательстве и предложил жить в мире и согласии.
Первым на это письмо ответил хорезмский хан Мухаммед, приславший многочисленное посольство и уверение в миролюбии. Послы предлагали вести торговлю между странами и открыть друг для друга караванные пути. Олег принял посольство с уважением, но переговоры с ним вел Судибей и китайские чиновники, что должны были записать утвержденные обеими сторонами границы размежевания, условия перемещения путников и торговцев, определение подданства. У Олега в это время голова была занята вопросами доставки в «университетский городок» сена и топлива. В горах, да еще зимой, да еще при изрядной людской и скотской скученности — проблема немалая.
Вдобавок ко всему от него вдруг стала шарахаться Урга, что раньше очень умело снимала усталость и напряжение с помощью массажа шеи, напевов над головой и других азиатских премудростей. Шаманка не разговаривала, не приближалась, почти не смотрела в его сторону, а он никак не мог понять, чем ее обидел.
Из Китая вернулся Любовод, всем своим видом излучавший счастье облопавшегося удава и теперь чуть не через день напоминавший, что может очень выгодно продать на Руси их общую долю ханского добра — нужно просто дозволить ему отобрать товар из казны и снарядить торговый караван к Хазарскому морю.
Но первый караван вышел все же не на Русь, а на Урал — туда, где обрели свое единство люди, идущие за волком. В Хорезм, дабы утвердить уговоры с ханом Мухаммедом, нужно было отправить ответное посольство. И Судибей предложил собрать вместе с посольством караван, следующий домой — с подарками, с известиями о своем долгом и успешном пути. С приглашением тем, кто желает, перебраться в новые земли. Двигаться через Хорезм, по богатым долинам, вдоль торных трактов и полноводных Сырдарьи и Тургая было намного легче, в полтора раза ближе и вдвое быстрее, нежели опять кружить по озерам и холмам вдоль чужого порубежья.
Караван ушел, когда снега уже успели сойти, а на залитых солнцем степных равнинах стала пробиваться первая зеленая травка. В родные горы решили вернуться старейшина Бий-Султун, его брат Фтахран, старейшина Бий-Юсуф и еще больше пятисот воинов. Кто-то соскучился по родичам, кто-то утомился приключениями, кто-то решил ограничиться уже полученной добычей — но в большинстве это оказались безусые юнцы, живо обсуждающие, какой выкуп и за кого они заплатят, из какой семьи возьмут невесту, где поставят юрты… Причем почти все вскорости намеревались вернуться назад, под руку великого Тенгизхана. После этого наконец добился своего и Любовод — стал собирать для похода к Хазарскому морю свой, еще более богатый обоз.
Олег уже успел забыть про растворившийся в степи караван, когда в один из дней его голова чуть не взорвалась от боли такой силы, что он как-то сразу вспомнил про волшебные руки молодой шаманки и отправился в выстеленные коврами и мехами покои Роксаланы, что обосновалась на втором этаже первого из выросших в Хара-Хорине домов, прямо над головой ведуна.
Воительница была здесь и занималась делом, достойным истинной царицы: играла в шахматы с бледным полуобнаженным юношей с рабской, пусть и золотой, серьгой в ухе.
— Пшел вон, — ласково улыбнулась она и вальяжно откинулась на подушки: — Олежка, тебя никогда не учили, что, заходя к девушке, нужно стучаться. А то вдруг я курю кальян?
— Какой кальян? Табака еще нет!
— А опиум?
— Его не курят.
— А коноплю?
— Слушай, перестань… — поморщился Олег. — Не до того. Где Урга, ты не знаешь? Давно ее чего-то не видно.
— А чего это ты про нее вспомнил? — приподнялась на локте Роксалана.
— Голова болит. Она эти боли отлично снимать умеет. Вот и вспомнил. Где она? У тебя? Или отдельно обосновалась?
— Отдельно, — подтвердила воительница.
— Где?
— Ты же колдун, Олежка! — повысила голос Роксалана. — Вылечись сам!
— Не получается! — не выдержав, повысил голос Середин.
— Ну как тебе сказать, — вытянулась во весь рост девушка, потом по-кошачьи выгнулась и пропела: — Есть в тихом па-арке те-емный пруд, там ли-илии цветут…
— Чего?
— Простой у сказки был конец, обои в омут и звиздец, — уже речитативом закончила Роксалана.
— Что за бред?
— Ну да, не поэт я, не поэт! — возмутилась она. — Да, не Лариса Рубальская. Но это не повод постоянно девушке в нос ее недостатками тыкать!
— Слушай, красавица, — зло попросил Олег. — Перестань морочить мне голову загадками, она и так болит — нет мочи. Скажи просто, где Урга, и все!
— Ушла с караваном, — быстро ответила Роксалана и зачем-то торопливо закрыла грудь и живот подушками.
— С каким караваном?
— Ты стоп-кран, Олежка! С каким караваном? Их, что, у нас с вокзала по расписанию по сто в день уходит?
— Ты хочешь сказать, она решила вернуться на Урал?
Роксалана молча приподняла брови.
— Понятно, — повернулся Середин.
— Олега, стой! — Девушка еще раньше его самого поняла, что он собирается делать. — Стой, тебе говорят!
— Чего?
— Стой! А ну вспомни, о чем мне постоянно талдычил!
— О чем? — устало вздохнул он.
— О том, что домой в будущее, как в могилу, чуть ли не голым уходишь. Ничего с собой взять нельзя.
— Ну?
— Что ну?! — вскочила на колени Роксалана. — Ты ее с собой взять собирался? С собой в будущее?
Теперь Олег действительно остановился. Это был тот вопрос, о котором он ни разу не задумывался. Не позволял себе думать.
— Вот так, — удовлетворенно кивнула девушка и снова откинулась на спину.
— Рассказывай, — потребовал Олег. — Рассказывай. Сказавши «а», останавливаться поздно.
— Чего тут говорить? Еще когда ты ее отмытую привез, вы уже друг на друга смотрели, как коккер-спаниель на мороженое. А потом крепость была. Там вы и облизались. Думаешь, незаметно? Коли парень с девкой телами начинают притираться — это уже все. Значит, уже успели. Оп-паньки… Вот и все, понятно? Я как поняла, попросила ее снова пророчествам меня учить. Поигралась немного, а потом пророчество выдала, что, когда вы вместе будете, то утонете оба. Она сразу и шарахнулась… Ой, Олежка, ты чего? — Она торопливо отбежала на четвереньках к стене.
— Зачем?! Зачем, зараза?! — скрипнул зубами Олег. — Ты же сама… Что я тебе не нужен, что баловство, что не будет между нами никогда и ничего! Так зачем?
— А у меня что, претензии? Нету претензий. Ты свободная женщина, я свободный мужчина, — опять поднялась она на колени. — Но только с собой тебе ее никак не взять. Вот ты и скажи, зачем?
Середин не сказал. Как ни странно, но боль отпустила его, сменившись чем-то другим, тяжелым и непонятным. Он выбежал из дома, не отвечая на приветствия слуг и рабов, пересек город, благо тот все еще оставался размером со среднюю деревню, вошел в реку, встал на колени и сунул в воду голову, пытаясь превратить ее в тупую бесчувственную ледышку, как те блаженные высокогорные ледники, из-под которых и сочился прозрачный, как слеза невесты, Орхон.
Но легче почему-то не стало. И тогда он понял, что все равно поскачет за ней. Какая разница, правильно это или нет? При чем тут разум? Есть вещи важнее, чем правда, логика и людские возможности. Если человек чего-то по-настоящему пожелает, он сможет все, и его не остановят никакие правила и законы природы.
Олег еще раз ополоснул лицо, пригладил волосы, поискал взглядом шапку. Но она, похоже, была уже на пути к голубому бездонному Байкалу.
— Господин! Тенгизхан! Что с тобою, уважаемый?
— Великие боги небес, Чабык! От тебя не скроешься нигде и никогда!
— Ты заболел, великий Тенгизхан?
— Я просто заскучал, друг мой, — разбрызгивая воду, вышел на берег ведун. — Великий, мудрый и всемогущий Тенгизхан имеет право заскучать? Неужели ты сам не скучаешь по болоту рядом со своим кочевьем? По нашим веселым речушкам, зеленым долинам и холодным поднебесным вершинам? Не молчи, друг мой! Может, забудем ненадолго про все эти дурные хлопоты, поднимемся в стремя и промчимся на рысях отсюда и до самого Урала? Ну что, Чабык, навестим родные уголки?
— Я буду рад увидеть свою долину, Тенгизхан, — не очень уверенно ответил воин. — Ты приказываешь собираться?
— Готовь лошадей, друг мой. Вели явиться ко мне Любоводу и Бей Джебе, спроси Судибея, желает ли он прогуляться с нами… Ты холост, Чабык? Не желаешь найти себе невесту?
— Я приготовлю подарки для невесты, Тенгизхан. — На губах воина наконец-то появилась улыбка. — Буду надеяться, они пригодятся.
Вернувшись в свои покои, ведун открыл сундук, вынул сабельный клинок, сверкающий, как зеркало, но все же имеющий слабо-матовый извилистый рисунок, провел пальцем по кромке:
— Залежался ты, приятель. Пора уходить в жизнь.
Когда он вышел в просторный зал, вынесенный перед домом под причудливо выгнутую крышу, и купец, и степняк были уже здесь. Увидев Олега, оба низко склонили головы.
— Подойди сюда, друг мой Джебе, — поднял перед собой саблю ведун. — Ты помнишь, о чем мы говорили прошлой осенью в Джунгарской долине? Я дал тебе слово, а я никогда не нарушаю обещаний. Возьми, отныне это твой меч. Я вложил в него свое умение и душу. Надеюсь, в твоих руках он обретет достойную судьбу.
— Благодарю тебя, Тенгизхан, — осторожно принял клинок степняк. — Я твой раб навеки.
— Вместе со своим мечом я вручаю тебе и судьбу здешней земли, достойный хан Джебе.
— Нет, я не смогу! — вскинул голову степняк.
— С тобой мой меч, моя дружба и мое доверие, Джебе. Ты сохранишь эту страну для себя, для меня и для наших детей.
— Но как же без тебя, воплощение богини? Ты покидаешь нас?
— Ты так это говоришь, друг мой, словно я собираюсь умереть, а не отправиться в поездку, — обнял степняка Олег. — Мы же монголы, что с нами может случиться? Мы с тобой еще выпьем кумыса у общего очага.
— Я приложу все силы, дабы оправдать твое доверие, Тенгизхан, — склонил голову степняк.
— Тенгизхан и твой друг, — еще раз напомнил Олег.
— Мы отправляемся на Русь? — не выдержав, подал голос новгородец.
— Ты отправляешься, друже, — подмигнул ему ведун. — Я тебе доверяю, ты не обманешь. Чего мешаться стану? Торговец из меня никудышный. Я завтра отъезжаю. Ты, как соберешься, отправляйся тоже.
— Как скажешь, друже. — Купца такой поворот событий ничуть не испугал.
— И да пребудет с вами милость богов, — кивнул Олег. — Мне тоже нужно собираться в путь.

* * *

День задался солнечный, яркий и по-настоящему весенний. Яркий, как душа ведуна, которому наконец-то стало легко и радостно. Разве только нетерпение привносило толику неудобства во все это благополучие. Его никто не звал, но Олег сам почувствовал, что пора, и когда легким шагом сбежал по ступеням дворца, верный Чабык и вправду ждал его внизу, удерживая под уздцы гнедого фыркающего жеребца, а еще две сотни нукеров с навьюченными заводными лошадьми ждали немногим дальше, на берегу Орхона, уже на выходе из города.
— Пора! — поднялся в седло Олег, дождался, пока верный нукер вскочит на своего коня, повернул скакуна в сторону тракта… И увидел мчащегося навстречу изодранного всадника.
«Не вовремя как…» — кольнула тревожная мысль.
— Не вели… Тенгизхан! Не вели… Не виноват… — Всадник свалился под копыта гнедого и распластался в пыли. — Прости!
— Говори! — потребовал ведун.
— Твой караван, Тенгизхан… — Изодранный человек попятился, встал на колени, поднял лицо. Олег понял, что это китаец. — Твой караван… Мы вели его со всем тщанием. Миновали порубежье хорезмское, прошли путями тамошними, по Хорезмской империи, благополучно. Стали по уговору в городе Отрар, на берегу реки Сырдарьи. Там расстались мы и отправились в Ургенч, дабы поклониться шаху. Согласился принять нас пред очи свои светлейший Мухаммед, согласился побеседовать с нами. Однако же по пути к нему внезапно стража клинки свои обнажила и перебила послов всех до единого! Мы и слова молвить не успели, великий Тенгизхан! Ни слова. Ничем оскорбить не могли его величия и чести его или его дома…
— Дальше! — перебил пугливого чиновника Олег. — Что с караваном?
— Мне, Тенгизхан, мне бороду отрезали позора ради и с тем позорно из города прогнали… — уткнулся лбом в землю китаец и слезливо захныкал.
— Что с караваном? — повторил вопрос ведун.
— К нему я мыслил вернуться, дабы…
— Что с караваном?!
— Наместник Отрара, Гайр-xaн Йиналчук, да падет небо на его голову… Этот бесчестный гнус умертвил караванщиков, что с товарами твоими шли за степь, умертвил всех до единого, а добро себе присвоил и… и… — Что говорить дальше, несчастный не знал и притих.
Небо обрушилось не на подлого правителя Отрара, оно рухнуло на Олега. Он спешился — но идти было некуда. Посмотрел вправо — и увидел десятки глаз столпившихся горожан. Посмотрел вперед — там сверлили его зрачками нукеры, позади, на лестнице, стояли Роксалана и Любовод, слева…
Середин повернул влево, подошел к скалистому склону холодной мертвой горы и полез на нее, выше и выше. Забирался Олег не останавливаясь, час за часом, пока склон не оборвался и он не оказался на вершине, заиндевелой и пустой. Только здесь он ощутил, что наконец-то остался один, расстегнул пояс, кинул у ног, сел, глядя на далекую серую полоску вольной степи.
Один.
Душа сжалась и окаменела, и вместе с нею окаменел он. Ему ничего больше не хотелось. Ни есть, ни пить, ни двигаться. Ему не нужно было это небо, эта земля, звезды и солнце. Не нужно ни прошлое, ни будущее.
Зачем?
Этому не с кем радоваться, это некому показать, не с кем поговорить. Весь этот мир — бессмыслица, если его некому подарить, не с кем разделить эти степи, воды, небо. Есть они или нет — все равно.
Теперь все равно.
Олег не заметил, как солнце ушло за горизонт и небо оскалилось холодными колючими звездами. Не заметил, как оно снова засветилось. Время исчезло, как исчезла жизнь, исчез самый смысл жизни.
День, ночь… Какая разница? Ночь, день…
Внизу, под горой, становилось все больше юрт и лошадей, сотни и тысячи людей глядели на него снизу, он физически ощущал их призыв и их недоумение — но шевелиться не хотелось. Хотелось слиться с камнями, воздухом, снегом. Раствориться в них и исчезнуть. Навсегда. И пусть другие дышат им, строят из него, ходят по нему, пьют его. Пусть хоть они будут счастливы…
Эта мысль заставила ведуна дрогнуть.
Все хотят счастья. Но не все его достойны.
Олег положил руку на пояс с оружием и поднес его к глазам. Потом выпрямился, опоясался и стал спускаться.
Его возвращение было видно издалека, а потому у подножия горы собралась многотысячная толпа, вперед пробились старейшины, подбежала Роксалана.
— Именем Господа нашего, Иисуса Христа!.. — начал Олег.
— Ты с ума сошел! — подскочив ближе, зашипела в ухо воительница. — Какой Христос? Тут одни язычники, не слышал про него никто…
— Плевать, — холодно отрезал Середин и громко продолжил: — Пришел ко мне посланник Бога всемогущего, святой епископ, и именем Бога повелел мне покарать всех уродов и преступников, оставив землю лишь честным и справедливым. Епископ сказал, что Иисус Христос отдает всю землю от моря и до моря вам и только вам! Седлайте коней! Мы выступаем.
Монголы взревели с такой радостью, что разобрать отдельные слова было невозможно, кинулись врассыпную. К своим скакунам.
— Зря ты, Олежка, про христианство начал плести. Не к месту оно тут как-то получается. И вообще нехорошо.
— Трудно с язычниками, — хмуро ответил Середин. — Не разобраться в их идолах. Другое дело — христианство. Бог один, одна воля, один закон. Как сказал, так никаких сомнений.
— Олежка… Мне очень жаль. Если бы я знала…
— Чабык! — прошел мимо нее ведун. — В комнате рядом с моими покоями стоят стянутые железными обручами котлы. Прикажи забрать их, навьючить на лошадей. Будьте осторожны, при резком ударе они могут убить всех вокруг. Судибей, собирай обоз с воинскими припасами. Как будешь готов, иди за нами, на Отрар. Мы пока пойдем налегке. Быстрее, во имя Господа, великого и всемогущего! Быстрее.

* * *

Отрар был выстроен, как большой прямоугольник со сторонами по двести саженей в длину и тремя воротами. Под четвертой стеной, вдоль берега Сырдарьи, тянулись причалы. Вода плескалась вокруг всего города, образуя ров в десять саженей шириной. Но вот стены, сложенные из мелкого сырого кирпича, оказались совсем невысокими, всего в три человеческих роста.
— Чабык! — спешившись, подозвал верного воина Олег. — Вы знаете, что делать… Только в первую очередь выстави перед воротами отряды по пять сотен нукеров! Как бы горожане не захотели нам помешать. Нельзя позволить им вылазки.
— Все будет сделано, Тенгизхан, — пообещал кочевник. — Ты можешь отдохнуть. Ты совсем не спишь!
— Нет, — отрезал ведун. — Я хочу это видеть.
Кочевники разошлись по окрестностям, вырубая сады. Посекли кустарник вдоль реки, увязывая ветки в толстые пучки, поломали изгороди, спасавшие огороды горожан от скота, мелкие хибарки, где хранился нехитрый скарб земледельцев. Найденные корзины забивали землей. Через несколько часов, собрав к лагерю получившиеся фашины, глину и прочий мусор, воины дружно побежали ко рву, сбросили свой груз и ринулись за другим. На стенах заметались стражники. Первый заход, второй, третий… Если первые фашины еще плавали, то по мере их накопления, сваленные одна на другую, они образовали уже довольно плотный мост. И он поднимался на глазах.
Сперва вниз со стен полетели факелы. Но влажные ветки, увязанные в пучки, не занимались. Потом появились и лучники — но кочевники взялись за щиты и, прикрываясь, продолжили работу. К сумеркам связки и корзины поднялись до уровня берега, и нукеры пробегали по ним, чтобы бросить груз под самую стену.
— Ворота! Ворота внимательно! — громко предупредил Чабык, хорошо понимая, что настает самый ответственный момент.
В обычном походе монголы, конечно же, на ночь бы свой штурм остановили, отдохнули и продолжили работу с рассветом. Но Тенгизхан не уходил ото рва отдыхать — и остальные тоже не смели бросить свое дело. В свете факелов нукеры подтаскивали к стене закиданный толстым слоем мокрой земли навес. К полуночи он уже уткнулся в стену, опираясь на фашины четырьмя растопыренными бревнами. Защитники кидали сверху камни и факела, монголы — добавляли наверх землю и плескали воду.
— Смени сотни у ворот, дай щит, позови Роксалану, приготовь котлы, — быстро и четко распорядился Олег и быстрым шагом пошел вперед. Чабык возразить не посмел и побежал выполнять приказ.
Разумеется, необожженные глиняные кирпичи не смогли бы долго противостоять даже обычным топорам и киркам, но Олег спешил. Нетерпение и жажда мести рвали его душу. Поэтому он стал рубить стену сам, своим несокрушимым клинком из плоти горного демона. Вскоре ему на помощь подоспела Роксалана, меч которой был сделан из того же железного зверя.
Стена Отрара была невысокой, но широкой — почти тридцать шагов в ширину. Поэтому защитники пока не сильно забеспокоились из-за начатого кочевниками подкопа. И правильно. Ведь даже двумя колдовскими клинками пробиться в ее глубину удалось всего на полторы сажени.
Но Олегу большего и не требовалось. Под прикрытием утреннего тумана четверо нукеров затащили под навес медный котел. Ведун заправил в дырочку на крышке огнепроводный шнур из пропитанной пороховой мякотью и скрученной жгутом тряпицы, опустил ее вниз, аккуратно заправил в расщепленный вдоль бамбуковый стебель, накрыл второй половинкой, в трех местах перевязал и отступил, кивнув воинам:
— Закапывайте все обратно!
Те удивились, но ослушаться не посмели.
— Долго гореть будет? — поинтересовалась Роксалана.
— Минуты три-четыре. По часам не засекал.
— Понятно. Пойду скажу Чабыку, чтобы готовил людей к бою.
Когда недавно еще раскопанная дыра была надежно забита снова, Олег присел перед концом жгута, расправил его и прямо на тряпку высек огнивом искру. Та занялась с первой попытки.
— Бегите, — посоветовал Олег и не спеша направился следом.
Монголы уже выстроились. Ровными рядами, словно для битвы.
— Слушайте меня, храбрые воины! — вскинул кулак Олег. — Я отдаю вам этот нечестивый город на разграбление! Но помните, здешнего наместника хана Гайра я хочу получить живым и только живым!
Позади разорвал утро оглушительный грохот, дрогнула земля, спустя несколько мгновений сверху посыпались куски кирпичей, глины и мелкий сор. Олег оглянулся через плечо — в стене зияла прореха добрых пяти саженей в ширину.
— Почему стоим? — удивленно поинтересовался он у нукеров.
— Ура… Ура! Ур-ра!!! — Постепенно приходя в себя от увиденного, кочевники один за другим выхватывали клинки и кидались в сторону города, что тоже никак не мог прийти в себя после случившегося ужаса.
Олег же дошел до лагеря, присел на чью-то кошму и стал ждать.
Восточные ворота города распахнулись, наружу стали выбегать испуганные жители. Мужчины тащили за руки подростков, матери прижимали к груди маленьких детей. Многие оказались совершенно обнажены, некоторые пытались завернуться в какие-то тряпочные обрывки. На берегу Сырдарьи взвились к небесам вой и причитания, полились слезы.
Пусть Олег и отдал город на потеху воинам — но монголы Тенгизхана, зная, что их предводитель не любит напрасной крови, предпочли на время сражения и грабежа выгнать мирных жителей прочь. Некоторые из вынужденных беженцев сразу собрались силами и двинулись по дороге вдоль реки в более спокойные места. Другие стали располагаться у воды, дожидаясь, чем кончится сражение.
К концу дня, вопреки надеждам мстителя, дело так и не завершилось. Однако шум битвы начал стихать, и в сумерки к Олегу вышел Чабык:
— Прости, Тенгизхан. Подлый хан и многие его воины заперлись в главной крепости города и не подпускают нас даже близко к ее стенам.
— Ты шутишь, друг мой? — удивился ведун. — Вы знаете, как сделать навес, еще четыре котла есть в запасе. Чего вам еще нужно?
— Прости, не все столь выносливы, как ты. Нукерам нужен отдых.
— Пусть отдохнут, — разрешил Олег. — Один день ничего не изменит.

На рассвете часть монголов отправилась по опустошенным окрестностям искать толстые деревья для изготовления навеса и смогла доставить семь огромных тутовников только к вечеру. К Олегу на этот раз никто оправдываться не пришел — боялись. Но зато следующим вечером его позвали закладывать котел в уже готовую глубокую нишу, выдолбленную со стороны базарной площади, всего в десятке шагов от окованных толстыми медными полосами ворот.
В этот раз монголы взрыва ждали и ринулись вперед, едва начали рассеиваться пороховой дым и глиняная пыль. Олег же снова вернулся к лагерю — и обнаружил, что к нему уже приполз невероятно длинный воинский обоз, возничие разгружают ковры, дрова, съестные припасы.
— Тенгизхан! Ура Тенгизхану! — закричали увидевшие правителя монголы. На их голоса спорым шагом подошел Судибей, коротко поклонился:
— Я спешил как мог.
— Ты молодец, — похвалил его Олег, а через минуту был вынужден вырываться из счастливых объятий Любовода: — Ты-то здесь откуда, друже?
— Дык война же, ведун! Кто же с караваном торговым через войну пойдет? Разграбят! Я лучше за тобой, друже, следом. И безопасно, и добычу у твоих нукеров смогу покупать. К чему им тяжесть таскать? Серебро, оно удобнее.
Шум в городе снова мало-помалу затихал: ночная темень накинула на врагов платок миролюбия. И все же каким-то непостижимым образом война шла, ибо утром двое довольных нукеров из рода ворона приволокли под руки связанного пленника: статного и плечистого, с гладко бритой и теперь изрядно ободранной головой, с черными короткими усами, орлиным, с горбинкой, носом, волевым подбородком. Не зная случившегося, его можно было принять за честного и достойного воина. Однако же в реальности в этом теле пряталась гнусная, подлая душонка.
— Ну здравствуй, хан Гайра. — Не вставая с кошмы, Олег несколько минут внимательно разглядывал это существо, пытаясь заметить черты, выдающие гаденькую натуру, но так и не нашел. Боги поглумились над людьми, одарив негодяя яркой, пригожей наружностью. — Здравствуй, хан. Я говорю это искренне, поскольку жить ты будешь долго, очень долго. Ты ведь знаешь, что великий император Цзинь — мой друг и союзник? Так вот, я попросил его прислать для тебя лучшего палача империи. В караване, который ты истребил, шла девушка. Я хочу вернуть ее живой и здоровой. Тебя будут пытать до тех пор, пока ты не скажешь, как это можно сделать. Но умереть тебе не дадут. Ты ничего не хочешь мне сказать?
Пленник молчал.
— Как знаешь. Уведите его. Судибей покажет, куда.
Нукеры приподняли хана, поволокли к обозу. Олег закрыл глаза. В памяти почти сразу всплыло знакомое лицо, и он впервые за последние дни спокойно, с облегчением, заснул.
Четыре дня от умелого китайского палача не было никаких известий, четыре дня монголы разоряли город и под конец, видимо, не оставили в нем ни единого целого предмета. Наконец перед Олегом опустился на колено обнаженный по пояс мальчишка-китаец, склонил голову:
— Прости, господин. Он умер.
— Он что-нибудь сказал?
— Он сказал, что это был приказ хорезмского хана Мухаммеда.
— Хорошо, можете уезжать. — Олег кинул подмастерью заранее приготовленный кошелек, поднялся и подозвал одного из нукеров, охраняющих покой Тенгизхана: — Найди Чабыка. Скажи, мне нужен пленник. Воин. Кто-то из тех, кто защищал город. Если, конечно, такие есть.
— Прости, господин, ведомо мне, в обозе лежат знатные пленники, коих можно продать за выкуп.
— За что ты просишь прощения? Веди!
Пленники сидели в небольшом загончике, составленном из телег. Связанные и крепко примотанные к колесам. Пахло от них весьма гнусно, как от разлагающихся трупов, над головами густо вились мухи. Видимо, естественные надобности полона никого из степняков не беспокоили.
— Кто ты? — пнул ногой одного из мужчин Олег.
— А ты кто? — с трудом разлепил серые губы пленник.
Нукер тут же с силой ударил его древком копья по затылку:
— Отвечай.
— Воды дайте…
Вместо воды он получил удар еще сильнее:
— Отвечай, падаль!
— Именем я Караджа-Хаджиб, прислан хану в помощь с воинами. Отрар оборонять, — прохрипел мужчина.
— Тогда ты должен знать, где находится хан Мухаммед, где его ставка, его армия?
— Нет армии, — горько засмеялся кашлем пленник. — По городам свои полки разделил. Сказывал, не умеют дикари степные города брать. Побегают и назад уйдут.
— Он сказал правду, — признал Середин. — Нигде и никогда степнякам городов брать не удавалось. Но эта информация уже почти полгода как устарела. Где твой хан? Отвечай!
— В городе…
— В каком?! — снова ударил его нукер.
— То не ведаю… Где-то сидит. В городе.
— Ищи Чабыка, Судибея. Всех, — тихо приказал нукеру ведун. — Мы выступаем.
Монгольская конница неудержимой лавиной покатилась по дорогам Хорезма, от города к городу, от крепости к крепости, требуя выдать великому Тенгизхану на суд преступного хана Мухаммеда либо отворить ворота и дать монгольским сотням обыскать город. Но слава непобедимого правителя, прямого воплощения богини Дара-эхэ, успевала обогнать даже самых легконогих коней, а потому большинство городов предпочитали не накликать беду и кровь, а открыть ворота, заплатить откуп и принять небольшой гарнизон и нового наместника. Так сдались Хива, Термет, Балх, Бухара, Ходжент, Коканд, Ургенч, многие сотни небольших поселков и деревень.
Не обошлось во время этого похода без смешного: жители города Ашнасу категорически отказались открывать кочевникам ворота и платить откуп — но и сражаться за трусливого подлого правителя тоже не пожелали. Нукеры Чабыка забрались на стену и, никем не удерживаемые, без боя открыли ворота и впустили своих товарищей. Не обошлось и без трагедий: в Сыгнаке обитателям захотелось повоевать, причем они убили обычного местного купца именем Хасан-Хаджи, через которого Олег передал предложение обойтись без крови. Через семь дней город все равно был взят, но обозленные кровью нукеры уже не открыли ворота, чтобы выгнать жителей подальше от войны. В Самарканде, уже после согласия жителей сдаться, в открытые ворота внезапно вынеслись сотни с обнаженными мечами и после короткой схватки с заградительным отрядом почти без потерь вырвались и ушли куда-то на юг.
Олег все же пощадил огромный и красивый город. Однако не удержался и велел отослать в Каим триста лучших мастеров. Может статься, у них еще получится оживить умирающие поселки.
К середине лета стремительно редеющая монгольская армия и ползущий за ней непомерного размера обоз вышли к Каспийскому морю. Радость Любовода была недолгой: здесь о войне уже знали, и торговцы предпочли отплыть от опасных берегов в более спокойные края. Ладей или иных кораблей, чтобы загрузить их трюмы своим товаром, купцу найти не удалось.
Оставив почти во всех сдавшихся городах по сотне, по полусотне нукеров, Олег теперь имел под рукой всего двадцать сотен воинов. Может, чуть больше, если считать возчиков обоза. Но он упрямо шел вперед в поисках врага, надеясь уже не столько на силу, сколько на грозное имя монголов. Дойдя до Тебриза, они приняли от города клятву верности. Наместник тамошний, хан Узбек, поклялся на Коране, что хорезм-шах не появлялся в его землях. Олег повернул на север, но когда, обогнув море с юга, его сотни вышли к Шамахе, немедленно отворившей ворота, Середин все же смирился с неизбежностью: хорезмскому хану Мухаммеду удалось скрыться.
— Пора возвращаться, Тенгизхан, — первым решился высказать общую мысль Чабык. — Мы ушли слишком далеко. Города сдаются нам, но нашего разума не хватит, чтобы управлять ими всеми. Я уже забыл названия половины крепостей, принесших нам клятвы верности.
Обложенный коврами костер приплясывал и стрелял искрами. С бараньей туши, что вертелась над очагом, падали янтарные капли жира.
— Пора возвращаться, — согласился с ним Судибей. — Наши руки слишком коротки, чтобы править такими далекими землями.
— Подождите, подождите, уважаемые, — забеспокоился Любовод. — А как же товар? Добыча, шелк, фарфор? Что, назад везти?
— Что поделать, друже, нам с тобой ныне не везет, — развел руками Олег. — Мне не удалось поймать негодяя, тебе не повезло найти ладьи для пути домой. Попытаешься в следующем году, когда отзвуки войны успеют затихнуть.
— Дербент! — решительно выдохнул купец. — Ксандр сказывал, тут вольный город Дербент неподалеку. Торговый. Там порт. Там должны быть корабли! Война ведь за морем, по ту сторону. А купцы, стало быть, наверняка здесь. Здесь рядом, совсем недалеко! Нечто от пары переходов что изменится?
— Дорогу ты знаешь? — поинтересовался Чабык.
— Ксандр, он кормчий, — смутившись, обтекаемо ответил Любовод.
— Город рядом, — вмешалась Роксалана. — Нешто там проводника до Дербента трудно найти?
— Если найдете, пойдем через Дербент, — согласился Олег, поставив в споре точку.

* * *

Горы, горы, горы… Горы вызывали в Олеге недоумение и раздражение. Он помнил еще со школьной поры, что Дербент стоит на берегу Каспийского моря. Между тем они шли уже второй день, а никаким морем пока и не пахло.
— Любовод, — натянув поводья, дождался телеги купца Олег. — Где ты взял этих проводников? Им можно доверять?
— Здешние они, аланы, — ответил новгородец. — Свои горы знать должны. Сказывали, у самого Дербента деревня их стоит. И за службу свою серебра совсем немного спросили. Все же попутчики.
— Вот не нравятся мне эти попутчики, ты хоть убей! Может, все же отвернуть, пока не случилось чего? Плохое у меня предчувствие.
— Смотрите, вон она! — радостно закричали из головы отряда сразу оба проводника: черноволосые, носатые, в бурках, юфтовых сапогах и волчьих шапках. — Вон наша деревня! Мы рядом! Рядом совсем.
На южном склоне ущелья, относительно пологом и поросшем травой, Олег увидел два десятка каменных домов, загородки, сарайчики, заборы, нескольких коз, деловито ощипывающих траву.
— Ну вот, — обрадовался купец. — Сказывал же, рядом уже. И путь тут торный. Вот, ты глянь, встречные идут, с обозом. Доброго вам дня, путники! Откель путь держите?
— Из Дербента, — ответили возчики, трясущиеся на пустых телегах.
— Далеко до него еще?
— Час пути, уважаемые. Коли не спешить, так и два.
Встречные были кочевниками — раскосые глаза, приплюснутые носы, стеганые халаты, войлочные сапоги, и это успокоило Олега. Слишком уж из разных они с проводниками были краев, чтобы сговориться ради общего обмана.
Ущелье резко сузилось. Дорога прошла под нависающей скалой, на которой — на нескольких скальных площадках — скопились груды камней, и прижалась к отвесной стене ущелья. Но тут горные склоны снова разошлись, впереди зазеленела небольшая долинка. Аланы дали шпоры коням, умчались дальше вперед, под крону плакучей ивы, нависающей над щелью между двумя валунами, спешились, шмыгнули в расселину и стали быстро и ловко забираться вверх.
— Что за..? — привстал на стременах Середин.
— Эй, любезные! — недоуменно махнул рукой Любовод. — Вы куда? Нам же там не проехать.
Послышался грохот. Позади втянувшегося в долину обоза, под нависающую скалу с бодрым грохотом влетали пустые телеги встреченных недавно кочевников и опрокидывались. Степняки поспешно выпрягали и уводили коней. Наверху же, среди каменных груд, замелькали лучники, подбираясь поближе к краю обрыва. Оружие они держали наготове. За телегами замелькали копья. Многие десятки аланов и половцев, выбираясь из укрытий, с трогательным межнациональным единством заполняли просветы в своем простеньком, но почти непреодолимом укреплении. Еще больше врагов крутились на конях дальше, возле деревни, готовые прийти товарищам на помощь в случае опасности.
— Плохо, Тенгизхан, — примчался к Олегу Чабык. — Глянь, сколько они камней приготовили. Коли на телеги их полезем, забросают сверху, и стрелы не понадобятся.
— Проклятие! — Ведун отпустил поводья, пнул пятками коня, промчался мимо перегруженного обоза. — Эй, воины, кто вы?! Мы пришли с миром! Почему вы мешаете нашему пути?
— Так и уходите с миром! — весело ответили из-за телег. — Мы вас пропустим. Только обоз оставьте, к чему вам такая тяжесть?
— Бесчестно поступаете, люди. Боги покарают вас.
— Можем и не выпускать, — засмеялись разбойники. — Сидите со своим добром, сколь ни пожелаете.
Олег, встав на стременах, проехал немного на удалении пятидесяти саженей от телег, потом плюхнулся обратно в седло, поскакал к своим.
— Их там несколько сотен, — спешился он во главе обоза. — Нас больше в четыре раза. Но уж больно хорошее место для себя они выбрали. С ходу телеги не проскочишь, придется спешиваться, перелезать, сражаться, пробиваясь вперед. Для тех, кто сверху, мы станем отличной мишенью. Перебьют. В сече от стрел, что сверху падают, не закроешься, для боя щит нужен. А от камня тяжелого — так и щит не спасет.
— Воды здесь нет, Тенгизхан, — доложился Судибей. — Под ивой земля влажная. Коли копнуть, может, чего и насочится. На одного-двоих хватит. Но не более.
— Стало быть, коли ныне не прорваться, так через пару дней от жажды ослабеем, — сделал вывод Чабык.
— Земляк мой, Плоскиня! — вдруг вспомнил новгородец. — С половцами он торг большой вел. Может статься, уговорит их? Глядишь, образумятся?
Ханы переглянулись. Олег пожал плечами:
— Пускай попытает счастья. Хуже уж всяко не будет… Нам же ныне брони пора надевать. Ждать от татей милости — что волка яблоками кормить. Пользы не будет. Место волку в сточной канаве да с содранной шкурой.
— Тенгизхан! Хан, ты глянь! Жена твоя старшая где! — закричал один из нукеров.
Ханы долго крутили головами, прежде чем нукер догадался ткнуть пальцем наверх. Там, на высоте уже не меньше десяти саженей, Роксалана со свернутой веревкой через плечо, вполне бодро и уверенно, что паучиха, карабкалась по неприступной отвесной стене. Олег прикинул расклад: скала, что ограничивала ущелье слева, поднималась над уступом с камнями на добрую сотню саженей. А в горах, как известно, кто выше, тот и прав.
— Лучников готовьте! — крикнул он и побежал к телеге со своими припасами за байданой, благо из-за холодной погоды поддоспешник он уже и не снимал.
Роксалана преодолела всего половину высоты, выбралась на невидимую снизу площадку, поколдовала среди камней и сбросила вниз концы веревки.
— Чабык, коня! — Чем хороша любая кольчуга — так это надевать ее пять секунд. Голову в отверстие сунул, руки в рукава продел — и ты уже в броне.
Олег опоясался саблей, кинул за спину щит. Воин подвел ему гнедого скакуна.
— Да не то… — Схватив узду, Середин добежал до сброшенной веревки, намотал один конец на луку седла, на втором сделал петлю и продел в нее запястье: — Гони!
— Н-но! — Перехватив жеребца, Чабык побежал к обозу.
Веревка натянулась и в считанные секунды взметнула Олега на высоту девятиэтажки — аж дух захватило.
— Лук взять ума не хватило? — рыкнула Роксалана, когда он спрыгнул к ней на камни.
— Стрелять сама станешь? — парировал он.
Воительница успела набраться в этом мире достаточно опыта, чтобы понимать: из лука без долгих тренировок успешно стрелять невозможно. Это не АКМ, где достаточно на спусковой крючок нажать. Даже просто тетиву натянуть — и то искусство. Иначе останешься без пальцев на одной руке и без запястья на другой.
— На фига ты тогда тут нужен?
Олег отмахнулся, пробираясь вдоль скалы. Нельзя сказать, чтобы место здесь представлялось удобным для боя, но все же склон был уже не столь отвесным, как ниже, имелось множество трещин, уступов, выпирающих камней. Было где удержаться и зацепиться.
Скала с аланами открылась, как на ладони. Небольшая, четыре на три сажени, каменная полка, выпирающая из тела горы. По краю приготовлены были изрядные припасы валунов — кидай, не хочу. Но вот для людей места оставалось совсем немного, лучников тут накопилось всего двенадцать бандитских рыл. Все в коротких суконных куртках. Тяжелые доспехи им, само собой, были ни к чему. Врукопашную они сходиться не собирались, а забираться наверх в железе тяжеловато. Тропинок, ведущих наверх, Олег не заметил. Стало быть, забирались как-то по скале.
Рядом зашуршали камни, по склону мимо пробрался нукер из числа степняков, наложил на тетиву стрелу. Оперенная смерть прошуршала в воздухе и вошла точно в грудь одного из аланов. Остальные заметались — но прятаться было некуда. Двое бандитов тоже взялись за луки — но вверх стрелы летели вяло и почти без сил падали на камни чуть выше и левее Олега. А ниже ведуна расставил ноги, опершись одной на камень, а другой в трещину, еще лучник. Аланы стали падать один за другим, нукеры довольно хмыкали. Но когда число целей сократилось вдвое, через край уступа наконец перелетел овальный щит, потом еще один. Старательно прикрываясь, к аланам забрались еще несколько человек. Четверть минуты — и Олег увидел внизу лишь раскрашенные желтыми звездами деревяшки, напоминавшие плотно крытую дранкой деревенскую крышу. Удача опять повернулась к путникам спиной. Разбойники могли бросать вниз камни и стрелять, но сами оказались неуязвимы.
— Проклятие! — Олег стал пробираться назад, к веревке.
Когда Чабык забросил наверх еще одного лучника, ведун взялся за петлю, потянул на себя, махнул рукой кочевнику, привлекая его внимание, и полез по склону дальше вправо. Воин явно не понимал, чего от него хотят, и медленно подводил гнедого, оставляя веревку натянутой. Ведун прикинул, что по расстоянию примерно угадал, резко выдохнул и спрыгнул вниз. Петля резко дернула руку, он помчался вперед, скользнул почти над самой землей, по инерции маятником взметнулся дальше, наверх, замер в верхней точке в паре саженей над уступом, торопливо освободил руку — и упал вниз. Щит под ногами сразу провалился — бандит, естественно, не ожидал подобного груза.
Очутившись среди аланов, Олег ловко выхватил клинок, круговым движением рассекая сразу все в пределах досягаемости. Перекинул щит из-за спины в руку, сделал длинный выпад, протыкая тело, мелькнувшее за спинами уже падающих врагов. В этот миг его щит дернули в сторону, вырвав из рук, и открыли Олега для удара, словно устрицу перед обедом. Перед лицом совсем рядом, глаза в глаза, оказался чернобровый, черноволосый, черноусый алан, оскалился и коротким резким движением ударил кинжалом в живот… Ведун попытался отпрянуть, втянул насколько мог брюшной пресс, поднял саблю. Свободной ладонью со всей силы прижал клинок к груди бандита, рванул за рукоять в сторону, благо изгиб клинка позволял такую вольность. Тыльная сторона обожгла пальцы — но противнику пришлось куда хуже. Остро отточенная колдовская сталь легко вспорола куртку, кожу, ребра, и Олегу померещилось, что она даже хлюпнула от восторга. Глаза горца погасли, ведун мельком глянул вниз:
— Проклятие! Теперь дырка в поддоспешнике будет.
И тут же скользнул влево, уходя от удара краем щита в голову, припал к камням, резанул понизу, отделяя бандита от его выглядывающей из-под щита ступни. Увидел мелькнувшую тень, развернулся и вскинул обе руки, спасая их от сверкающего кинжала. Сталь, высекая искры, резанула по толстым кольцам байданы, но вреда не причинила. Не для того Олег себе броню ковал, чтобы ее ножичком могли проткнуть. Ведун с коротким выдохом опустил клинок, и голова бандита развалилась надвое от макушки до плеч.
— А-а-а!!! — Отбросив лук, горец, что стоял на краю уступа, выхватил кинжал, кинулся в атаку. Одновременно прыгнул на незваного гостя и паренек справа. Олег, спасаясь от второго, кинулся на первого, отмахнул нож влево, обратным движением рубанул по горлу, развернулся. Паренек на его глазах подобрал второй кинжал, потер клинок о клинок. Все его лицо перекосило от злобы.
И тут сверху между ними упала Роксалана. От неожиданности оба на миг отпрянули. Сверкнул шамшер, и голова малолетнего бандита скатилась на камень.
— Вот это класс! — выдохнула девушка. — Олежка, за такой аттракцион любой джампер тебе душу продаст.
— Ты случайно не прыгун?
— О своей подумай… Интересно, кто это там шуршит? — Она подошла к краю уступа, поддернула ногу, по которой снизу пытались кольнуть кинжалом, а когда над обрывом показалось бандитское рыло, ею же с размаха ударила под подбородок. Тать с воем покатился вниз по камням. — Эх, видел бы меня мой папа… Я бы никогда в жизни не допросилась мелочи на мороженое.
Олег вышел на дальний выступ скальной площадки, глянул вниз. На него уставились сразу десятки глаз. Ведун кивнул, поднял ближний камень, прицелился и уронил. Увы, удар пришелся в край телеги. Хрустнули жерди облучка, повозка перевернулась через передние колеса, задние слетели и покатились в стороны. Он взялся за второй валун. Разбойники, не дожидаясь результата, прыснули в стороны. Вскоре из долины с двумя десятками степняков примчался Судибей. Воины принялись растаскивать возки, открывая ровную гладкую дорогу кованым сотням Чабыка, что уже поднимались в седла. Половцы тут и там переливчато засвистели, побежали к своим лошадям, попрыгали в седла, вскинули пики.
Аланы сбились в неровную толпу на безопасном расстоянии от уступа, тоже выставили копья. Плотные сотни одетых в железо монголов, сопровождаемые рыхлой лавой слабовооруженных нукеров, пронеслись через узость под скалой, монолитной кувалдой врезались в пеших бандитов, нанизывая на длинные пики сразу по два-три врага, стаптывая копытами, давя поверженными в стычке лошадьми. Толпа резко уплотнилась — да так, что многие бандиты из задних рядов отлетели назад, — попятилась. Половцы дали скакунам шпоры, залихватски засвистели, развернулись и стремительным галопом унеслись по ущелью прочь. Число татей разом уменьшилось вдвое — но аланы все же пытались отбиваться. Несколько минут. Потом толпу горцев обошли подоспевшие нукеры Судибея, окружили и забили ударами длинных копий.
Монголы спешились. Одни стали шарить по мертвецам, забирая оружие и все, что у тех имелось ценного, другие побежали вверх по склону. В деревне уже кричали и выли, а скоро послышались и крики. Над домами стали появляться дымки.
— Чего это они? — удивилась Роксалана. На ее памяти это был первый случай, когда монголы жгли чьи-то жилища.
— Красивый старинный обычай, — нервно погладил подбородок Олег, сжал пальцами бородку. — Месть до седьмого колена.
— Месть чего? — то ли не поняла, то ли не захотела понять девушка.
— Уровень преступности люди понижают! — огрызнулся ведун. — Тебе нравится, когда тебя грабят и убивают? Нет? Вот чтобы этого больше не было, стражники убивают бандитов, которые грабят, родителей бандитов, которые воспитали грабителей, детей бандитов, которых грабители воспитывали подобно себе, и родственников грабителей, что были не против существования бандитов и никак им не мешали. И вообще всех, кто мог заразиться от бандитов этой ментальной заразой.
— Ты чего, совсем умом тронулся?! Дети же не виноваты! И старики беззащитные!
— Чего орешь?! — рявкнул в ответ Середин. — Если я тебе про обычай рассказал, это не значит, что я в нем виноват! Не я его придумал! — Он подумал, и добавил: — И не мне его отменять. Давай спускаться, не до вечера же здесь торчать.
Нукеры за волосы тащили из деревни визжащих девок, скатывали какие-то тюки, бочки, волокли большие глиняные кувшины. Похоже, монголы были далеко не первой жертвой «лжепроводников» и местного разбойничьего интернационала. Любовод, сверкая масляными глазками, указывал, что и куда грузить, благо половцы оставили гостям изрядное число пустых повозок. Роксалана тоже заинтересовалась неожиданно обильной добычей и прогуливалась рядом. Ксандр и Плоскиня Бродников пытались вернуть на место колеса сломанной Олегом телеге.
— Это был хан Котян, господин, — сообщил подошедший Чабык. — Племя половецкое из мест задонских. Большего пленные не сказали. Умерли.
— Задонский? — поднял голову Плоскиня. — Уж не из племен ли мезотовских?
— Ты его знаешь? — одновременно повернулись к купцу оба хана.
— Хана? Нет. Но в местах тамошних бывал. Пороги где знаю, мели, броды.
— На Дону есть броды? — В восприятии Олега эта древняя река, Дон-батюшка, была чем-то монументальным, полноводным, глубоким.
— Дык, осень же, Тенгизхан. За лето пересыхает половина всего по степям. Черный брод открывается, Бесов Камень, Лубяные пороги, Лысый перекат. Маныч так и вовсе пропадает.
Олег и Чабык переглянулись. Эта обмолвка окончательно решила все сомнения. У них нашелся проводник по приазовским степям. Догнать и покарать грабителей всегда остается делом чести не только для монголов, но и для любого уважающего себя человека. Здесь же сами небеса отдавали подонков в их руки.

Калка

Уже войско наше стояло на Днепре у Заруба и Варяжского острова: там явились десять Послов Татарских. «Слышим, — говорили они Князьям Российским, — что вы, обольщенные Половцами, идете против нас; но мы ничем не оскорбили Россиян: не входили к вам в землю; не брали ни городов, ни сел ваших, а хотим единственно наказать Половцев, своих рабов и конюхов».
Битва началася…
…Но малодушные Половцы не выдержали удара Моголов: смешались, обратили тыл; в беспамятстве ужаса устремились на Россиян, смяли ряды их и даже отдаленный стан. Половцы, виновники сей войны и сего несчастия, убивали Россиян, чтобы взять их коней или одежду.
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII

Добраться до Дербента без проводников получилось куда проще, чем ожидали путники. За три дня обоз выполз из глухих горных ущелий, куда заманили его разбойники, на проезжий тракт, по которому покатился ровно на север. На первом же россохе Олег приказал повернуть в сторону восходящего солнца, и вечером того же дня они вышли к морскому побережью. Еще два дня пути по предгорьям Кавказа, между вершинами и морем — и впереди показалась неприступная каменная твердыня, совсем недавно обретшая гордое звание свободного эмирата. Или ханства. Или халифата…
Насколько помнил Олег, сия неприступная твердыня постоянно переходила из рук в руки между хазарами, арабами, турками, персами; она освобождалась, занималась, а потому точно угадать, что за звание носила она в этот раз, было невозможно. Прочная стена крепости перекрывала половину мира ничуть не хуже китайской. Две версты каменной кладки начинались из соленых волн Каспийского моря — служа одновременно молом для гавани торгового порта, — разрезали перешеек и упирались в скалистые склоны Кавказа. Не обойти и не объехать.
Высокие стены из каменных блоков могли стать непреодолимой преградой для храбрых нукеров, если бы не горсть серебряных монет, отсыпанная в чашу начальника привратной стражи. Длинноусый круглолицый воин не только указал покорителям половины мира удобную дорогу к порту, но и признался, что всего четыре дня назад через ворота прошли на север две сотни половцев без заводных коней.
Здесь монголы расстались со своим обозом и новгородским купцом. Походное снаряжение и монгольское добро Любовод поклялся отправить через море на восток, в порт Дилак, откуда наместник сам переправит его в Хара-Хорин. Со своей же частью товара он отправлялся домой, к заждавшейся молодой жене и оскудевшим амбарам. Единственное, что смутило ведуна, так это фраза:
— Увидимся в Муроме, — что сказал купец, обнимая его на прощание.
Но уточнять при всех, что к чему, Олег не захотел. Рисковать столь важной тайной совсем недалеко от цели пути он не хотел.
Тракт, на который стража эмирата беззаботно пустила вооруженных чужаков, тянулся мимо стен города, притулившегося в горах на две сотни саженей выше порта. Может быть, поэтому никто и не заинтересовался целью пути двух тысяч идущих одвуконь копейщиков. Прошли, как и не было — всем все равно. Заплатили, и ладно.
Без медлительного обоза конница пошла веселее, проносясь за день по тридцать-сорок верст. Двигались они по дороге, мимо частых постоялых дворов, а потому с легкостью узнавали о поведении разбойников. Половцы без заводных медленно теряли преимущество. На берегу Терека хозяева двора сказали, что монголы отстают от разбойников уже на три дня. После трех переходов вдоль Манука отставание сократилось до двух дней.
Чтобы переправиться через Дон, кочевникам пришлось два дня идти вверх по течению — здесь находился обнажающийся по осени коварный Лысый перекат. Над мелью течение резко ускорялось, и немало зазевавшихся ладей оказывались выброшены на гладкий галечный перешеек, опрокинуты набок и разбиты.
Здесь монголы остановились, разослав в стороны дозоры. Пришельцы не искали войны, они пришли с миром. Все, чего они желали — это найти кочевье хана Котяна и его самого. Местные степняки совсем не обрадовались нежданному соседству и тысячным табунам, травящим их посевы. Может быть, поэтому очень быстро нашелся пастух, указавший путь, по которому хан ушел дальше на север, внезапно бросив родные степи. Монголы снова поднялись в седло и почти десять дней скакали по следу, пока наконец не вышли к черному широкому Днепру.
По ту сторону реки красовался высоким частоколом и черными дощатыми крышами небольшой острог — первая порубежная крепостица огромной и могучей Руси. Возле русской твердыни стояли несколько половецких юрт — и больше тридцати полотняных шатров с чермными, золотыми и темно-красными стягами. В версте от берега паслись три табуна примерно по три сотни голов в каждом. Еще несколько стад можно было разглядеть выше и ниже по течению — но за дальностью расстояния счесть их было уже невозможно.
— Это Заруб, — сообщил Плоскиня. — Крепость киевская. Брод здешний охраняет. А стяги русские. Золотой — киевского князя, красный — Галицкого, а алый совсем — то Черниговский…
— Здесь тоже брод? — удивился Олег. — Вот уж не ожидал, что великие русские реки такие мелкие. Вот только что делают половецкие разбойники среди наших шатров?
Он направил коня к реке, но Чабык успел перехватить его, удержал жеребца за поводья:
— Куда ты, Тенгизхан?
— Встречусь с князьями, расскажу, что за урод среди них прячется. Думаю, они его отдадут.
— Как можно, одному, без упреждения? Ты же правитель, а не купец простой. Послов надобно поперва послать, уговориться. Мысли их узнать, планы. А ну враждебны они нам окажутся? А ну, хан этот нас специально в ловушку заманил, дабы от тебя избавиться?
— Отсюда до аланов месяц пути, Чабык, — усмехнулся Олег. — Можешь быть уверен, про нас тут никто и слыхом не слыхивал.
— Тем паче, Тенгизхан! Как можно к незнакомым вождям открытой грудью идти? Я к ним десяток нукеров, что поопытнее, отправлю. Они про все ханам тамошним и расскажут. Про обиду нашу и душу подлую хана Котяна. Они татя и заберут, коли воины сии его выдадут. А не выдадут, так ответ привезут.
— Хорошо, — кивнул Середин. — Отправляй.
Он отъехал от берега, спешился, не отрывая взгляда от столь близких, родных, но все же недоступных шатров. Там были русские, русские, русские!!! Те, что родились с ним на общих равнинах, росли под общим с ним небом и были, как ни крути, одной с ним крови.
Десять всадников, оставив на берегу оружие и доспехи, направили лошадей в реку, медленно ее пересекли, поднялись на противоположный берег. Чтобы не оскорблять хозяев, спешились возле чужого лагеря. Вошли…
Больше всего Олегу сейчас хотелось оказаться на их месте. Среди своих, среди русских. Хотя почему нет? Он ведь пришел с миром. Если послы договорятся с ними быстро, общий пир можно закатить уже сегодня вечером. Должны договориться! Чего там обсуждать? Место татя — на виселице. Место воинов — за богатым столом, за хмельной чашей.
В лагере на том берегу началось движение, донеслись крики. А потом к Днепру вышел воин в сафьяновых сапогах, в красных шароварах, в длинной, до колен, синей рубахе и в щегольской соболиной шапке. Он поставил у кромки воды большую бадью и, вынимая по очереди, демонстративно метнул в стремнину одну за другой десять отрубленных голов.
На монгольском берегу повисла мертвая тишина. У Олега внутри все сжалось так, словно кто-то положил туда большой холодный камень.
Десять безоружных послов. Десять его соратников, прошедших половину мира. Вот так, походя… Ни за что. Он даже примерно не мог себе представить, с какой стати русские князья вдруг станут убивать доверившихся им гостей.
Неужели они сделали это из-за разбойника Котяна?
— Тенгизхан? — окликнул его Чабык.
Это был вопрос. Даже риторический вопрос. Убийство послов, убийство соратников, бессмысленное и жестокое, могло означать только один результат. И будь впереди кто-то другой, Олег без колебаний бросил бы сотни в атаку и до самого конца «закрыл ворота жалости», как об этом красиво говорят на Востоке.
Но впереди были русские. И ведун никогда, никак, ни в каком страшном бреду не мог представить себе войну против своих. Это было еще страшнее, чем… чем…
Он не смог найти нужного образа, поймал поводья и резко забросил себя в седло:
— Разворачивайся, Чабык. Мы уходим.
— Как уходим, почему? — не поверил кочевник. — Но как же, Тенгизхан?!
— Мы уходим, Чабык. Такова моя воля.
— Может быть, подождем до утра? — ухватился за призрачную надежду верный воин.
— Нет, Чабык, поворачиваем прямо сейчас. Я никогда не стану сражаться с русскими.
В гробовом молчании монголы поймали своих коней, поднялись в седла и широкой рысью пошли в холодную бескрайнюю степь.
— Что теперь, Олежка? — нагнав правителя, шепотом спросила Роксалана.
— Теперь все, — так же тихо ответил Середин. — Приключение окончено. Вернемся к Дону, обогнем Черниговское и Рязанское княжества, чтобы с порубежниками не столкнуться, поднимемся вверх по Волге… И тихо отделимся. Чабык и Судибей пусть идут через Булгарию домой, а там всего несколько переходов до логова моего учителя. И все, мы дома. Он нас вернет.

С этого дня Олег и Роксалана каждый вечер вдвоем отъезжали от монгольского лагеря в темноту. Чабык поначалу пытался отправить с ними охрану — но Олег возмутился и запретил. Все же не дети, а воины вдвоем остаются — куда им волков или татей бояться? Да вдобавок еще и муж с женой.
Такой аргумент кочевникам был понятен. Шли они налегке — в юрте или палатке не уединишься. Посему нечего мешать людям немного и вдвоем побыть. За девять дней пути до Дона монголы привыкли к этому их ежевечернему удалению и перестали обращать на него внимание.
Перейдя по перекату Дон, путники остановились на дневку, когда на горизонте вдруг появилась русская рать. Это стало ясно издалека — по стягам, сверкающим доспехам. Однако русские не были теми людьми, с кем хотелось встретиться монголам. Кочевники оседлали скакунов и двинулись вверх по течению. Кованая конница с ходу миновала перекат, умело развернулась в широкую полосу, словно для битвы. Их было немного, примерно пять сотен, но Олег все равно приказал уходить. Не дождавшись атаки, русские опять перестроились в походную колонну и стали нагонять кочевников. Чабык, недовольно поглядывая на Середина, приказал отогнать преследователей стрелами. Олег возражать не стал. Потеряв двух лошадей, головной русский полк отстал. Однако останавливаться на ночлег пришлось в виду противника. И подниматься в стремя с первыми лучами солнца, не давая застать себя без скакунов и оружия.
Преследователи опять попытались сблизиться, но после нескольких точно выпущенных стрел отступили.
— Свежее мясо есть, — усмехнулась Роксалана. — Видно, будут завтракать.
К полудню еще один русский полк обнаружился впереди. Не разбираясь, кто это и чего добивается, Олег приказал поворачивать на восток. Теперь монголов вели в «клещах», словно самолет, который перехватчики принуждают сесть на чужой аэродром. Справа, слева. А к вечеру еще несколько русских полков показались позади, медленно сокращая отставание.
— Чего они добиваются? — забеспокоилась даже воительница.
— Провожают, наверное, — пожал плечами Середин. Он знал, что уже давно, очень давно ушел за пределы русских земель. И настырность соотечественников была ему непонятна.
На рассвете вражеские полки подтянулись ближе, грозно нависнув справа и слева на удалении в полтора полета стрелы, и делали вид, что пытаются монголов обогнать. Олег, все еще категорически не желавший сражаться с русскими, повернул на северо-восток, вдоль жалкой степной речушки Калки, шириной в три сажени и не больше сажени глубиной. Препятствие, может, и не серьезное, но хоть как-то прикрывающее правый фланг.
— Половцы! Половцы… — побежал недовольный шепоток по рядам воинов.
Кочевников по-прежнему гнали русские — слева, справа, сзади. Но по какой-то причине — скорее всего, чисто из желания унизить отступающего врага, показать, кто вышел из многонедельного противостояния победителем, — половцы обогнали русский полк и теперь шли совсем недалеко позади, посвистывая и улюлюкая, выкрикивая что-то обидное. Ощущение безнаказанности придало им не только храбрости, но и увеличило числом. Возможно, кто-то присоединился к загонной рати из желания поучаствовать в предполагаемом грабеже, возможно, к хану добавились нукеры, что остались в родном кочевье и не ходили за Дербент промышлять разбоем, — но теперь толпа задонских степняков набирала никак не меньше пятисот всадников.
— Чабык, половцы!
Они шли наказать разбойников — и лучшего момента для этого нельзя было представить. Олег вынул пику из удерживающей петли, крепко сжал в кулаке, оглянулся. Нукеры один за другим стали повторять его действие. Ведун выждал пару минут, дабы подготовиться успели все, отцепил с луки повод заводного коня, вскинул пику над головой.
— Ур-ра!!! — Он натянул левый повод, поворачивая коня, и тут же ударил гнедого пятками под ребра, посылая его в галоп. Опустил копье.
— Ур-ра!!! — Боевой клич слился в грозный рев, многосотенный строй монголов разом оказался развернут в обратную сторону и помчался на презираемого врага.
Половцы тоже все разом крутанулись на месте, дали шпоры лошадям и во весь опор кинулись драпать. Шедшие за ними русские полки не успели даже квакнуть, как были смяты стремительной массой улепетывающих всадников, частью повылетали из седел, частью попадали вместе с лошадьми, но в большинстве были увлечены половцами назад и отступили в беспорядочной панике.
Олег натянул поводья, вскинул копье и перешел на шаг. Вокруг тут же собрались две сотни телохранителей под командой Чабыка.
— Вот это чебурек… — пробормотал Середин. — Называется, припугнули.
Отправленная в атаку армия была словно выпущенный из бутылки джин. Огромная сила, поймать которую и запихнуть обратно практически невозможно, пока она не устанет, не утихнет и не пожелает отдохнуть.
Монголы гнали половцев и снесенные теми рати три версты, до русского походного лагеря. Там кочевники задержались немного пограбить, на них обрушился полк, шедший от колонны кочевников слева. Обрушился не правильной сомкнутой атакой, а просто кинулся защищать добро. В недолгой стычке пяти сотен против двадцати победило число, и русские предпочли уйти к Дону. Несколько сотен монголов пытались организовать погоню, но через несколько верст передумали и повернули вслед за половцами, которых считали главными врагами. Олегу же оставалось только сидеть на взгорке недалеко от табуна заводных скакунов и ожидать отчетов.
Полк за рекой Калкой, полоща на ветру свой золотой стяг, мужественно стоял на месте, не отступая, но и не пытаясь нападать. Из-за них Чабык вынужденно держал в седле две свои кованые сотни, тоже не отходя и не начиная сечи. Первым не выдержал Олег и, подозвав Бродникова, приказал:
— Сходи к ним, Плоскиня. Скажи, пусть уходят. Мы с ними воевать не собирались. Мы искали только татей, и мы их все-таки нашли.
Купец кивнул, побежал. Долго мялся на берегу, но нашел какую-то корягу, забрался на нее, перепрыгнул дальше и медленно двинулся вверх по берегу. Видать, помнил о десяти отрубленных головах монгольских послов. Что он там говорил ратникам, как убеждал, слышно не было. Но киевская дружина вдруг перешла на рысь, помчалась вниз по реке, потом отвернула к Дону.
На обратном пути купец Бродников все же провалился в реку и пришел к Олегу мокрый и недовольный:
— Знаешь, что ратные сказывают, Тенгизхан? — недовольно сообщил он, стряхивая руки и обжимая рукава. — Сказывают, хан Котян тестем Мстиславу Галицкому приходится. Оттого князь за него и вступился. Оттого и покрывал. Вот.
Часть монголов вернулась к сумеркам, хорошенько обобрав остатки вражеского лагеря Но большинство подтянулись обратно только вечером следующего дня, во множестве приводя захваченных боевых коней, привозя оружие. Во главе одного из таких отрядов вернулся Судибей. Его люди, помимо трофеев, доставили шесть мертвых тел.
— Это русские князья, господин, — сложил страшное подношение к ногам Олега степняк. — Мы гнались за половцами много верст и узрели страшное зрелище. Уйдя далеко, избавившись от страха пред нами, они начали собираться в стаи и нападать на отступающих союзников своих, что вступились за них пред нами. Нет предела подлости в этих душах. Мы убили всех, кого догнали, но хана Котяна, прости, найти не смогли. Эти князья убиты подло, бесчестно. Я решил, что недостойно сим знатным витязям быть беспризорно брошенными вдали от родных кочевий.
— Предайте их земле, — приказал Олег.
Монголы остались при Калке еще на день, справив тризну по воинам, что сложили головы по причине доверия своего ко лживым степным тварям. Это был пир, на котором довольные собой кочевники праздновали победу и восклицали здравицы в честь мудрого своего повелителя. Олег же чувствовал себя так погано, что не находил в себе сил им отвечать. В душе было пусто, темно, холодно и как-то склизко. Не хотелось ничего, совершенно ничего. Даже умереть, и то не хотелось. Тоска.
Утром путники двинулись дальше, к совсем близкой уже Волге.
— Переправимся на восточный берег, — вслух развивал перед Чабыком дальнейшие планы Олег, — поднимемся вверх по реке. Там через Булгарию к нашим кочевьям, коли на рысях, так всего пять переходов. Один раз я там уже ходил. Ныне наши сотни не те, что два года тому. В этот раз не нам от них, а им от нас побегать придется.
Через три дня монгольские сотни пересекли Хазарский тракт, что вскорости обретет название Ногайского шляха, а потом и просто магистрали за номером «М6». Один из немногих неизменных человеческих путей, по которому век за веком, из года в год гоняли в Русь на торги свой скот поволжские кочевники, по которому туда же ходили в набеги, по которому гнали в неволю полон и по которому шли освободители, дабы покарать разбойников и вернуть несчастных обратно.

Путники остановились на ночевку сразу за трактом, всего в двух верстах. И только на следующее утро заметили, что ушедший вечером от лагеря со старшей женой Тенгизхан не вернулся.
Монголы искали его почти месяц, но обнаружить хоть какие-то следы им так и не удалось. Наступление зимних холодов заставило кочевников двигаться дальше. Согласно заветам правителя, они перешли по льду Волгу, поднялись по ней до булгарских пределов и даже имели несколько стычек с порубежниками — но вторгнуться в глубь страны без своего хана все же не решились и повернули к границам недавно покоренного Хорезма.
Спустя полгода они добрались до основанной потрясателем вселенной новой столицы — Хара-Хорина.
Вскоре стало известно, что великий Тенгизхан мертв. Но как он умер, отчего, где скончался и где он был похоронен — так и осталось мучительной, но неразгаданной тайной на веки веков.

* * *

Татары, не находя ни малейшего сопротивления, вдруг обратились к Востоку и спешили соединиться с Чингисханом в Великой Бухарии.
Россия отдохнула: грозная туча как внезапно явилась над ее пределами, так внезапно и сокрылась. «Кого Бог во гневе своем насылал на землю Русскую? — говорил народ в удивлении. — Откуда приходили сии ужасные иноплеменники? Куда ушли? Известно одному Небу и людям искусным в книжном учении».
Н. М. Карамзин. История государства Российского. Глава VIII