Александр Прозоров 
Кровь ворона

Ведун – 8

OCR Fenzin
«Прозоров А. Кровь ворона»: Лениздат; СПб.; 2004
ISBN 5-289-02155-8
Аннотация

Он пришел из нашего мира… Его называли… ВЕДУН!
Возле реки Смородины, разделяющей Навь и Явь, у Калинова моста, с берега на берег переброшенного, вся земля костями и черепами человеческими усыпана. Нет здесь прохода ни простому смертному, ни властному князю, испепеляет заколдованная земля и человека, и самый дух русский. Да только что делать Олегу Середину, если именно сюда, по воле судьбы, лежит его путь?

Александр ПРОЗОРОВ
КРОВЬ ВОРОНА

Чернава

После долгой холодной зимы весенний воздух казался теплым, как на средиземноморском курорте, солнце жалило, будто в африканской саванне, и даже сохранившиеся в тени кустарников темные снежные сугробы и медлительно плывущие по реке голубоватые льдины не могли испортить ощущение стремительно надвигающегося лета. Потому и сидел Олег Середин на облучке телеги в одной красной шелковой рубахе, без какого-либо налатника или поддоспешника, родная косуха из далекого двадцатого века ныне валялась в возке, поверх ковров и войлочного покрытия юрты, а сабля не болталась, как обычно, на поясе, а покоилась рядом, под левой рукой. Дорога шла вдоль не особо извилистого Олыма, иногда ухаясь куда-то вниз, на дно очередного, тянущегося к реке, оврага, иногда взбираясь на пологие холмы, петляя меж вековых дубов или пробивая густые заросли лещины. Когда возки попадали в тень, становилось зябко, но едва короткий обоз из двух телег выкатывался на открытое место — солнце немедленно, сторицей возвращало тепло и одинокому путнику, и его верным скакунам.
Самым забавным для Олега было наблюдать, как мимо, вниз по течению, проплывают льдины со следами подков, темными овечьими катышками, с обглоданными костями. Очень может быть — костями, обглоданными и выброшенными им самим всего четыре месяца назад, во время похода на половцев. Этакая машина времени получалась: река заставляла его встретиться с собственным прошлым, пусть и опосредованно, через следы привалов, кровавые пятна от перевязок, черепа баранов, отдавших свои жизни во имя наполнения желудков немногочисленной, но удачливой армии.
— Да, армия удачливая, но только воевода голым остался, — горько усмехнулся ведун.
Зимний поход на половцев, повадившихся разорять порубежные деревеньки, не принес ему ничего, кроме разора. На снаряжение рати он вывернул все карманы, оставшись с жалкой горстью серебра, — а добычу пришлось отдать мертвому деревенскому мельнику, который и ушел с нею за реку Смородину, по Калинову мосту. И единственное, что осталось воеводе от славной победы, — так это трофейный половецкий шатер, который едва помещался на двух повозках, да осознание честно исполненного долга, которое, как известно, на хлеб не намажешь.
— Боги изволят шутить, — вздохнул Середин. — Мало я старался для их блага и защиты их земной вотчины — так нет, вогнали в отместку в нищету и разор, обобрали как липку. И где, спрашивается, справедливость? А, Белбог? За что расчехвостил меня, как индюка недощипанного? Вот и верь вам после этого, покровители, электрическая сила, небесные…
Он причмокнул, тряхнул вожжами, побуждая гнедую бежать чуть веселее. Чалый мерин, впряженный во вторую телегу и привязанный за вожжи к заднику первой, возмущенно заржал, не желая ускорять шаг. Оно и понятно, кони-то — верховые, скакуны. А он их — в оглобли. Да куда денешься? Других лошадей нет, при разделе добычи не досталось.
— Справедливость, ква… — раздраженно сплюнул Олег. — Еще поди продай эту несчастную юрту. Кому она нужна на Руси? Разве купец какой на юг плыть будет… Так ведь у них, людей торговых, и своего товара в достатке. В лучшем случае за половину цены возьмет. А то и за треть, дабы в барыше остаться. А скорее, вообще раз в десять цены сбить попытается. И ведь не откажешься. Войлок-то жевать на ужин не станешь, и за постоялый двор стойками для стены не расплатишься…
Гнедая тревожно заржала, словно соглашаясь с мнением хозяина. Середин усмехнулся и отпустил волоки, предоставляя лошади трусить с той скоростью, с какой ей хочется: в самом деле, чего гнать, куда спешить? Приедет он в Рязань днем раньше или днем позже — какая разница? Даже лишняя неделя пути всё равно ничего не изменит — никуда город не денется. Успеет он его осмотреть и дальше двинуться — куда глаза глядят. И даже месяц ничего не изменит в его судьбе. Припасов с собой взято в избытке, дел насущных пока не видно… Ведун зажмурился, подставляя лицо ласковому солнышку, и продекламировал, безбожно перевирая Некрасова из школьного курса литературы:

Весна! Крестьянин торжествует,
Его лошадка что-то чует,
Идет-бредет куда-нибудь,
На дровнях обновляя путь…

К сумеркам чуток подморозило. Впрочем, когда на телеге в чересседельной сумке лежит свернутая медвежья шкура — холод не кажется чем-то сильно неприятным. Лошадкам досталось по торбе с овсом, путнику — копченая половина курицы. Очертив заговоренным порошком из растертой сушеной полыни и соли с перцем защитную черту вокруг стоянки, Середин спокойно заснул и глаз не разомкнул до тех пор, пока их не коснулись лучи утреннего солнца. Легкий завтрак из квашеной капусты с холодной тушеной бараниной — и обоз снова двинулся в путь.
Казалось, мир замкнулся в кольцо: день не отличался от дня, ночь от ночи. Дорога петляла через холмы к низинам, от низин к холмам, от березовых рощ к сосновым борам, от боров — к дубравам, потом опять к рощам. Мерно шелестела прибрежной осокой река, неспешно уплывали к далеким морям льдины, теперь уже несущие на себе клочья вмерзшей травы, прошлогоднюю листву; а на одном осколке ведун заметил несчастную мышь, которая неведомо как попала в ловушку и теперь тоскливо созерцала проползающие мимо берега. Не менялось ничего — и даже тянущаяся навстречу теплу молодая зеленая травка, казалось, день ото дня почти не отрастала.
Вечером Олег наткнулся на подготовленную стоянку: широкая прогалина, окруженная светлым березняком, пологий спуск к воде, два застарелых кострища, обложенных валунами. Даже небольшая поленница дров сохранилась, но оказалась влажной — видимо, зимовала под снегом. Впрочем, особых проблем с топливом в лесу не было. Пройдясь с топориком по ельнику за холмом, Середин быстро нарубил нижних сухих веток, из которых и сложил костер. Сварил пшенную кашу с остатками тушенки из крынки, развел в горячем кипятке немного меда, подсыпал брусничного листа. Не чай, конечно, с сахаром, и уж тем более не сбитень — но пить можно. Поароматнее сыта, коим на Руси всякое застолье завершать принято.
Немного питья вместе с еще оставшимся белым хлебом отнес он к низким зарослям рябины — берегине здешней, дабы за беспокойство не сердилась и покой ночной берегла.
И она явилась: стройная, обнаженная, с длинными волосами. Присела рядом, вглядываясь в лицо завернувшегося в медвежью шкуру гостя. Протянула руку, пригладила ведуну волосы, еле слышно шепнула:
— Ближнее селение ниже по реке… Полтора дня пути осталося…
Середин, будучи уже в полудреме, в ответ только улыбнулся и погрузился в теплую ночную негу…

* * *

— Электрическая сила! — невольно вырвалось у Олега, когда он почувствовал на себе мокрые штаны.
Первые мысли при подобном пробуждении оказались, естественно, не самыми приличными, но когда Середин понял, что стремительно намокают не только штаны, но и все ноги, вплоть до босых ступней, а также рубашка, медвежья шкура, он сообразил: обвинять собственное естество не стоит. Что-то случилось с окружающим миром. Продираясь из сладкого глубокого сна к реальности, он откинул края своей немудреной постели, выпрямился, непроизвольно прихватив саблю, по очереди тряхнул ногами, неожиданно оказавшимися в глубокой и неприятно холодной луже.
— Ква… — оглядываясь, покачал он головой. — Сотворить такое я явно не мог…
Березки вокруг поляны, рябинник, скрывавший берегиню, дорога и уж тем более — срез берега были щедро залиты водой, в которой красочно отражалась полная полуночная луна. Похоже, случилось то, что каждый год извечно случается в русских землях совершенно неожиданно, то, о чем он в своих печалях и думать забыл, то, что свидетельствует об окончательной победе весны над зимней стужей: половодье!
— Вот… Не вовремя-то как, — скрипнув зубами, сплюнул ведун, шаря глазами по сторонам и одновременно выхватывая из воды и перекидывая на повозки вещи.
Над стоянкой возвышался холм, за который он бегал вчера в ельник. Можно забраться наверх, но… Паводок может длиться неделю, а то и две. Сам-то Олег, конечно, столько протянет. Но вот что всё это время лошади жрать станут. Овса надолго не хватит — даже если забыть, что от такой пищи, если ее не разнообразить, колики у скакунов случаются, — травы на взгорке нет, не выросла еще. Да и вообще: две недели на небольшом холмике, в окружении воды…
— Дед Мазай и зайцы, электрическая сила, — снова сплюнул ведун. — Вода ведь и на два метра подняться может, и на три. А то и поболее… С холма ни пешему, ни конному хода не будет. И дров не хватит, и плот рубить из сырого дерева глупо. Тяжелый… Не управиться с ним одному. Да и долго. От реки в лес убегать — только ноги в незнакомом месте переломаешь. И телеги всё едино не пройдут. Че делать-то?
И тут он вспомнил услышанные перед сном слова берегини: «Полтора дня пути до ближнего селения…»
— Вот, значит, она о чем… — Он по очереди вынул из воды ноги, засучил штанины, ибо уровень воды дошел уже чуть не до середины колена. — Ишь, как поднимается. Не иначе зажор недалеко. Эх, залетные, опять на вас вся надежа…
Олег подбежал к лошадям, по очереди завел их в оглобли повозок, прыгнул на облучок передней, тряхнул вожжами:
— Пошла, родимая! Выручай, не то вместе, как зайцы, пропадать будем. Гони!
Гнедая, которой и самой не нравилось месить копытами воду, довольно резво перешла на рысь, и возки, распуская колесами волны, помчались по тракту, более или менее угадываемому между деревьями и кустарником. Когда метров через сто дорога выбралась на холм, Середин облегченно вздохнул, отпустил вожжи, надеясь на благоразумие лошади, намотал на продрогшие до костей ступни сухие полотняные портянки, натянул сапоги. Стало немного легче — хотя подмокший бок и студил тело. Но переодеваться полностью Олег не рискнул — недолго ведь и в ловушке оказаться. В доброго деда Мазая или его последователей здесь, в диких чащобах, верилось с трудом.
— И понесла же меня нелегкая по первому теплу… — Дорога ухнулась вниз, телеги врезались в воду чуть не по самые ступицы, но лошади не подвели, протащили груз через заводь чуть не трехсотметровой ширины, поднялись на новый холм. Отсюда, с высоты, перед ведуном открылось обширное поле битого льда, поверх которого струилась прозрачная вода, неся на себе всё новые льдины — которые застревали, поднимая стихийную плотину всё выше и выше. Это и был зажор — с холма дорога спустилась уже не в глубокую воду, а в череду незначительных луж. Однако это не значило, что опасность миновала. Половодье — везде половодье, а потому вода всё равно будет подниматься, хотя и медленнее. К тому же плотина как возникла, так может и прорваться. И что тогда ждет одинокого путника, оказавшегося ниже по течению…
— Давай, давай, родимая! — опять тряхнул вожжами Олег. — Первый же поворот от реки наш будет! Ты только до него добеги…
Но час проходил за часом, небо просветлело, на него выползло радостное теплое солнце, а отворотов от приречного тракта всё не встречалось. Спасая порядком запыхавшихся коней, Середин перевел их на шаг, хотя и здесь, за зажором, всё чаще и чаще протяженные участки дороги оказывались покрыты водой. Спасибо хоть, утоптанные и не до конца оттаявшие колеи пока не размокли — но ведь и это дело времени. А потому Олег никаких остановок и роздыхов ни себе, ни лошадям не позволял. Разве только на сухих участках спрыгивал с облучка и шел рядом — всё меньше гнедой тащить. И ни разу даже не закинул в рот жесткого, как подошва, вяленого мяса — из солидарности.
Около полудня ведун миновал еще одну стоянку — над кострищами перекатывалась вода в две ладони глубиной, аккуратно попиленные поленья плавали дружной стайкой, у спуска к воде колыхалась охапка прошлогодней травы. Правда, до дороги растекающаяся река еще не добралась, но оставалось ей для подобного броска всего ничего.
— Н-но, моя хорошая, — опять тряхнул вожжами Олег, подгоняя гнедую. — Потом отдохнешь, как место безопасное найдем.
У него уже начал появляться соблазн рискнуть и в самом деле повернуть в лес, пока его не залило. Авось, удастся до сухого места добраться… Но как угадать, далеко ли половодье в здешних местах достает? Оно ведь может и на пару километров всё залить. Поди проберись так далеко с телегами и лошадьми! А ну, бурелом встретится? Тогда придется не только возки, но и скакунов на верную гибель бросать.
Как назло, дорога ухнулась вниз, в воде закружили глинистые вихри, поплыла черная гнилая листва, колеса гулко загрохотали по чему-то жесткому. То ли каменистая россыпь встретилась, то ли бревенчатый мосток через ручей. Повезло, стало быть. А ежели овраг глубокий поперек пути попадется? Туда ведь и по горло можно влететь, если не с головой.
Впрочем, выбора у одинокого путника всё равно не оставалось, и он снова припустил лошадей. Очень скоро впадина осталась позади, тракт забрался на высокий холм, поросший мшистыми корабельными соснами в три обхвата толщиной, обогнул невесть откуда взявшийся посреди бора могучий дуб и начал спускаться вниз. Внезапно впереди оказался густой молодой осинник, за которым лес и вовсе оборвался. Впереди, насколько хватало глаз, открывался простор. Бескрайний водный простор, в иной ситуации показавшийся бы красивым и романтичным: этакое море со множеством лесистых островков, с ровными линейками торчащих прямо из воды кустарников, с одинокими могучими вязами, там и сям стремящимися к небесам. Просто водный мир какой-то, в котором даже за дровами нужно плыть на лодке, а лес валить придется, свесив ноги за борт.
— Ква… — выдохнул Олег, натягивая вожжи. — Такое водохранилище зажором уже не объяснить. Тут что-то глобальное творится. Чего делать станем, подруга?
Отзывчивая гнедая заржала — но как-то неопределенно, без четко выраженной позиции.
— Есть два варианта, — предложил Середин. — Первый: это попытаться поставить юрту, заготовить дрова, лечь кверху брюхом и переждать денечков …дцать, пока весь этот кошмар схлынет. А вы пока осиновые ветки пожуете, травку куцую пощипаете. Второй: попытаться добраться во-он до тех холмиков и задаться тем же самым вопросом уже там.
Кобыла возмущенно фыркнула.
— Сам понимаю, что дороги под водой не видно, — согласился Олег. — Да только юрту ставить тоже лениво. Ни разу в жизни этим делом не занимался. Боюсь, только перепутаю всё, а собрать не смогу. А за холмами, глядишь, чего интересное найдется…
Гнедая опять фыркнула и несколько раз переступила с ноги на ногу. Сзади заржал чалый.
— Да ну вас, — спрыгнул с облучка на землю ведун. — Видите — прямые линии из кустарника? Дикие ивняки так не растут. Наверняка, это межи между наделами. Поля это чьи-то, стало быть. А коли поля здесь, то и хозяева их неподалеку живут. И вообще, кто в доме хозяин — я или кошка?
На сей раз лошади промолчали. Олег оценил их скромность, вздохнул и принялся стягивать сапоги, штаны. Затем взял гнедую под уздцы и тронулся вперед. Лошадям ведь всё равно, куда копытами своими стучать. А здесь, в чистом поле, где никакие деревья или кусты колею не ограничивают, есть только один способ дорогу нащупать: ножками. Так и побрели они через паводковое «море»: Середин, по колено в ледяной воде, двигался первым, тщательно выискивая путь. Обоз — следом.
До холма добирались часа три, и когда дорога выползла-таки на холм, ведун уже совершенно не чувствовал ног. Олег немного поплясал на месте, разгоняя кровь, потом растер ступни, оделся. Дальше, по забирающемуся на взгорок тракту, пошел рядом с телегой — однако ноги всё равно продолжали мерзнуть, словно он так и не выбрался из ледяного весеннего половодья.
— Ну, если окажется, что зря…
И тут через редкий березняк впереди открылись острые кончики совсем близкого частокола, пахнуло дымом, послышалось недовольное коровье мычание, прерываемое оглушительным собачьим лаем: впереди находилось человеческое жилье!
Тын, верх которого углядел с холма ведун, был вкопан не в землю, а шел поверх земляного вала метров пяти высотой, так что все укрепление достигало высоты трехэтажного дома. Против крупной рати с осадными приспособлениями за подобной стеной, само собой, долго не отсидишься, но мелким степным шайкам в две-три сотни воинов или судовой рати, что плавает на торговых ладьях, защищая товары, а заодно присматривая себе беззащитную добычу, такой орешек явно не по зубам. Особенно, если защитников на стенах хватает. Хорошо местный люд обосновался, прочно. Впрочем, на берегу реки иначе и нельзя. Люд всякий по водным путям плавает. Только зазевайся — обязательно двуногий хищник по твою душу найдется. По форме селение напоминало большой равносторонний треугольник с невысокими, крытыми тесом, площадками на каждом углу; ворота располагались справа, над крутым обрывом, возвышающимся над Олымом, что уже поглотил в своем течении все причалы и помосты, которые, надо полагать, стояли на берегу. Не могло же селение у реки вовсе не иметь никаких причалов?
Вскользь оценив крепость деревеньки, Середин покатил вниз, миновал влажный распадок, не затопленный еще, однако, половодьем, медленно проехал под стенами, стараясь не смотреть вверх — туда, откуда, окажись он врагом, сейчас наверняка бы сыпались валуны, бревна, летели стрелы и лилась кипящая смола. Возле ворот ведун придержал лошадей, посмотрел на пухлого полуобнаженного старичка, что дремал на солнышке, привалясь спиной к теплой воротине. Пожал плечами: ну, коли стражи нет, то и вход, стало быть, бесплатный, — и въехал в селение.
Изнутри деревня показалась уже не столь прочной крепостью, как снаружи. Вдоль улицы тянулись жердяные заборы, огораживая обширные дворы. Во многих строениях отсутствие трубы выдавало сараи, а дома, добротные пятистенки, стояли довольно далеко один от другого, метрах в пятидесяти. В общем, рыхлая застройка, неплотная. Дворов сорок всего, может, чуть больше. А значит, и жителей немного. На стены, самое большее, сотни полторы выйти сможет. Не считая баб и детей, естественно…
— Эй, красавица! — натянул поводья Олег, углядев впереди девицу в душегрейке поверх простенького полотняного платья, в белом платке с вышитым синей нитью краем и с коромыслом на плече. — Пожалей путника, дай воды колодезной напиться!
Курносая туземка остановилась, окинула его васильковым взглядом, осторожно опустила коромысло на землю, освободила от крючка одну из бадеек:
— Отчего же. Хорошему человеку воды не жалко. Пей.
— Благодарю, красавица… — Ведун поднял деревянное ведро, поднес ко рту, сделал несколько глотков обжигающе-ледяной воды, куда больше пролив себе на плечи. А попробуй попей нормально из широкой емкости почти в пуд весом, да еще с толщиной стенок не меньше сантиметра! Подходящей пастью создатель разве что бегемота наградил. Олег опустил ведро, отер губы. — Спасибо тебе, красна девица, спасла от жажды. Да еще с полными ведрами навстречу попалась. Стало быть, удача меня сегодня должна подстерегать. Не подскажешь, торг у вас где будет?
— Какой ныне торг, мил человек? — пожала плечами девушка. — Он, как реки-то разлились. Ни купцам, ни покупателям хода нет. Вот и пустует площадь. Нет никого.
— Реки? — навострил уши Олег. — А их у вас много?
— За воротами Олым разлился, — зацепила красотка ведро крючком коромысла, — а по другую сторону Сосна плещется.
— Так вот отчего всё так залило! — понял Середин. — У вас тут сразу две реки разлились. И обе отнюдь не ручейки… Кстати, а как селение ваше зовется?
— Чернавой прародители нарекли… — Девушка поднатужилась, закинула коромысло обратно на плечо. — Сказывали, от шелковицы всё округ черно было, как первый сруб ставили. С тех пор черными и зовемся.
— Постой еще секунду! — попросил Олег. — Подскажи, а постоялый двор у вас тут есть?
— Есть, отчего не быть, — попыталась пожать плечами голубоглазая туземка, но смогла шевельнуть только одним. — Токмо закрыт он ныне, да и подтоплен, вестимо. За стенами, у Сосны стоит. Ныне ведь половодье, путников, почитай, нет. От Манрозий Горбатый дома и отдыхает, пока по двору волны гуляют.
— Да, среди воды мне и самому ночевать неохота, — поморщился ведун. — Может, еще у кого на постой встать можно? Я бы заплатил… Может, у тебя приют найдется, красавица? Серебра отсыплю, сколько скажете.
— Нет! — неожиданно грубо вскинулась девушка и даже отступила на пару шагов. — Откель ты тут вообще взялся, в разлив-то самый?
— Ну, нет так нет, — хмыкнул Середин, несколько обиженный подобной отповедью. — Была бы честь предложена. А более отзывчивых хозяев у вас в деревне нет?
— Хочешь, ступай прямо до самой стены, да вдоль нее до второго двора, с чуром на воротах. Там Севар Шорник живет. У него дочь средняя на выданье. Может, он примет. Ему ныне серебро в самый раз придется. Приданое ведь давать понадобится, а еще и своих младших кормить надобно.
— И на том спасибо, красавица. Удачи тебе, и мужа хорошего… — Олег забрался на облучок телеги и тряхнул вожжами. — Поехали, родная. Будут тебе скоро и отдых, и ясли с ячменем.
Найти нужный двор особого труда не составило. Земляную стену Чернавы Середин, и захотел бы, не миновал. Вдоль вала шел узкий проезд, как раз в телегу шириной; ворота, на левом столбе которых красовалась умело вырезанная, черная, как негр, личина с большими усами и бритым подбородком, трудно было перепутать с любыми другими. Похоже, от гнили деревяшку щедро пропитали дегтем и теперь мавр с запорожскими усами стал почти вечным.
Спешившись, ведун громко постучал в ворота и, отойдя обратно к телеге, привалился к боковине возка. Спустя пару минут во дворе послышались шаги, воротина чуть приоткрылась, и наружу выглянула женщина лет сорока в потрепанном сарафане, еще сохранившем праздничную вышивку — но нитки от времени поблекли, и теперь розы, травы и птицы еле угадывались на фоне материи.
— Мир этому дому, — поклонился ей Середин. — Севар Шорник здесь живет?
— Здесь, — вышла со двора женщина. — Чего тебе надобно, чужеземец? Купить чего в дорогу али шкуры продать желаешь?
— Олегом меня зовут, — решил для начала представиться ведун. — Добрые люди подсказали, ночлега у вас можно спросить. Не милости ради, хозяйка. Серебром расплачусь сполна. Половодье меня в пути застало, под крышей хотел бы переждать, а не в лесу, как пес бездомный.
— Серебром? — переспросила женщина. — Настоящим, али на золото или меха пересчитать думаешь?
— Чешуи новгородской у меня маленько есть, — пожал плечами Середин. — Хотя, коли желаете, золотых монет тоже пара имеется. Да только дороговато золотом-то за пару недель ночлега платить. Даже если в дорогу снарядите по чести и кормить одними гусями всё время станете. Сдачи просить буду.
Хозяйка промолчала, поправляя выбившуюся из-под платка прядь русых волос. Карие глаза смотрели даже не на гостя, а куда-то через плечо ведуна. Со щек медленно сходил румянец.
— Пусто отчего-то у вас в деревне ныне, — разорвал затянувшуюся тишину Олег. — Никого на улицах не видать. Прямо… сенокос, что ли?
— Ставень у распадка мужи разворачивают, — спокойно ответила женщина. — Паводок ведь. Как вода сходить станет, изрядно рыбы за ставнем застрянет. Пировать станем, рыбным днем лето встречать.
— Это здорово, — согласился Середин. — Если повезет, может, и я праздник увижу.
Туземка опять надолго замолчала. Ведун прокашлялся:
— Так чего, хозяйка, возьмете на постой? Мне ведь много места не надобно. И ем не за троих, сильно не обременю. Да и заплачу сполна, уговоримся.
В воздухе опять повисла тишина. Олег, которому всё это начало надоедать, уже собрался было ехать дальше, стучать к соседям местного кожевенника, как хозяйка вдруг отступила, слегка поклонилась:
— Отчего же, заезжай. Токмо, не обессудь, с поклажей и лошадьми помочь некому. Сам уж распряги, да под навес поставь. Там и вода в бочке есть…
Она приподняла воротину, отвела ее в глубь двора. Потом точно так же отворила вторую. И… ушла в избу.
— Странно тут, однако, гостей привечают, — покачал головой ведун, взял гнедую под уздцы, повел во двор.
Телеги свои он поставил у самой ограды, выпряг лошадей, завел под навес, на вымощенный тонкими сосенками пол. Тут, по всей видимости, был сеновал — но к весне от припасов осталась только невысокая желтая кипа у дальней стены. Зато хозяин успел сделать две загородки. То ли складывать чего удумал, то ли скотину прикупить. Как раз в загородку Олег и завел скакунов. Подобрал стоявшую возле пахнущего влажным теплом хлева бадейку, зачерпнул воды из кадки, отнес коням. Пока он с местом определялся, они давно успели отдышаться, так что не запарятся. Потом кинул им две охапки сена — овсом в дороге наелись, пусть отдохнут от зерна немного.
Внезапно он ощутил на себе чужой недобрый взгляд. Остановился, медленно повернулся к дому. На крыльце, вперившись в него исподлобья, стояла в накинутом поверх полотняной рубахи тулупе девушка лет двадцати, чем-то похожая на хозяйку: те же круглое лицо и острый нос, те же русые волосы — правда, сплетенные в длинную косу. Платок накинут небрежно, только на затылок. Ни «здрасте», ни «помочь чем?», ни познакомиться… Странные тут люди, однако…
Пожалуй, если бы ведун не успел распрячь коней, он бы сейчас и вправду развернулся да поехал искать приют на другой край деревни. Но теперь собираться было лень, и Олег улыбнулся девушке как можно дружелюбнее:
— Красавица, корец не вынесешь доброму гостю? А то пить я не меньше лошадей хочу, да из бочки скотной как-то неприятно.
— Воды токмо дать могу… — буркнула себе под нос девица.
— Да я и воде рад буду… — Улыбка сама собой сползла у Олега с губ. — Могу и сам зачерпнуть, коли в тягость.
— Я принесу… — Девушка ушла в дом и почти сразу вернулась, неся в одной руке деревянное ведро, в другой ковш. Бадью поставила на землю, ковш пустила плавать по воде, сама отступила в сторону: — Пей.
Середин от такого обращения начал злиться, но пока еще держал себя в руках. Всё-таки в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Русь огромна, в разных ее концах разные обычаи. Кто знает, может, и он сейчас по местным меркам нечто неприличное творит. Потому ведун просто зачерпнул из ведра полный корец, поднес к губам… Вода опять оказалась ледяной, колодезной, пробивающей холодом до самых костей. Олега начал бить озноб, и он понял, что всё еще не согрелся после перехода через залитые паводком поля. А без хорошей бани наверняка не сможет отогреться вообще. Между тем дело двигалось к концу дня. Еще немного — и баню топить будет вовсе поздно. До полуночи не успеют — а мыться вместе с нежитью ведуну не улыбалось.
Он кинул ковш обратно в ведро, пошел к повозке, размотал узел чересседельной сумки, нащупал бобровый налатник, вытянул, набросил на плечи. Засунул руку поглубже, выискивая меховые штаны, и тут… Створка ворот приоткрылась, внутрь просочилась хозяйка — а он и не заметил, как она ушла! Следом ступил чернобородый мужик в синем суконном зипуне с топором в руках, за ним еще один, в рубахе с мокрыми рукавами и меховой душегрейке, и тоже с топором. Потом появился рыжебородый и рыжеволосый крепыш со сломанным носом, сжимающий вилы с деревянными, но остро наточенными зубьями. Мужик в лисьей остроконечной шапке с косой. Потом еще, еще, еще…
— Вот те, бабушка, и Юрьев день. — Ведун ощутил меж лопаток неприятный холодок, а потому оставил в покое сумку и перешел к передку телеги, положил ладонь на рукоять сабли. Опоясываться оружием при враждебно настроенной толпе он не рискнул. — Интересно, чью мозоль я отдавил на этот раз?
Между тем толпа мужиков с косами, вилами, топорами увеличилась до трех десятков человек. Чернобородый в зипуне, поигрывая своим плотницким инструментом, нарочито небрежно поинтересовался:
— Ты из чьих будешь, мил человек?
— Из новгородских земель пришел, — изложил свою обычную легенду Середин. — Вот, езжу по землям русским. Себя хочу показать, на других посмотреть.
— Стало быть, гость ты в наших местах далекий, неведомый, — опять подкинул топор чернобородый. — Никто тебя не знает, никто за имя твое поручиться не может. Как же ты с Новгорода Великого к нам в Чернаву аккурат в половодье забрести исхитрился? Когда ни по дороге залитой, ни по реке ледоходной никакого пути нет? Откель ты взялся, мил человек? С неба свалился али из-под земли вылез?
— Вдоль Олыма по дороге приехал… — Ведун всё никак не мог понять, почему мужики заявились с подручным инструментом, почему никто из них не сбегал за мечом, копьем. Ведь наверняка в каждом дворе оружие есть, как же без него? И время у деревенских имелось, не запыханные они, сломя голову не бежали. — Последние версты во весь опор гнать пришлось. Просто чудом от воды убежал.
— Убежал, сказываешь? А может, она тебя как раз и принесла?
— Я что, бревно, что ли, чтобы меня по воде приносило? — Местные нападать явно не торопились, а потому Середин руку с сабли пока убрал.
— Тогда скажи, мил человек, откуда ты мог приехать по Олыму-то? Вестимо, селений на нем окрест нет ни единого. И не стояло никогда!
— Как это не стояло?! — возмутился Середин. — А Кшень? А Сурава? Я с Суравы как раз и еду. Зима меня там застала, задержался.
— С Суравой ты промахнулся, чужеземец, — засмеялся бородач. — Гости мы там редкие, но бываем. И они нас навещают по-родственному. У меня там свояков двое. У Сбыслава, вон, сестра замужем. Тебе ведомо хоть, кто там за старосту считается?
— Зимой Захар был, — пожал плечами Олег. — А кто ранее, и впрямь не знаю.
— И вправду Захар, — удивился мужик. — Он ведь свояк мой, не сказывал? Промыслом меня кличут.
— Постой… — опустив вилы, подошел ближе рыжий со сломанным носом. — А Людмилы моей ты там не видел? Белян у нее еще в мужьях…
— Видел, — кивнул Середин. — Живет. Красивая. Детей трое, все здоровы пять дней назад были. Одинец с кузней управляется, так что не голодают, кормилец есть.
— Отчего Одинец? — насторожился Сбыслав. — А Белян где?
— Утонул он, — развел руками Олег. — Год назад еще. — Подробнее про свои отношения с Людмилой и о причине смерти ее мужа он распространяться не хотел.
— А в Селезнях ты не бывал? — подступили мужики слева. — Чернава там наша замужем. Одна с таким именем. О прошлом годе трое детей у нее росло.
— Нет больше Селезней. Половцы прошлым летом сожгли. За то мы зимой в отместку их кочевье разорили дочиста. Видите, юрта на возках? Это как раз моя доля в добыче. В Кшене ее продать некому, мы ведь их больше десятка захватили. Вот в Рязань и везу. Да как-то забыл про половодье, прямо во сне меня прихватило.
— Это что! — отозвались слева. — Три года тому наших аж пятеро с лошадьми и дровами на черном холме водой отрезало. Два дня сидели, пока жены лодки догадались пригнать.
— Ужели с Селезней никто не уцелел? — пытались перебить рассказчиков мужики. — Может, ты видел ее? Родинка у нее еще здесь, над бровью…
— А назад ты поедешь, мил человек? — одновременно с ними спрашивал Сбыслав. — Может, гостинец передашь?
Отчуждение пропало, будто и не бывало никогда. Чернавчане обступили гостя, оживленно расспрашивая его про каких-то родственников и знакомцев, что-то рассказывали, вспоминали. Ответить сразу всем ведун не мог — но мужики вели себя так, словно он с каждым разговаривает, и каждого слушает, понимает. Между тем, едва напряжение спало, Олег снова почувствовал озноб и думал сейчас только об одном: о жарко натопленной парилке с широким полком. Нынешняя сумасшедшая спешка даром не прошла — после бессонной-то ночи, да в мокрой одежде, да потом еще несколько часов по колено в воде, и всё на голодный желудок… Тут уже просто горячим сбитнем не обойдешься. Прогреваться надобно на совесть, снаружи и изнутри.
— Извини, зря побеспокоили, Радша. Свой он оказался, с Суравы заявился…
Во двор, прихрамывая, вошел сгорбленный старик с совершенно голой головой — даже бровей и ресниц не росло. Левой рукой он опирался на посох, на верхушке которого болтался небольшой березовый туесок, пальцы правой постукивали камушками, собранными на тонкий ремешок подобно четкам. Облачен он был в толстую шерстяную накидку крупной вязки. Будь она надета на голое тело — ее можно было бы назвать власяницей, но на горле и в рукавах у Радши поблескивал тонкий шелк дорогой исподней рубахи.
— Зря, не зря, — склонив голову набок, пробормотал старик, — однако же сторожка не повредит… Откель бредешь, чего ищешь, мил человек?
— Олегом меня мать нарекла. Из Новгорода я, Радша, — потер тряпицу на запястье ведун. Примотанный к коже серебряный крест стремительно нагревался, показывая скрытую в старике немалую магическую силу. Похоже, мужики позвали взглянуть на странного гостя местного волхва. — Мир захотел посмотреть, себя показать. Вот и скитаюсь по свету. Где помочь кому надобно, помогаю. Где мне тяжело приходится — серебром за добро плачу.
— Не боишься серебро-то в руки брать? — крякнул волхв.
— Да вы что, за нежить болотную меня принимаете? — не выдержал Олег, дотянулся до косухи, дернул из кармана серебряный кистень, вытянул руку, сжимая его в кулаке: — А это тебе как?
— Сам вижу, не нежить, — спокойно ответил Радша и провел ладонью над туеском. Из множества щелей повалил сизый дым. Старик вытянул посох, окуривая гостя со всех сторон.
— Что у тебя там за отрава… — закашлялся Олег.
— Токмо полынь, да можжевельник, да слово Велесово, — покачал головой старик. — Не терпят их духи подлые да твари, Чернобогом придуманные. Вижу, заловил ты, мил человек, марьянок водяных, что в грудь забираются да душат смертного кого до муки, а кого и до смерти… Али еще какая ломота к тебе прицепилася.
Волхв отступил, дунул на туесок, и дымление тут же остановилось.
— Нельзя тебе, гость наш, с людьми ныне в одном доме жить. Марьянки, твари подлые, с человека на человека быстро бегают. Севар, твой двор?
— Мой, Радша, — выступил вперед один из мужиков. Как раз тот, что входил за Премыслом, в рубахе с мокрыми рукавами и короткой всклокоченной бородой.
— Баню свою истопи, в нее гостя покамест поселишь. Пока марьянок не изведем, со двора не выпускай. Завтра приду, посмотрю, каков будет.
— Так ведь вечер скоро, волхв!
— Сам вижу. Свечу жировую принесу отговоренную. Не сунется нынче нежить в баню, не боись.
— И-эх, — крякнул мужик и двинулся к дому. Хозяйка побежала следом, что-то тихо приговаривая.
Прочие деревенские наоборот, подступили ближе, с видимым изумлением рассматривая подвешенный на стальной тросик двухсотграммовый серебряный груз с множеством острых граней.
— Никак, всю казну свою в кистень перелил? — поинтересовался Премысл.
— Жизнь дороже… — отвернув голову, опять закашлялся ведун. — Коли нечисть на пути встретится, так саблей от нее особо не отмахнешься. А вот кистень из священного металла в самый раз приходится. Зачастую лишь покажешь — болотник али водяной враз в омут свой прячутся.
— И часто встречался? — поинтересовались из толпы.
— Приходилось, — кивнул Середин и, пользуясь случаем, перешел к рекламе: — Я ведь, большей частью, тем на жизнь и промышляю. Где рохлю из дома сведу, где волкодлака в лесу поймаю, где мавку или криксу изведу. Глядишь, селяне и на стол накроют, и в дорогу припасов соберут, а где и серебра отсыплют, коли тварь опасной окажется.
— То-то тебя самого марьянки оседлали, — презрительно хмыкнул кто-то из мужиков и стал пробираться к воротам. — А ведь туда же, ведуном прикидывается. И ведь имя какое выбрал — Олегом назвался! Видать, под Олега-ведуна прикидывается. Кистенем серебряным хвалится. Тьфу!
Еще несколько человек двинулись за ним.
— Знатно, знатно, — покачал головой Сбыслав. — И в лоб дать сподручно, и казна на черный день всегда под рукой. Ну, ты это, ломоту свою гони. А коли назад в Сураву сберешься, меня кликни. Кузница моя у Мокрого угла, всякий покажет.
— Ты прости, что за человека зараз не признали, — запахнув зипун, чуть поклонился Премысл. — Сам видишь, половодье кругом. Зело чудно, коли по воде путник на телегах является.
— Так в том и дело! — попытался оправдаться ведун. — Почти сутки ноги в холодной воде, вот и простыл…
Он опять закашлялся.
— Ты не боись, волхв у нас мудрый. И от нежити оборонит, и с ломотой любой справится. — Бородач тоже направился к воротам, увлекая за собой прочих деревенских.
Поняв, что для здешних обитателей он опозорен окончательно и бесповоротно, и никаких заказов и просьб к нему не будет, Олег пожал плечами:
— Вот и думай. То ли гордиться, что имя мое в каждой захудалой деревушке известно, то ли обижаться, что признавать ведуном не хотят… — Он отвернулся к телеге и туго затянул узел сумки. Если хозяева баню обещают, то там и отогреется, можно и без меховых штанов немного потерпеть.
— Ушли наконец… — На дворе опять показался хозяин в покрытой черными пятнами рубахе, опоясанной широким, в полторы ладони, ремнем, с разлохмаченными, как и борода, каштановыми кудрями. Он закрыл ворота, повернулся к гостю: — Тебя, сказывал, Олегом кличут?
— Есть такое дело, — кивнул Середин.
— Баба моя молвила, ты серебро новгородское за постой сулил?
— Чешую обещал, — на всякий случай уточнил ведун.
— Мы так помыслили… — Хозяин пожевал губами. — По монете за день с тебя попросим.
— За три, — покачал головой Олег. — С едой, дровами, баней и постелью.
Монета в день — это было слишком много. На торгу осенью за три монеты возок огурцов купить можно. А по весне — по бочке квашеной капусты за деньгу.
— Кони еще у тебя. И ломоту изгонять волхв придет. А ну, в доме останется?
— Ладно, — смирился Середин. — По монете в два дня. Только как с простудой справлюсь, в дом меня примешь! Еще мне не хватает, чтобы банники ночью запарили. Волхв-волхвом, а поберечься стоит.
— Баня топится ужо, — ответил Севар. — Ну, коли сговорились, задаток клади. За пять ден, не менее. А то, может статься, и нет у тебя серебра вовсе.
Олег презрительно хмыкнул, перебросив с руки на руку тяжелый кистень, полез опять развязывать сумку:
— Три монеты дам. За шесть дней. Не перекусывать же одну пополам?
— Тюки свои под навес перебрось, — повеселел мужик, пряча серебро за пояс. — Бо дождь случиться может. Да и роса, что ни ночь, обильная выпадает. Кабы не отсырели. Пойду дров в печь подкину. К сумеркам проветрю, да можешь укладываться, коли Радша свечу принесет. Устал, небось, за день?
— Дорога — она не спрашивает, — мрачно ответил ведун, вешая сумку на плечо. — Устал ты, нет — ей без разницы. Гонит, и всё.
Тюки с запасной одеждой, дорожными припасами, посудой и кузнечным инструментом он сложил под навес, а вот оружие и чересседельную сумку с деньгами отнес в баню, кинул на пол и, закашлявшись, поскорее выскочил наружу. Банька топилась вовсю — из широкого продыха над дверью валил сизый дым.
Середин проверил коней — подбросил сена, наполнил бадейку доверху. Поговорил с гнедой, ткнувшейся мордой в плечо, отер ее и чалого шкуры пучком сухой травы, подобранной возле крыльца.
Потихоньку вечерело. Сразу стало заметно, что зима, в общем-то, отступила совсем недавно: холодок стал пробираться под налатник и рубаху, изо рта вырывались клубы пара. Олег — чего уже давно не случалось — застучал зубами, опять закашлялся, плюнул на всё и пошел в баню.
В очаге под медным котлом еще горела краснотой россыпь углей, но дыма от них почти не было, и ведун решительно закрыл доской продых над дверью, развернул медвежью шкуру, расстелил на нижней полке, сел было сверху — и тут же с руганью вскочил:
— Мокрая, зар-раза!
Он вздохнул, перекинул шкуру выше, чтобы сохла, разделся и разложил сверху остальную свою одежду — тоже ведь влажная. Несмотря па раскаленную печь, голому в бане ему показалось зябко. Олег достал и натянул на ноги меховые штаны, на плечи накинул налатник. Простер руки над очагом.
— Никак, мерзнешь?
От неожиданности ведун чуть не подпрыгнул, как потревоженная кошка, резко развернулся, облегченно перевел дух:
— Это ты, волхв?
— Не пугайся, коли так пронимает. — Старик поставил на печь небольшой оловянный котелок. — Места здешние таковы, всякая нежить во три-десять раз сильнее, духи в сорок раз вреднее.
— С чего это?.. — собрался было расспросить ведун, но его опять задушил кашель.
— Наверх тебе надобно, в самый жар, — покачал головой волхв. — Марьянки жара не любят, убегают. И пара горячего не любят. Потерпи, пугнем их маленько.
— Дым наверху, — поморщился Олег. — Першит.
— Тебя першит, их прочь гонит…
Радша достал из рукава толстую бурую свечу, поднес к углям, запалил, повернулся к двери, дунул. Свеча погасла, но длинный тонкий дымок потянулся в угол. Волхв зажег ее снова, потушил в сторону противоположной стены, опять зажег… Только в пятый раз запалив огонек, поставил свечу на пол:
— Гляди, не опрокинь. Пока огонек тлеет, нежити сюда входа нет. И не поднимай. Задохнется в пару свеча.
— Я сильно париться не собираюсь, — ответил Середин. — Мне бы выспаться с дороги.
— Успеешь еще бока отлежать. — Волхв кинул в котелок один из камушков, что были в очаге, плеснул из большого котла воды. Послышалось шипение, вверх поднялся столб пара. — Ты, мил человек, давай налатник свой на голову накинь, да над репой пареной жаром подыши. Духи лихоманок всяких страсть этого не любят. Может статься, и убегут. Ворожить ныне не с руки. Тяжко ночью супротив Чернобога колдовать, его время.
Вздохнув, Олег склонился над обжигающим лицо и легкие котелком. Тут же вспомнилась мама, что в детстве точно так же выгоняла из него простуду. Вот так, бегут века. То лихоманки, духи и марьянки человека донимают, то чахотка, то ОРЗ. А гонят их все одинаково: горячим паром, да накинув полотенце на голову.
— Как остынет, на камни воды плесни, да наверх забирайся, на шкуру свою, — прозвучал совсем рядом совет волхва. — А я поутру приду проведать.
Кашель ведуна действительно отпустил. Посидев под налатником минут пять, Олег выбрался, выплеснул воду из котелка на камни, достал сладкую распаренную репу, запустил в нее зубы и полез на верхний полок. Шкура, конечно, мокрая — но уже горячая, не хуже репы. Печь раскалена, что кузнечный горн. Так что замерзнуть ему до утра не грозит. Хоть и не княжеские палаты, а жить можно…
Заснул Середин чуть ли не мгновенно — сказался тяжелый долгий день. Но вместо отдыха он ухнулся в какую-то кроваво-красную кашу, в которой, как в бочке с вязким медом, бился до самого рассвета и пробуждение воспринял как радость. Но не надолго: при первом же движении голову пронзила резкая боль, глаза почти не открывались — похоже, опухли; грудь словно стянуло раскаленным обручем, а руки и ноги — залило неподъемным свинцом.
— Электрическая сила… — простонал ведун, пытаясь подняться, но после короткой борьбы с собственным телом решил взять передышку и немного полежать. Всё едино половодье, спешить некуда. Можно и отдохнуть.
Олег прикрыл глаза и снова заснул. А скорее — впал в беспамятство, потому как совершенно не замечал происходящего вокруг, пока не закашлялся от едкого дыма, заползающего в легкие. Он дернулся, пытаясь сесть, но бессильно свалился обратно на шкуру, захрипел.
— Ништо, ништо, — узнал он голос волхва. — Терпи, мил человек. Что тебе противно, то марьянке гибель. Молодец, Даромила, вовремя меня покликала. Мало совсем, и сожрала бы лихоманка гостя. Зело крепко прихватило. А ныне ступай, дай с нежитью болотной словом перемолвиться…
Олег услышал, как хлопнула входная дверь, после чего Радша приблизился, и голос его прозвучал совсем рядом с Серединым:
— Сказывали, похвалялся ты, мил человек, что с нежитью всякой управиться способен? Как же ж тоды мелкую пакость водяную в грудь свою пустил? Эх, колдуны бродячие. Много гонору у вас, да мало с вас пользы… От как исцелю, все твои штуки чародейские в уплату заберу, дабы разума боле никому не туманил.
Ведун ощутил холодное прикосновение к груди, которое почти сразу перешло в резкое жжение. В висках упруго запульсировали жилы, из легких вырвался тяжелый, словно предсмертный, хрип.
— Ли, добруха, кумоха, тетушка, гостьица, — услышал распевные слова волхва. — Пойдем со мной на чисто солнышко, за широкий стол. Молочка тебе налью, кашкой тебя покормлю. Будешь сытая, станешь веселая. Погуляти захочешь, в чистом поле цветов собрать, в речке широкой на себя посмотреть. А я тебя привечать стану, угощать стану, дом тебе большой поставлю, будешь в нем в холодке жить, воду-пиво пить, по мягким мхам кататься, над ряскою стлаться …
Голос удалялся и удалялся, пока не прозвучал откуда-то из-за препятствия. Хлопнула дверь — и впервые вместо удушливого дыма и озноба Олег ощутил приятный дымок и пышущий от печи жар. Даже отек с глаз вроде бы спал, и он смог осмотреть помещение не через щелочку между веками, а просто раскрытыми глазами.
Разумеется, за ночь в бане не изменилось ничего: три полка на разной высоте, пара лавок вдоль стен, три шайки на полу, большой медный котел с водой над полыхающим очагом. Сизый дым, поднимаясь вверх, стлался под потолком и неторопливо выползал в продых над дверью.
Створка приоткрылась, пропуская внутрь ту самую остроносую девицу, что вчера выносила ему из дома ведро с водой. Она присела перед очагом, поворошила палочкой угли, подбросила с пола еще несколько поленьев.
— Это ты, что ли, Даромила? — с легкой хрипотцой поинтересовался ведун. — Ты волхва позвала?
— Радша лихоманку твою со двора к реке уманил, — ответила та. — Ныне тебе легче станет.
— Спасибо тебе, красавица, — прикрыл глаза Середин.
— Меня батюшка с кашей к тебе послал. Сказывал печь затопить, коли остыла, — выпрямилась девушка. — Я и увидела, как ты в беспамятстве мечешься.
— Спасибо, — повторил Олег. — А где каша, кстати?
— Остыла, небось, уже… — Даромила подошла ближе, наклонилась и подняла откуда-то глубокую деревянную миску, до краев полную коричневатых крупинок ячки. Там же лежали и три ровных кубика мяса с тонкими прожилками.
— Ничего, — приободрился ведун, пытаясь сесть. — Лучше холодная каша, чем горячий голод.
— Дай помогу… — наклонилась вперед девушка. Они едва не столкнулись лбами, но Даромила резко отвернулась, и Олег получил по щеке шлепок толстой тяжелой косой. И вдруг подумал, что для двадцати лет, на которые выглядела помощница, она уж слишком засиделась в девках. Старая дева уже, можно сказать. Обычно замуж на Руси лет этак в пятнадцать, шестнадцать, ну, в семнадцать выдают. Редко когда позднее.
— Благодарю, красавица. Что бы я без тебя делал? — От перемещения в вертикальное положение у Середина закружилась голова, и он понял, что встать пока не сможет. По крайней мере, в ближайшие пару часов, пока хорошенько не подкрепится и окончательно, не придет в себя.
— Слушай, милая. Сделай доброе дело, принеси ложку. Она на поясе. Вон, поверх сумок у печи лежит.
Даромила кивнула, сходила к печи, расстегнула чехольчик, достала главный инструмент всякого русского человека:
— Ух ты! С самоцветами! Дорогая, наверное?
— Уж какая есть. — Олег принял от нее ложку, тут же подцепил и перекинул в рот все три мясных кусочка, прожевал, потом принялся торопливо черпать чуть теплую кашу.
— А правду сказывали, что у тебя кистень серебряный?
— Какой есть, — лаконично повторил занятый трапезой Середин.
— Тоже, небось, немалых денег стоит… А может, ты и не путник вовсе? Может, боярин переодетый, что от княжьего гнева прячется?
Олег промолчал, а девица, увлеченная неожиданным «прозрением», заметалась по бане:
— Отчего же переодетый? Рубахи у тебя шелковые, штанов разных целый мешок, сапоги дорогие, оружие странное с рукоятью из самоцветов…
— Какой боярин?! — поспешил вмешаться в ее мыслительный процесс Олег, сообразив, что рискует стать героем вовсе невероятных слухов. — Какой боярин! Ты телеги мои у забора видела? Это добыча ратная. Думаю, до Рязани доберусь, за две-три гривны продам. Обычный воин я, саблей себе прибыток зарабатываю. Дома и семьи у меня нет, так что доход весь на себя трачу.
— Целых три гривны? — изумилась Даромила. — За един поход?
— Не за один поход, а за целый год доход у меня такой получился, — на всякий случай предупредил Олег. — К тому же из трех сотен, что со мной на половцев ходили, полста головы свои сложили, а еще два раза по столько ранеными возвернулись. Вот и считай: две гривны за свой живот — много это или мало?
— Три гривы? — словно не услышала его девушка. — За един раз?
— Ты чего, в ратники решила записаться? — усмехнулся Олег. — Так имей в виду: шанс с добычей вернуться один из четырех примерно получается.
— Отчего это? — не поняла девица.
— Победишь или разгромлен будешь это один к одному, — растопырив четыре пальца, тут же загнул два ведун. — И еще один к одному — что в случае победы ты жив останешься, а не живот свой в чужих краях потеряешь.
— Но ты же цел? — после некоторого раздумья сказала Даромила.
— Мне повезло, — вернул Олег вычищенную до донышка миску. — Спасибо тебе, красавица. И за угощение, и за то, что волхва вовремя позвала. Вот уж обидно так обидно: половецкий поход без единой царапины пережить, а в родных землях живота лишиться.
— Радша батюшке велел курицу для тебя сварить, а бульоном заместо сыта отпаивать, — глядя куда-то мимо гостя, сообщила девушка. — Я покуда ощиплю, а вечером отвар принесу. Ты отдыхай пока. Лихоманка много сил берет, зараз не оклемаешься.
Середин, ощутивший в желудке приятную тяжесть, спорить не стал, благо укладываться оказалось просто донельзя: набок отвалиться, и всё. В этот раз вместо вязкого месива он оказался в чистом небе. Над головой светило солнце, и именно к нему тянулся ведун всей душой — пока девичья рука не прикоснулась к плечу:
— Вот, испей, боярин.
Олег вздрогнул, просыпаясь, и уже без посторонней помощи сел на полке, принял у Даромилы миску, мелкими глотками выпил горячий бульон.
— Кашу чуть опосля принесу, — пообещала девушка. — В печи томится.
Когда кормилица ушла, Середин спустился, прогулялся по жаркой бане, думая о том, куда бежать по нужде — к хозяевам, или так выкручиваться. После некоторых колебаний вспомнил, что в дом ему входить запрещено, и «выкрутился», благо баня изначально предназначена для удобного слива воды, да и самой воды запас имелся.
Даромила пришла, как и обещала, «чуть опосля», примерно через полчаса. Принесла вареную крупными кусками репу, жареную капусту, вареный куриный окорок, а когда гость взялся за еду, с гордостью сообщила об уловке:
— А на боярина ты откликаешься!
— Ой, милая, — покачал головой Олег, — как меня только ни называли. И купцом, и колдуном, и боярином, и бродягой. Я уже на всё согласен, лишь бы миску полную наливали.
— Как это на всё? — не поняла девушка. — Ужель не позорно, коли обидным словном кличут?
— Коли не со зла, то и не обидно, — спокойно ответил Середин. — А коли со злом, то сабелька завсегда при мне. Чик, и нет головушки у языкастого…
Одновременно с последним словом за Даромилой захлопнулась дверь.
Впрочем, новым утром она опять появилась, принеся блюдо с двумя крупными копчеными лещами. В первый миг ведун хозяйскую дочку даже не узнал: в жемчужной понизи, в кокошнике, в расшитом сине-красными лентами сарафане с пышными плечами она показалась чуть не на полголовы выше и в полтора раза шире в плечах.
— Ну, ты просто чаровница писаная! — развел руками Олег, спрыгивая с полка. — Неужели ради меня так убралась?
— Сватов ныне ждем. — Девушка поставила рядом с блюдом миску бульона. — Сестру просить обещались.
— Сейчас? — удивился ведун. — Я думал, свадьбы больше по осени играют.
— То играют, — отвернулась Даромила. — Токмо пока сговорятся, пока попряничаются, пока сберутся, аккурат до осени время и пройдет.
— Понятно… — Олегу показалось, что на глазах девушки блеснули слезы, и он прекратил расспросы, посвятив внимание завтраку.
Однако, покончив с едой, тоже достал из сумки свежую рубаху из темно-синего шелка, натянул шаровары, добротные сапоги, опоясался саблей и вышел из бани. Огляделся, подобрал у изгороди иссеченный чурбак, на котором, видно, не первый год кололи дрова, отнес к бане и уселся на него, привалившись к теплой бревенчатой стене, зажмурившись и подставив лицо солнцу.
— Ей, мил человек. А правду сказывают, что ты боярин тайный и от княжеского гнева прячешься?
Олег с удивлением поднял голову. Перед ним стояла уже знакомая голубоглазая туземка, что направила его позавчера на этот двор. Только на этот раз красотка выглядела куда более броско: по лбу поблескивал венец из серебряных монет, ограничивающийся большими височными кольцами, волосы укрывала бисерная сетка, на плечах лежал платок с красным набивным рисунком по краю. На расшитом катурлином сарафане красовался наборный поясок из чередующихся медных блях и крупных жемчужин неровной формы. Впрочем, такая она тут была отнюдь не одна. На дворе успело собраться не меньше полусотни деревенских — женщин, мужиков, подростков. Все одеты, как на праздник, и все делают вид, что забрели сюда случайно — глядят по сторонам, мнутся у сараев и изгороди. Некоторые, правда, беседуют между собой.
— Так ты и вправду боярин?
— Тебе-то чего? — Поняв, что слухи уже поползли, Олег спорить не стал. Всё равно бесполезно. — Я к тебе первой попросился. Коли погнала, чего теперь спрашивать?
— А ты тогда без сабли был, боярин… — оценила она богатый поясной набор ведуна.
— Смотрела плохо. Рядом она, на телеге лежала.
— А у тебя рукоять меча и впрямь из самоцветов собрана?
— Какая есть. — Разве объяснишь здешним обитателям, что такое прозрачная пластмасса и как легко ее можно красить пастой от обычной шариковой ручки?
— Дай глянуть…
— Ку-уда! — чуть не хлопнул ее по ладони Середин. — Мужской инструмент бабьих рук не терпит!
— Да надо мне оно… — обиделась девица и пошла к навесу.
И тут с улицы донеслось:
— Едут, едут!!!
Перед воротами пробежали несколько босоногих мальчишек, а следом показались пятеро богато одетых гостей: в зипунах и подбитых лисой шубах, в высоких шапках из горностая и бобра. Первым шествовал осанистый рыжебородый мужик. На вид — лет сорока, не больше, однако с высоким резным посохом и в длинном, почти до пят, зипуне яркого небесного цвета, с кручеными желтыми шелковыми шнурами, пришитыми снаружи вдоль всех швов.
Мужик остановился перед воротами, но повернулся к ним спиной, ткнул посохом в направлении вала:
— Тудыть, что ли?
— Нет, нет, странник! — вернулись назад мальчишки. — С другой стороны.
— Туда? — повернулся на треть оборота мужик.
— Да нет, нет! Здесь, сюда!
— Тут? — наконец в повернулся в нужную сторону гость.
— Тута! — радостно заорала малышня.
— Ну так, слуги мои верные, наградите проводников наших богатыми дарами…
Дети кинулись к сватам, и те, что шли позади, начали раздавать им пряники и печенье. Мужик же шагнул в ворота, сделал несколько шагов, остановился посреди двора, стукнул посохом оземь, скинул шапку, поклонился на все четыре стороны и громогласно вопросил:
— Кто хозяин в доме сем богатом? И да будут долгими его дни, да даст ему Сварог-батюшка здоровья богатырского, детей без счета, прибытков многих и разных.
Собравшиеся промолчали, и мужик вдруг, нахлобучив шапку на голову, развернулся к воротам:
— Ай, да нет же тут никого.
— Есть! — не выдержал кто-то из собравшихся деревенских.
— А, так ты хозяин? — немедленно развернулся к нему гость и поклонился в пояс. — Тебя-то мне и надобно. Долг за тобой в пять алтын…
— Не я! — спохватившись, попятился деревенский. — Обознался.
— Обознался? — уточнил сват. И вдруг опять рванул к воротам: — Нет же никого!
— Здесь, здесь! — гурьбой остановили его спутники.
И тут на крыльцо дома наконец вышел Севар с неизменно лохматой бородой, но зато в опрятной косоворотке с шитым воротом, в кожаных штанах и высоких сапогах с шитым же голенищем:
— Что за гам такой у дома моего?! Ни заснуть, ни поработать доброму человеку не дадут!
— Уж прости, мил человек, скитальцев заблудших, — поклонился первый из гостей. — Ищем мы Севара Шорника, ладным товаром своим известного. Семь пар сапог истоптали, семь ладей хлеба сжевали, да не найти нам его никак, прям хоть домой с пустыми руками возвертайся.
— Коли так, то есть у меня для вас благая весть, — ответил хозяин. — Ни к чему вам боле сапоги топтать, ни к чему хлеб понапрасну изводить. Милостью Велеса великого, пришли вы к доброму порогу, нашли кого искали. Жена, поднеси гостю корец с медом хмельным, испить с дороги.
Хозяйка, тоже нарядно одетая, степенно выплыла из-за его спины, неся в руках ковш размером с хорошую братину — в такой полведра влезет, и еще место останется. Гость крякнул, повел плечами, словно перед рукопашной схваткой, отдал посох назад, принял ковш и поднес к губам. Послышались мерные глотки, по рыжей бороде потекли тонкие пенные струйки. На несколько минут над двором повисла мертвая тишина. Внезапно сват рывком оторвал от себя корец и перевернул. С острого носика скатились и упали на землю две сиротливые капельки.
Двор взорвался восхищенными криками — многие деревенские даже срывали и били оземь шапки.
— Так откель принес вас попутный ветер к моему порогу, гости дорогие? — поинтересовался шорник.
— Из дальней сторонушки. — Мужик отдал хозяйке корчагу, забрал посох и с силой стукнул им о землю. — Издалека мы сюда прибыли и, вестимо, не без дела.
— Просим милостиво, — опять поклонился хозяин. — Какова же ваша нужда?
— Прибыли мы сюда по делу по торговому, — пригладил голову гость.
— Да торговому человеку у нас завсегда рады, — развел руками шорник. — Есть у нас седла добротные деревянные и кожей шитые, с подпругой одной, двумя и тремя, как кому по душе более. Есть мясо парное да копченое, есть хомуты прочные да потники, цветами полевыми вышитые. В место вы хорошее прибыли, гости дорогие, место прибыльное. Дай вам Велес еще девяносто лет здоровия, вспоминать наш товар станете с радостью. И цену невысокую возьмем, и товар погрузить поможем. Что желаете, люди торговые? Седел али уздечек красных, али снеди в путь-дорогу?
— Слыхать, есть у вас другой продажный товарец, — улыбнулся мужик, — а у нас купец. Ваш товар, как мы слышали, дорогой, хороший и нележалый. А наш купец — богатый, хороший и неженатый.
— Купец богатый, хороший и неженатый — это разговор совсем другой получается, — понимающе развел руками Севар. — Неженатые молодые совсем другого завсегда хотят, это мы понимаем. Есть у нас товар, что и молодому неженатому по нраву придется… — Шорник сделал долгую паузу. — Ковер персидский есть. Мягкий, что трава лесная.
Среди деревенских кто-то прыснул в кулак.
— Ай, хорошая вещь — ковер персидский, — не моргнул глазом рыжий. — Пусть здрав будет тот, кто хранит редкостную вещь такую в доме своем, да будут здоровы дети его и внуки. Но купец у нас, опять же, редкостный. Купец тот — Версавий, сын Премысла Сосновского, соседа моего. И ковры обычные покупать ему как-то невместно.
Когда прозвучало имя Версавия, по рядам сельчан пронесся короткий вздох. Теперь исчезла даже малейшая неопределенность, и всем стало ясно: кого сватают и за кого взять хотят.
— Да, купец у вас редкостный, — признал Севар, покачав головой из стороны в сторону. — Такому ковры персидские и стекло цветное предлагать не по чину. Однако есть у нас тоже товар редкий, чудесный, каковой простому человеку и показать боязно.
— Что же за ценность столь великая у тебя может быть? — засомневался сват.
— Юрта половецкая на двух телегах! — Услышав такое, Середин чуть не подпрыгнул на чурбаке: ведь это его юрта, не севаровская! Но тут же взял себя в руки: понятно же, что народ валяет дурака. Половодье, поля залиты, из селения не выйти, работ почти нет. Так почему бы со скуки и не поточить лясы, не пошутить перед важным делом? Хотя, очень может быть, пока выбранный в главные сваты рыжий бородач заговаривает зубы и отпивается хмельным медом, его спутники не спеша осматриваются, оценивают хозяйство, отношение соседей. Должны же они знать, с кем породниться собираются: с крепким мужиком, с пьянчужкой али голытьбой безлошадной? Чего просить можно, в чем, случись надобность, поддержку у отца жены искать?
— Мелок товар, — даже не оглянувшись, решил сват. — Мелок… Э-э, зря ехали! — Он сорвал шапку, кинул оземь: — Поехали отсель. Обманули нас, нет у хозяев красного товара.
— Есть-то есть, — покачал головой шорник, — да красный товар не каждому на глаза выпускают, не каждый оценить может.
— А покажи, хозяин! — обрадовался мужик, поглаживая бороду. — Глядишь, и сторгуемся…
— Не покажу.
— У вас товар, у нас купец… Как без показу-то?
— Не покажу.
— Ай, покажи, покажи товар! Покажи, хорошую цену дам.
— Не покажу, — отмахнулся шорник. — Не уговаривай, человек торговый, не покажу.
— Покажи, покажи, сосед, — принялись уговаривать Севара уже односельчане.
— Не покажу!
— А купцу нашему редкостному покажешь? — сделал хитрый и неожиданный ход мужик.
— Купцу вашему?.. — надолго задумался хозяин, а потом резко и размашисто махнул рукой. — И-эх, была не была. Привози купца своего завтра к полудню, покажу товар редкостный, товар красочный, товар дорогой! Покажу!
— А теперь, гости дорогие, — выступила хозяйка. — Не желаете ли угоститься с дороги, чем богаты?
— Отчего же не угоститься, — поднял шапку мужик и нахлобучил обратно на голову. — Вижу, мастерица хозяюшка. У доброй хозяйки не угоститься — грех…
Сваты пошли в дом, а деревенские собрались у навеса, живо обсуждая, как лихо гость выпил хмельной мед. Впрочем, кто-то тут же заявил, что и он так может, ему предложили попробовать — и парни, продолжая задорно перекрикиваться, двинулись со двора. Ясно, к вечеру все до единого лежать будут. Разве в таком споре одной корчагой дело обойдется?
Поняв, что представление закончилось, Олег пошел к себе в баню, но, приоткрыв дверцу, вдруг услышал тихое всхлипывание.
— Кто здесь? — шагнул он внутрь и увидел на нижнем полке Даромилу, прижавшуюся лбом к стене. — Эй, ты чего, красавица? Что случилось?
Девушка не ответила, только накинула на голову платок, чтобы закрыть лицо.
— Тебя кто обидел? Кто, скажи? Ну же, Даромила, ответь. Что случилось? — Олег подступил ближе, присел рядом, гадая, можно ли ему обнять девушку, чтобы утешить, или лучше руки не распускать. — Скажи, может, сделать чего? Помочь? Хочешь, голову обидчику снесу или порчу напущу на все его колено?
В ответ доносились только всхлипывания. Середин немного поколебался, взял ее за плечи:
— Да скажи хоть что-нибудь, милая моя. Ответь. Я ведь пред тобой в долгу. За волхва, что позвала вовремя, за заботу. Могу расплатиться, чем скажешь. Ну, Даромила, что случилось-то?
— Ты чего с ней сделал, чужак?! — как обычно, в самый неподходящий момент сунулся в баню лишний свидетель — все та же голубоглазая туземка. — Даромила, что он с тобой сделал? Он снасильничал, да?
— Отстаньте от меня! — первой не выдержала девушка, отпихнула Олега, пробежала мимо туземки и выскочила наружу.
— Ты чего с ней сделал, негодяй? Чужак нерусский, нелюдь болотная!
— Можешь звать меня просто боярином, коли имени упомнить не способна, — ответил Середин. — И хватит голосить, как воробей из навоза, не трогал я ее.
Туземка осеклась, то ли переваривая услышанное, то ли думая над достойным ответом, и ведун воспользовался паузой:
— Слушай, красотка, а почему Даромила в кокошнике ходит? Это ведь замужних женщин наряд, а она вроде как при отце с матерью живет.
— Так замужем она, боярин, — всплеснула руками туземка. — Неужто не знаешь? Еще четыре года назад ее Сваролюб из того же Засосенья сосватал. Всё чин по чину, да токмо за десять ден до свадьбы он с другами двумя на лодке ставень проверять поплыл, да и не вернулся боле никто. Ни лодки, ни молодцев никто так и не встретил. Живы ли, утопли — неведомо. Так и осталась Даромила соломенной вдовой. Ан и вдовой ли… Всякое ведь случается. Хотя в любом случае — кто же ее теперича за себя возьмет? И года не те, и кто она пред богами — неведомо. А хоть бы и вдова: разве ж на них женятся? После смерти, вестимо, все мужья и жены опять вместе сходятся. Коли на вдове женишься — она к мужу своему первому уйдет, а ты един, как перст, останешься.
— Кого же гости сватали?
— То среднюю, Умилу. Когда старшая замужем, можно и остальных дочерей выдавать.
— Вот стало быть, отчего она вся в слезах… — наконец сообразил Середин. — Свою, стало быть, неслучившуюся свадьбу сегодня вспомнила. Да, жалко девчонку. Красивая ведь, молодая. Жить да жить, детей рожать, мужа любить. Как же она теперь?
— А ты, коли такой жалостливый, взял бы да женился на ней. А, боярин? Бери Даромилу за себя, и не станет у нее никаких несчастий. А? — с плохо скрываемым злорадством предложила туземка. — Все вы такие жалостливые, пока от вас ничего не надобно. А самим лишь бы под подол залезть, да убечь опосля поскорее!
Выстрелив гневной тирадой, туземка гордо вскинула голову и выбежала наружу. Впрочем, даже без ее ответа Олег мог себе представить дальнейшую судьбу Даромилы: останется она до конца дней своих при отцовском доме. Будет ходить в старых девах, чужих детей и внуков нянчить, по хозяйству помогать. Может, так и останется доброй тетушкой. А может — бегать к ней, голодной на ласку, деревенские мужики станут. Бабы все проклинать начнут, мужики же, хоть и бегая, всё равно с презрением «гулящей» нарекут. И детей принесет она не на радость мужу своему, а «в подоле», отцу на позор. И станут детишки невинные зваться байстрюками, а мамочку их, совершенно запросто, еще и прочь погонят. И из дома отцовского — от позора, и из деревни — от ненависти общей бабьей…
— Тьфу, нечистая сила, — тряхнул головой Олег, отгоняя темные мысли.
Горе, радость Даромилы — это всё же не его беда. Не повезло девушке, ополчились на нее боги за что-то. За что — и сама, может статься, не знает. Да только всех девок несчастных за себя не возьмешь. И не при его образе жизни о семье думать. Опять же, коли семью создавать — то по любви, а не из жалости. Всех не пережалеешь.
— Тьфу, пропади! — усилием воли опять отогнал ведун думы о случайной, в общем-то, знакомой, забрался на полок и завернулся в медвежью шкуру, пытаясь заснуть. Отдыхать нужно, пока возможность есть, а не над чужой судьбой несчастной голову ломать!
К вечеру Даромила «потухла». Ужин гостю принесла уже не броская красотка, а бледная деревенская девица в выцветшем потертом платье.
— Долго мне еще тут взаперти сидеть? — поинтересовался Середин, принимая у нее кулеш с салом. — Чего волхв говорил?
— Ничто не сказывал, — пожала она плечами. — Ушел просто, и всё. Но батюшка без его дозволения тебя в дом не пустит. Лихоманки боится, что в тебе затаиться может.
— На нет и суда нет, — отмахнулся ведун. — Всё едино я здесь уже обжился. Могу и в бане спада воды подождать.
Правда, к следующему дню его мнение успело поменяться. Ходить из угла в угол прискучило довольно быстро, греться на солнышке можно час, ну два — а потом тоже надоедает. Устав валять дурака, Середин смазал кузнечный инструмент и оружие салом — чтобы не ржавело, — перетряхнул вещи. А то ведь подмокнет тряпица всего чуть-чуть — а за пару месяцев вся одежда рядом с ней в труху перепреет. Вычистил своих лошадей — хотя особой нужды в этом, в принципе, и не было. Так день и прошел. К вечеру ведун поклялся, что завтра пойдет гулять по городу, что бы там местный волхв ни говорил. Осмотреться, с людьми познакомиться, на торгу погулять. Если на торгу никого нет — то хоть по мастерам местным походить, посмотреть, чем богаты, что умеют. Подарок Даромиле приглядеть. Он ведь действительно перед ней в долгу. Могла ведь и не побеспокоиться о чужаке, никого к нему не звать. Чувствовал Олег себя совершенно здоровым, а сидеть взаперти — так он не тать какой-нибудь, чтобы в порубе жить.
Правда, новое утро началось с развлечения: во дворе шорника загодя начали собираться соседи, друзья. К полудню явились сваты. В этот раз они прибыли без болтливого рыжебородого мужика, зато между ними шел парень с еще только пробивающимися усиками, но уже широкоплечий, крепкий. Кафтан из замши, доходящий до колен, был расстегнут на груди, демонстрируя цветастую атласную рубаху, перепоясанную широким матерчатым кушаком. На шее поблескивала серебряная гривна, на запястье — жемчужный браслет.
— Мир этому дому, — поклонился крыльцу один из сватов. — У вас товар, у нас купец. Выходите, хозяева, на торг. Расставляйте прилавки, выкладывайте свое добро.
На крыльце появился Севар, низко поклонился:
— Нашему товару ни прилавки, ни зазывалы ни к чему. Он и сам себя покажет, собой все слова скажет…
Олег подумал, что сейчас опять начнется долгое словоблудие, однако на крыльце появилась девочка лет пятнадцати, хрупкая, как тростинка, но с розовыми щеками и плохо скрываемой улыбкой на губах. Она старательно смотрела вниз, в шаге перед собой, но время от времени не выдерживала и коротко стреляла взглядом вперед, на своего жениха. Она была вся в красном: красное платье, красная шапочка, похожая на низкий поварской колпак, красные туфельки время от времени выглядывали из-под длинной юбки. Жених выступил из-за сватов, двинулся навстречу. Молодые люди почти сошлись, но промахнулись друг мимо друга примерно на шаг, прошли еще немного вперед, развернулись по небольшой дуге, опять прошли мимо, опять развернулись. Неожиданно жених вытянул руку — невеста подняла свою, и Середин увидел, как блеснули у нее на пальцах жемчужины браслета.
Тут местные так заорали, словно любимая команда забила гол заезжим чемпионам, и жених с невестой рванули в разные стороны. Ведун закрутил головой, надеясь найти того, кто объяснит смысл происходящего, углядел в нескольких шагах туземку, подошел к ней, наклонился к самому уху, шепотом спросил:
— Ну, и что теперь?
Она вздрогнула от неожиданности, оглянулась, кивнула:
— Как что? Раз подарок не уронила, теперича к жениховым родичам на смотрины ее повезут. Ну, а уж там про приданое да хозяйство рядиться станут.
— А если бы уронила?
— Плохая примета. Если невеста подарок от жениха роняет, то, стало быть, и свадьбе не бывать. Дидилия против, коли под руку толкает.
— Добрый у тебя товар, хозяин, да всякому ли по нраву придется? — начали заранее известную речь сваты. — Не дашь ли у нас дома посмотреть, соседям на зависть, нам для разуменья?
— Отчего не дать, — кивнул шорник. — Наш товар без изъяну, нам стыдиться нечего. Приезжайте послезавтра, сам его к доброму дому и провожу…
Деревенские тем временем уже расслабились, начали болтать между собой, кое-кто потянулся со двора. Видимо, самым напряженным для всех был именно момент передачи подарка, и более никто ничего интересного не ждал.
— Постой, красивая, — двинулся следом за туземкой Середин. — Ты мне не подскажешь, что у вас девушкам дарят, когда замуж зовут?
— А тебе зачем? — моментально встрепенулась туземка. — Ужель глаз на кого положил.
— Ни на кого я ничего не клал! — мотнул головой ведун. — Просто интересно.
Между тем вопрос был отнюдь не праздный. Обычаи в разных местах разные, и зачастую самое невинное подношение может оказаться не знаком обычной благодарности за оказанную помощь, а недвусмысленным предложением, связывающим человека по рукам и ногам. Вроде как в Древнем Риме подарить девушке ключ или в Европе двадцатого века — кольцо. Потом не отбрыкаться будет.
— Ты ведь, боярин, со двора севаровского и не выходил вовсе. Окромя Даромилы и не видел никого… Ужель и вправду ее взять решился? Запал на нее, да, боярин? — Туземка закрутила головой. — То правда, она у нас девка справная, в теле, хозяйственная…
Олег открыл рот, надеясь вставить хоть слово в стремительный монолог девицы, потом закрыл, так и не найдя подходящего мгновенья.
— …а рукодельница, просто чудо какая. Вышивает — глаз не отвести! Пироги печет — вся Чернава слюнки глотает. Красна собой, словно лебедь белый. А сердце чтобы открыть, ты ей платок подари ситцевый, с рисунком красным, и пусть квадратики в рисунке будут, вроде как дом общий, и цветы, как в душе расцветают…
«Оп-паньки! — мысленно порадовался своей предусмотрительности ведун. — А ведь я ей совершенно запросто платок мог подарить! Вот тогда бы точно ни в жизнь не отбрехался».
— Ой, торга-то у нас и нет ныне… Ну, так хочешь, боярин, к бабе Северии тебя отведу? Платки она сама не ткет, зато узоры набивает, глаз не отвести!
— Нет!!! — испуганно вскинул руки Олег. — Нет, не нужно! Не сейчас!
— И верно, — на удивление легко согласилась туземка. — Ныне сватов все смотреть выбрались, не застать никого но дворам. Где ж Даромила бродит? И не знает поди ничего!
— Только ей ничего ляпнуть не вздумай, туземка. — Олег почувствовал, как его пробил холодный пот. — Я ни на ком жениться не собираюсь, понятно? Бродяга я бездомный, мне жены не положено.
— Ага, — кивнула девица, шаря глазами по двору.
— Ты меня слышишь, туземка? — тряхнул ее за плечо Середин. — Я жениться ни на ком не собираюсь. Не вздумай ничего Даромиле говорить!
— Значит, на ней всё-таки?
— Тьфу, — сплюнул ведун. — На колу висит мочало… А ну, клянись Велесом, что не скажешь ей ничего! Клянись немедля!
— Хорошо, не скажу, — вроде бы стали наконец доходить до разума туземки его слова. — А как ты меня кликал-то всё время, боярин?
— Никак, — отпустил ее плечо ведун.
— Обознался ты. Желаной я наречена.
— Ничего никому не говори, Желана, — еще раз напомнил Олег. — Я жениться не собираюсь. Скорее наоборот, понятно?
— Угу… Где же она прячется? Опять, что ль, плачет? — Девушка задумчиво потерла подбородок, а потом двинулась к небольшому сарайчику за домом.
Ведун же, с облегчением вздохнув, подался в другую сторону — к воротам и на улицу. Свежим воздухом подышать, осмотреться.
Сперва он из любопытства прошелся вдоль вала, поднялся наверх. Прочный тын из бревен в половину обхвата толщиной поднимался на высоту в полтора роста, примерно на высоте пояса находился узкий помост в три жерди. Внизу между многими кольями имелись щели в три пальца шириной — аккурат, чтобы стрелу пустить или пику просунуть; с интервалом в два-три метра стену подпирали бревна толщиной уже в обхват.
Дабы не вызывать лишних подозрений, долго разглядывать укрепления ведун не стал. Глянул сверху, где в деревне имеется просвет, сбежал с вала и двинулся туда.
На краю площади стоял идол Макоши — щекастой женщины в старательно, со всеми складочками, вырезанном платке, из-под которого выглядывала толстая коса. Перед идолом слабым дымком курилась кучка каких-то благовоний. Хотя, возможно, это были остатки жертвенного костра. Справа и слева от богини, покровительницы богатства, тянулись дощатые прилавки. Все, как и предупреждала Желана, пустые. Половодье, ледоход, заторы-зажоры. Ладьи не плавают, проезжие не показываются. С кем торговать? А свои, коли что понадобится, и так знают, на какой двор за чем идти.
В этот миг до Середина донесся мерный звон молота, и ведун, встрепенувшись, пошел на звук.
Для кузнеца, известное дело, сезонов нет. Хоть с града, хоть зима, а работа завсегда найдется. Стучать в темные, подгнившие снизу, ворота Середин не стал — кто же его в таком звоне услышит? Толкнул створку, шагнул во двор, кивнул кормящей кур женщине и сразу повернул вправо, к кузне, что стояла в конце огорода, подальше от прочих строений.
Сбыслав в толстых кожаных штанах, замаслившихся от долгой носки, и в кожаном фартуке как раз отбросил на землю ручник, прихватил подкову клещами и кинул в горн. Взялся за рукоять меха.
— Неужто не готова еще?
— Дыры под гвозди надобно пробить, — покосился на него кузнец. — А, это ты, чужак. Никак обратно в Сураву собрался?
— Куда там обратно, — отмахнулся Олег. — Вода, вон, поднимается только. Спадать и не думает.
— Дык, на лодке, — пожал плечами Сбыслав и ухватил другую заготовку, раскрасневшуюся до ярко-алого оттенка.
— Помочь? — предложил Олег.
— Сам управлюсь.
— Да я денег не спрошу. Так, от нечего делать подсоблю. Бери пробойник.
Олег перехватил у хозяина клещи, сдвинул заготовку к отверстию на наковальне. Не заставив себя уговаривать лишний раз, Сбыслав ухватил заточенный стержень, ручник и, быстро переставляя пробойник, шестью сильными ударами пробил шесть отверстий.
— Куда?
— В вошву кидай, пусть подкалится.
Вода в деревянном корыте зашипела, забурлила, по поверхности поплыла окалина и белая зола. Середин развернулся к горну, поворошил клещами угли, нашел еще одну красную подкову, перекинул на наковальню. Вместе они закончили работу всего за несколько минут. Сбыслав снял фартук, присел на брошенное возле входа бревно, поднял с земли большую крынку, молча протянул гостю. Олег присел рядом, отпил несколько глотков чуть терпковатого пива, крякнул, вернул кузнецу. Тот тоже сделал несколько глотков, поставил на землю, отер бороду:
— Ну, и как тебе? Я для него бражку поперва с рябиной настаиваю, а уж потом перевариваю, да хмель кладу.
— Непривычно. Но нравится, — кивнул Середин и за похвалу получил еще несколько глотков.
— Чего же пришел, коли назад не собираешься, чужак? Видать, нужда в чем появилась?
— Да вот, спросить хотел. У вас в Чернаве украшения какие женские купить можно?
— Какие-никакие — всякие, — усмехнулся кузнец. — Проще сказывай, чего именно ищешь?
— Сам не знаю, — пожал плечами ведун. — Подарок хотел девице сделать. Не очень дорогой, но чтобы память добрая осталась.
— От оно как… — для лучшего мышления Сбыслав хлебнул еще изрядно пива. — Ну, платков, сам понимаешь, у меня нет. Ан колец пара лежит. Балуюсь иногда с желтым металлом, коли работы мало. Дочка, чай растет. Скоро красоты захочется. На, допивай. Сейчас принесу.
Олег от угощения отказываться не стал, а ухватил крынку за широкое горлышко и привалился спиной к стене. К тому времени, когда глиняная емкость опустела, как раз вернулся хозяин, протянул ведуну небольшой сверток, сам вошел в кузню, чем-то там загремел. Середин развернул тряпицу и восхищенно цокнул языком: это были крупные височные кольца из желтой меди со спиральным рисунком из серебра и небольшим отверстием посередине, в котором покачивались жемчужинки. Похоже, с речным жемчугом в здешних местах проблем не было — пихали его куда только можно.
— Великолепно! — не стал скрывать впечатления ведун. — Я такой красоты даже на Новгородском торгу не встречал.
— Да? — высунул голову из-под полога Сбыслав. — Я чеканку мыслил лаком покрыть али эмалью, да зелья нигде узнать не смог. Оттого и решил серебро вбить.
— Блеск! Так оно даже лучше получилось. Жаль, тебе они самому, наверное, нужны.
— Моей малой еще десяти весен нет, — засмеялся кузнец. — Я ей еще не одни смастерить успею. Куда краше этих будут. В Рязани буду, еще раз тайну лака ювелирного вызнать попробую.
— Не пробуй, — покачал головой Середин, сворачивая тряпицу с кольцами. — Сколько хочешь за товар свой изящный?
— Согласись, сорок белок будет совсем не много.
— У меня нет беличьих шкурок.
— Тогда девять кун.
— И куниц нету. Я же не промысловик, чай сказывал
— Чем де тогда платить хочешь?
— Серебром, Сбыслав. Думаю, ты не считаешь, что серебро хуже мехов?
Кузнец скользнул беглым взглядом по пальцам гостя, и ведун улыбнулся уголками губ. Большинство обитателей этого мира больше привыкли считать деньгами не содержимое кошелька, а то, что человек носил на себе. Заплатить за покупки кольцом, перстнем, шейной гривной, монетой с монисто или серебряной пластиной с собственного боевого пояса, золотой пуговицей, пряжкой, наконечником шнурка считалось в порядке вещей. Оттого-то и ходили многие разукрашенными, как попугаи, коли казна позволяла. Не красоты ради — а для демонстрации платежеспособности. Ну, и приобрести если чего захочется — капитал всегда при себе. Точнее — на себе. У Олега же сохранились старые привычки: он сунул руку в карман косухи, достал вышитый кисет и подбросил его в ладони, позволив монетам негромко, но весомо звякнуть.
— Персидское?
— Новгородское. Чешуя.
— Ну, — прикинул кузнец, — две чешуйки в чеканку я точно вбил. И металла еще на две потратил. Жемчужины по чешуе, не меньше стоят. Стало быть, шесть…
— Шесть так шесть… — Поскольку работу Сбыслав почему-то включать в счет не стал, Олег решил не торговаться, развязал кисет и отсчитал монетки. — Спасибо тебе, мастер. Золотые у тебя руки.
Ведун вернулся на двор к шорнику, закрылся в бане и запалил печь. Коли делать нечего — так хоть на огонь полюбоваться…
Перед самыми сумерками Даромила принесла большую глиняную миску со щами, большой ломоть хлеба, поставила на лавку кувшин:
— Батюшка пива свежего сварил. Коли сговорится со сватами-то, пивом заливать надобно. После пива уговор уж не рвут. Ты попробуй. К сватам ведь за стол не пустят.
— Спасибо, хозяюшка. Балуешь…
Олег перевернул одну из шаек, сел перед лавкой, на которой был устроен простенький стол, вынул из чехла ложку. Покосился на девушку. Та почему-то не уходила — слонялась по бане и заглядывала в углы, словно видела их в первый раз.
— Жарко тут у тебя, боярин.
— Так ведь волхв сказывал, лихоманка жара боится. Вот и стараюсь.
— Ох, жарко… — присела на нижнем полке девушка, уронила на пол мягкие черевики и заболтала ногами. — Прямо дышать нечем.
— Приходится терпеть. — Середин отвернулся к щам и принялся за еду.
— Как же ты живешь так, боярин? Без жены, без дома, без земли.
— Живу, — пожал плечами Олег. — Оно ведь, с другой стороны, и спокойнее. Коли нет ничего за душой, то оно и бояться нечего. Потому как нечего терять. Коли в сечу иду — не боюсь, как жена без меня жить станет, на кого хозяйство останется, кто на землю позарится. Я и сабля — и нет для меня в бою иных дум. Очень, кстати, полезное состояние.
— Но как же без супруги-то?.. — не поняла она. — Кому семя свое отдашь, кто детей тебе родит, кто род твой на земле оставит?
— Ну, я же не говорил, что моя жизнь идеальна… — усмехнулся ведун.
— Коли детей нет, зачем живешь? Для кого голову кладешь, как дедам в очи смотришь?
— Не смотрю, — повернулся к ней Олег. — Я же говорил: нет у меня за спиной ничего. Ни детей, ни родителей. Один я.
— Бедный ты мой, — покачала головой девушка. — Сирота.
Ведун вздохнул. Изливать свою душу случайной знакомой он не имел ни малейшего желания. Объяснять, как оказался в этом мире — тем более. Между тем, Даромила явно ждала ответа.
«Интересно, чего это она сегодня такая обходительная да заботливая? — подумал он и тут же сам и ответил: — Желана… Ну, как баба может при себе хоть что удержать! Конечно же, упредила подругу, что от гостя сюрприза ждать нужно…»
— Да, хотел перед отъездом, но чего тянуть? — буркнул он себе под нос и достал сверток. — Возьми, Даромила. Это тебе. Красивая ты девушка, и добрая. Вот и решил подарок от себя оставить.
Она приняла сверчок, неуверенно посмотрела на Олега, на подарок. Потом осторожно отвернула край и ахнула:
— Какая красота!!!
Девушка вскинула кольца к вискам, но тут же спохватилась, шагнула к гостю, крепко его поцеловала, опять подхватила украшения, метнулась в одну сторону, в другую, попыталась заглянуть в котел — ничего, естественно, не разглядела, выскочила наружу. Олег притворил за ней дверь, отпил из кувшина пивка, кинул на лавку косуху, штаны и забрался наверх. Поставив пиво на расстоянии вытянутой руки, он распростерся на мягкой шкуре, глядя на близкий прокопченный потолок.
Да, простые нравы в этом мире, простые и понятные. Дети, дом, семья. Семя свое оставить — вот она, настоящая цель жизни. Главный след мужчины на земле — это род свой. А всякие высшие идеи: наука, философия, литература, слава ратная… Кому она, и вправду, нужна, если детей нет, что все это унаследуют?
— Боярин! — постучали в дверь.
Олег промолчал, и девушка постучала громче:
— Боярин, дай миску забрать.
Середин спрыгнул с полка, подошел ближе, отпихнул ногой подпирающее дверь полено. Улыбающаяся Даромила скользнула мимо, подобрала пустую посудину, смахнула на пол крошки, повернулась:
— Ну, пошла я, боярин. Спокойно тебе в тепле почивать.
Олег посмотрел в ее совершенно черные в сумерках, бездонные глаза, шагнул ближе, обнял и крепко впился ртом в мягкие горячие губы.

* * *

— Ей, боярин, не беспокою? Пироги снедать станешь?
Олег вздрогнул. Похлопал рукой рядом с собой: никого. Он протянул руку еще дальше, нащупал кувшин, вылил остатки хмельного угощения в рот и тряхнул головой:
— Забористую тут бражку варят, однако. Причудилось, что ли?
— Нешто спишь, боярин?
Середин сел на полке, прикрыв низ живота шкурой, глянул на дверь:
— Так открыто же! Заходи.
В баню вплыла Даромила, неся на деревянном подносе пару расстегаев и несколько мелких пряженцев, поставила на лавку, крутанулась, подхватила пустой кувшин:
— Сыта опосля принесу, пока рукоделья моего отпробуй.
— Сегодня, что ли, пекла? — удивился ведун.
— А когда же? Пробуй, горячие еще!
«Стало быть, и вправду причудилось, — понял Середин, наблюдая за девушкой. — Когда бы она всё успела, если бы ночь тут провела?»
Даромила выглядела совсем как накануне вечером: платок на волосах, старый выцветший сарафан, но… Что-то в ней изменилось. Теперь она словно вся светилась изнутри, и порхала легко, как по воздуху.
— Вставай, боярин! Всё лето проспишь! — Она выскочила наружу.
Олег поднялся, сунул палец в котел на печи, потом зачерпнул оттуда шайкой воды и вылил себе на голову. Удобно это всё же порой — в бане пожить. Наклонился к пирогам, выбрал румяный пряженец, сунул в рот. Он оказался с жареной капустой и яйцом, чуть недосоленный, но всё равно удивительно вкусный.
— Вы поднялись? — заглянула внутрь Даромила. — Или только ты, боярин?
«Не приснилось…» — сообразил ведун.
Девушка поставила на лавку снова наполненный кувшин — только пахнущий уже не хмелем, а медом, — пальцами пробежалась, как по флейте, по мужскому Олегову достоинству. Оно немедленно откликнулось, а Даромила, чуть прикусив ведуну ухо, шепнула:
— Давай скорее, а то батюшка чего подумает. Мне еще скотину надобно напоить.
К ночи Середин уже в точности знал сельский трудовой распорядок. Скотину напоить, корму задать — четверть часа перерыв. Птицу накормить, воды в кадки от колодца натаскать, чтобы грелась, бурду для поросят запарить — еще перерыв. Потом гостя обедом попотчевать — тут уже полчаса времени выкраивается. Опять вода, дойка коровы и трех коз, чистка хлева — перерыв. Затопить печь в доме, кашу протомить, корм скотине запарить, золу развести, дабы тряпье завтра постирать — опять передышка. Потом дело к вечеру подходит, а стало быть — Олегу ужин нести пора. И торопиться в темноте уже некуда…
Проваливаясь в спасительный сон, Середин уже не знал, кто за этот день устал сильнее: Даромила — на работе, или он — не вылезая из-под шкуры.
Новое утро началось непривычно — с ласкового прикосновения сухих мягких губ к глазам, потом к кончику носа, к губам.
— Даромила… — пробормотал Олег, возвращаясь к реальности, попытался поймать ее за руку, но девушка отстранилась:
— Смотри, как красиво…
Ведун открыл глаза: Даромила в расшитом праздничном сарафане крутанулась вокруг своей оси. Под краями кокошника на ее височных кольцах блеснули ярким светом серебряные спирали, окаймляя чуть розоватые жемчужины.
— Класс! — вскинул большой палец Олег. Значения этого слова и жеста девушка знать не могла — но поняла, что ее хвалят, зарделась, подбежала, поцеловала гостя в губы и выскочила из бани. Середин усмехнулся: приятно всё-таки доставлять людям удовольствие! Поднялся, выпил принесенного чуть сладковатого сыта, пироги трогать не стал — не чувствовал пока голода.
Учитывая праздничные ожидания деревенских, Олег надел синюю шелковую рубаху, что была куплена в Белоозере уже так давно — и не вспомнить, опоясался саблей, собрав лишнюю ткань рубахи на спине в одну складку. После небольшого раздумья накинул на плечи не престижный, по местным меркам, бобровый налатник, а изрядно потертую косуху — неудобно всё-таки без карманов обходиться. В правом, как всегда, лежал тяжелый серебряный кистень с выведенной наверх петлей, в левом — кисет с оставшейся новгородской «чешуей». Пригладив волосы, ведун вышел во двор, где опять собралось изрядно соседей, присел на чурбачок на солнышке. И почти сразу услышал шепоток:
— Идут! Идут…
Середин встал, подобрался поближе. Любопытство, как говорится, не порок — особенно если делать ну совершенно нечего! За оградой показались неспешно топающие вдоль вала сваты, которые, словно преданные телохранители, окружали жениха. У ворот они остановились, поклонились па все четыре стороны, шагнули во двор и… И ведун ощутил, как примотанный к запястью крест отозвался на их приближение теплом.
— Может, заговоры какие охранные используют? — пробормотал он себе под нос, но поверить в подобное предположение не мог. Ведь сваты приехали уже в третий раз — и до сего освященный крестик никакой магии в гостях не отмечал. — Электрическая сила, что же это происходит?
— Здравствуй, хозяин, и пребудут долгими года твоей жизни, да наполнятся до краев твои амбары, и да будет твое пиво пенным, а стада — тучными, — поклонился один из сватов. — Прибыли мы на твой двор, дабы получить товар дорогой, товар сладкий, товар редкостный, да отвести к хранилищу прочному, в коем отныне он от чужих глаз храниться станет…
Слова были обычные — уважительные, витиеватые, как и полагалось для торжественного случая, доброжелательные. Вот только чересчур витиеватые для сватов, что прежде вели себя не так… старательно. И крест — крест пульсировал на запястье жаром, чуть не крича: «Здесь появилось нехристианское колдовство!».
— Ох, и высмеют меня, как последнего идиота… — пробормотал Середин.
Отступив назад, он за спинами наблюдающих за встречей деревенских быстрым шагом прошел к навесу, к своим вещам, подобрал щит, кинул его за спину. Петлю кистеня выпустил из кармана наружу, развязал узел кисета.
— Ох, не в свое ведь дело опять лезу…
У крыльца Севар уже ответил сватам столь же витиеватым приветствием, вывел за руку дочь, голову которой покрывал тонкий, почти прозрачный льняной платок, а плечи — подбитая лисой шуба. Сам шорник ради такого случая нарядился в высокую горлатную шапку и слегка потертый малиновый зипун с шелковыми шнурами. Как же иначе — впервые в дом к будущим родственникам собирается! И свое достоинство уронить нельзя, и невесту надобно лицом показать.
Ведун прокрался к воротам, приблизился к сватам, чувствуя, как крест наливается нестерпимым жаром, и громко спросил:
— А я могу жениху от себя подарок дорогой сделать?
— Подарок? — развернулись к нему не ожидавшие такого вопроса гости, и Олег, воспользовавшись кратким замешательством, схватил жениха за руку, повернул ее ладонью вверх и спешно прихлопнул своей.
— В-в-ва-а-а-а-у-у-у! — сорвался на звериный вопль гость, рванул конечность к себе. В воздухе пахнуло паленым, на землю упали две серебряные монетки.
— Что же ты драгоценный металл так не уважаешь? — усмехнулся Середин и перекинул щит из-за спины в руку.
— А-а-а! — Распахнув пасть с длинными клыками, жених ринулся вперед, но Олег, готовый к такому раскладу, рванул саблю из ножен лезвием вверх.
Стремительный клинок, молнией блеснув в воздухе, срубил ему кисть чуть выше запястья и макушку черепа. Ведун отскочил, покосившись на землю, и с облегчением перевел дух: никакой крови вокруг обрубка не растекалось. Значит — нежить!
— У-у-у! — кинулись к Олегу сваты справа и слева.
Навстречу одному Середин выставил щит, другого располосовал сталью, тут же упал на колено, рубанул саблей под нижним краем щита, снося чьи-то ноги. Нежить — она нежить и есть, убить ее почти невозможно. Но вот на кусочки раскромсать — запросто. Пусть все эти ступни, голени, руки, головы продолжают шевелиться, ползать, пытаются укусить толкнуть или щипнуть — но лучше сотня маленьких огрызков, чем один большой дракон.
Середин придавил пяткой ползущую пятерню, хорошенько растер и тут же отскочил, подперев щит плечом и эфесом сабли. Удар одновременно прыгнувших сватов оказался силен — но опрокинуть ведуна им не удалось. Олег из-за края щита опять рубанул нежить, снося с плеч голову с бельмами вместо глаз, пнул ногой щелкающий зубами сапог и, отступив еще на шаг, глянул по сторонам. Деревенские созерцали происходящее, отвесив челюсти, словно зрители в кинотеатре, — ничего не предпринимая и не сдвигаясь с места.
— Волхва зовите!!! — заорал Середин во всю глотку. — Волхва! Один я…
Щит содрогнулся от тяжелого пинка, заставив ведуна отступить еще на шаг, сбоку выросла темная фигура. Олег выбросил вперед клинок, легко погрузившийся едва ли не по самую рукоять, — нежить резко повернулась вокруг своей оси и довольно загоготала. Застрявшая в теле свата сабля вырвалась из рук своего хозяина, не причинив твари видимого вреда.
— Ты победил? — хмыкнул ведун, отступая еще на шаг и запуская руку в петлю кистеня. — Доволен?
Нежить зарычала, бросаясь вперед. Олег рванул кистень, резко крутанул и впечатал его в совсем близкий лоб.
— У-а-а-у!!! — Серебро не просто размозжило кости черепа — голова нежити зашипела, задымилась, опрокинулась за спину, увлекая за собой всё тело.
И в этот миг щит содрогнулся, ударил Олега в грудь, и не ожидавший нападения ведун откинулся на спину. Злое утробное мычание, длинные клыки у самого лица — Середин и сам не понял, как ему удалось так глубоко втянуть голову в плечи, чтобы нежить не смогла вцепиться в лицо. В следующий миг ведун поддернул под деревянный диск ноги, каким-то шестым чувством осознав, что им грозит опасность. Щит затрещал, прижимая Олега к земле с такой силой, словно сверху на него наехал тяжелый танк, и…
Тяжесть внезапно исчезла. Олег мгновенно вскочил, увидел, как кувыркается прочь одетая в косоворотку бесформенная тварь, а за ней, держа наизготовку оглобли, поспешают трое мужиков. Повернулся, кинулся вслед за другой нежитью, убегающей на четвереньках с вывернутой на спину головой, впечатал кистень в середину хребта. Послышался треск, шипение, глаза монстра вспучились, он кувыркнулся — Олег в прыжке дотянулся до рукояти сабли, одновременно выбрасывая вперед щит и дробя его окантовкой ребра гадкому порождению колдовства, рухнул в пыль двора, давя какие-то мелкие шевелящиеся куски, катнулся через правый бок, снова вскочил, выставив щит и помахивая саблей.
Вроде пока спокойно — одно из странных порождений оглоблями гоняют по двору мужики, не давая ни убежать, ни кинуться на кого из людей, другое ползает на руках, волоча обрубки ног, третье — бьется, переломанное в пыли. Четвертое лежит, недвижимое, неподалеку от ворот. Притворяется, наверно — но оно и безопаснее. Угрозы от него нет, и ладно.
Олег перехватил клинок зубами, сунул свисающий с запястья кистень в карман, снова сжал в ладони рукоять сабли:
— А где еще одна?
— А-а-а!!! — С навеса крыльца на него рухнула и близко не похожая на человека тварь — с вытянутой, похожей на крокодилью, мордой, под которой болтались на тонких ниточках человеческие глаза, с длинными шипами вместо кистей рук и перепончатыми ногами.
Ведун успел рубануть навстречу саблей, отсекая левое плечо, прикрыться щитом. В тот же миг древесина сухо треснула, толстый белый шип, пробив доску, впился Олегу чуть ниже ключицы. Настала очередь ему взвыть от страшной боли. Однако самообладания он не потерял и дернул щит вверх, заставляя тварь поднять верхнюю конечность — назвать это рукой язык не поворачивался, — и боковым ударом поперек брюха рассек тушку на две части. Ноги нежити отбежали на несколько шагов, потеряли равновесие и упали, продолжая молотить землю кончиками ступней, верхнюю половину Середин бросил сам — уж больно тяжелой оказалась. Она плюхнулась на спину и затрясла единственной конечностью, пытаясь стряхнуть щит.
— Не давайте им сближаться! — указал Середин на копошащиеся тут и там обрубки. — Срастись могут.
Некоторые из отрубленных ног, рук, кусков тел обзавелись когтями, глазами и пастями — но всё равно оставались слишком уродливыми и неуклюжими, чтобы причинить людям вред. Деревенские мужики на удивление хладнокровно пинали их сапогами, давили, растирали в пыль, в то время как бабы, непрерывно визжа, отсиживались, забравшись с ногами на лавки, перила крыльца, кадки с водой, а две девки ухитрились даже вскарабкаться на верх загородки, за которой хрипели серединские кони.
— За волхвом побежал кто-нибудь или нет? — поинтересовался Олег, вытирая пот со лба.
— Так, значит, это не сваты? — запоздало спросил у него за спиной Севар.
Ведун повернулся к нему — но почему-то не смог остановиться, крутанулся вокруг оси раз, другой, третий и понял, что закружился…

Плечо засвербило, побежали холодные мурашки — Середин невольно дернулся, открыл глаза и увидел над собой спокойное лицо Радши.
— Это ты, волхв? Наконец-то! Тут такой… — Олег вдруг сообразил, что вокруг не так светло, как на улице, и пахнет здесь дымом и мятой, и вообще… В общем, он лежал в бане. Но тем не менее, по инерции ведун закончил: — Одному всего, пожалуй, и не прибрать.
— Я уж прибрал, — кивнул старик.
— Ты ведь два дня лежнем лежал, боярин! — высунулась из-за его плеча Даромила. — Я уж спужалась совсем. От батюшки тебе поклон с благодарностью. Ты как нежить побил, малец из Засосенья приплыл. У сватов, как отчалили, весло сломалось, они и не поплыли. Плохая примета. Его заместо себя на другой долбленке послали. Видать, заманить кто из колдунов батюшку и сестру мою хотел. Кабы не ты…
— Умолкни, балаболка, — перебил ее, не поворачивая головы, Радша. — Да и вообше, ступай отсюда. Гостю нашему твои прелести ныне недосуг, силы беречь надобно.
Девушка замолчала, чего-то недовольно буркнула себе под нос, фыркнула носом, но ушла.
— Зачем ты ее так, Радша? — укорил волхва Олег. — Ты ведь уйдешь, а мне одному тут хоть вой со скуки.
— Нешто она долго в стороне усидит, как я уйду? — хмыкнул тот в бороду. — А то, что молвить хочу, ей слышать не след.
— Это чего же?
— Прощенья у тебя попросить хочу, ведун Олег. Как увидел тебя, за хвастуна никчемного принял. Ан вишь, как обернулось… Я нежити и не заметил, а ты ловцов смертных наших остановил.
— Скажешь тоже, — поморщился Середин. — Я тут как хроник, только лечиться успеваю. То от лихоманки, то от раны. Не везет что-то в последнее время.
— Да, — провел волхв рукой над волосами Олега, — ныне не твое время. А хочешь — оставайся, лучших дней дождись? К себе в дом пущу, ничем не обижу.
— Я бы и остался, — задумчиво ответил ведун, — да боюсь, кое у кого слишком много надежд на мой счет зародится. К чему лишний раз девку потом обижать?
— Тоже верно, — согласился волхв. — Ну, так вода, мыслю, дня через три спадать начнет, а рана уж завтра к вечеру затянется. Мазью я тебя от мертвого яда целил. В кожу он, вестимо, впитался, но еще пять ден мыться тебе нельзя, запомни. Зато стойкость к отраве сей до конца дней обретешь.
— Ничего себе! — изумился Середин. — Это что же, у вас нежить трупными ядами клыки мажет!? Кто ее такому научил?
— Я тебе намедни сказывал, ведун. У нас на реке духи с нежитью особую силу и злобу имеют, — напомнил Радша. — Потому как река Смородина рядом. От нее и силу свою зло черпает.
— Это какая? — забыв про рану, сел на полке Олег. — Та самая?
— Она, — согласно кивнул волхв.
— Та самая, что Явь от Нави отделяет?
— Да.
— Через которую Калинов мост перекинут?
— Да, ведун, она самая, — в третий раз подтвердил Радша. — От нее-то, от силы Мариной, от нави близкой нежить свою силу злобную и черпает.
— Но этого не может быть! — замотал головой Середин. — Огненная река смоляная Смородина, через которую Калинов мост узкий, каменный перекинут, без ограды, без перил… Она… Она ведь… — Он вскинул руки к небу: — Она ведь там! Там, куда жаворонки души людские уносят, где бескрайнее царство прекрасной Мары раскинуто.
— То мне неведомо, ведун, — поджал губы старик. — Нет у меня той власти, что у великого Вельмеся, волхва князя Черного, имелась. Может статься, он реку Смородину с небес на землю опустил. Может, земли близкие ввысь вскинул. Однако же появилась по велению князя река Смородина в здешних местах. Оттого меж нами и Рязанью селений почитай что и нет. Там она где-то. Путь к ней заговорен словами тайными, заклятиями страшными. Охраняют ее твари жуткие, огнедышащие, безжалостные. Кого заговоры не остановят, того звери сии пожрут. Кто со зверями справится, тому в смоле речной гореть. Кого смола не спалит — того мост острый, что сталь булатная, пополам разрежет…
— Я помню, каков он, Калинов мост, — откинулся обратно на шкуру Олег. — Вот только зачем волхву великому страшное место сие на землю русскую помещать?
— А разве не слышал ты сей молвы, ведун? — удивился Радша. — Про князя Черного, злых хазар и мудрого волхва, великого Вельмеся?
— Расскажи, — попросил Олег, — сделай милость.
— Давно это было, ведун, — словно вспоминая, возвел глаза к потолку старик. — Сказывают, не было на здешних землях достойного князя, и оттого считали их своими дикие злобные хазары. А для доказательства власти своей, что ни год, объезжал кто-то из воевод хазарского кагана земли здешние да собирал с кого дань, с кого подарки, с кого откуп, а кого и просто грабил не жалеючи. Детей, девок красных в полон гнал, а мужей, что к совести взывать пытались, и вовсе ако скот резал. И так привыкли хазары на землях русских бесчинствовать, что выезжали сюда, как на легкую охоту. Не токмо с ратью, а и с гаремами своими, беками придворными, татрами дорогими, посудой дорогой. Украшенные все, богатые, да еще и с казной на случай прихотей каких, коли с русских данников собрать много не случится. А в те времена пришел в южные края отважный князь Черный — порядок на Руси навести. Было это чуть не полтораста лет тому назад, а может, и более. Пришел, город новый основал, столицу свою, кою так и нарек: Чернигов. А опосля с дружиной своей отправился земли окрестные рядить. Аккурат по тому времени направил свои стопы в пределы наши каган-бек именем Манасия. С ратями, с придворными своими, танцовщицами, рабами многими и ценностями великими. Грабил он селения окрестные, а сам роскошью своей наслаждался, сластями и винами, да новыми невольницами. Немало из-за него слез пролили люди русские, жены с матерями, немало он душегубством своим даней и откупов набрал. Да токмо не привел ему Сварог-батюшка назад к кагану вернуться, встретил он на узкой дороженьке дружину князя Черного. А как у нас испокон веку с татями положено поступать, ведун? Вот и взялись князь да богатыри его за мечи вострые, и принялись крушить душегубов хазарских за ради дела отчего, покоя землицы родимой. Четыре дня, сказывали, рубили они погань хазарскую, да еще три ноченьки. Истомилися, все мечи иступили, но покончили и с каган-беком Манасием, и со всеми его ратями до последнего скотника. Увидел князь Черный добычу богатую, богаче которой и не бывало еще, услышал слова благодарственные от невольников, что свет свободы увидели, за долю свою успокоились. Но не возрадовался князь, а опечалился. Помыслил о том, сколько еще слабых и обездоленных в неволе хазарской томится, сколько матерей по детям своим слезы льют. И порешил он идти на хазар, в самое их логовище и резать нещадно, пока не останется поганого злобного племени, ни одно жалкое семя. А добычу свою великую, несчитанную, дабы с собою не везти, повелел волхву своему, Вельмесю, заговорить страшным словом чародейским, запереть засовами колдовскими, отгородить заклятьями неодолимыми. Так и появилась в здешних землях река Смородина. Вельмесь ее сюда привел, дабы добычу княжескую от рук жадных отгородить. Вот она, память и беда наша, ведун. Добыча княжеская, сокровище хазарское. И название селения нашего — Чернава — от того идет, что сокровища князя Черного поблизости схоронены.
— А дальше? — облизнул пересохшие губы Середин. — Дальше что было?
— Ничего не было, ведун, — тяжко вздохнул Радша. — Не вернулся князь за добычей, сгинул в сечах на земле хазарской. Так и осталась она, заговоренная, без хозяина. А каган хазарский порешил, сказывают, с местью к нам прийти. Раз пришел — да побил его князь Олег Новгородский. Два пришел — побил его князь Игорь Рюрикович. Три пришел — побил его Святослав Игоревич. Да так крепко побил, что Владимиру Святославовичу, князю киевскому, и вовсе в Хазарию идти пришлось, дабы ворога найти. Так и не стало боле хазарского разора на Руси, как князь Черный и пожелал.
— Пару лет назад у Мурома я с ратью хазарской повстречался. Не один, естественно, с дружиной тамошней. Потоптали, само собой, поганых. Однако же была рать — тысячи три, наверное.
— Разве же то рать для Хазарии старой? — усмехнулся волхв. — То охрана была у крепостиц порубежных, то рать с купцами по степи такая ходила. Разве рать это? Во времена каган-бека Манасия токмо при гареме его, молва донесла, больше стражи имелось. А вся рать, когда в путь уходила, так головной дозор уж на ночлег вставал, а последние скотники еще из старого лагеря выйти не успевали. А ты, ведун, никак в Муроме бывал?
— Занесло пару лет назад.
— Правду ли сказывают, князь тамошний веру византийскую принял, богу распятому поклоняется?
— Есть такое дело, — признал Середин.
— Стало быть, и вовсе скоро край нам придет… — чуть не простонал Радша. — Он ведь, сказывали, повелел святилище отчее снести?
— Не слышал, врать не стану.
— Путник о том ныне сказывал, по зимнику в Киев шел. Дескать, по весне князь богов в реку повелел кинуть, дабы плыли к тем, кому надобны. Не поверил я тогда, но коли и ты о том же молвишь.
— Я такого не слышал! — повторил Олег.
— Коли князь от богов отчих отрекся, то мог и такое повелеть…
— До Мурома отсюда… — попытался прикинуть Середин, но не смог определить даже примерно. — В общем, далековато. Княжеская блажь не дойдет.
— Как же не дойдет, коли волхв Вельмесь из муромского святилища будет, и волей богов муромских сокровища княжеские запирал! Не было тогда окрест иных святилищ. И градов иных — тоже. Коли боги рухнут, коли покинут землю русскую, то и заклятия Вельмесовы пасть могут! Ринется тогда нежить, в нави за рекой огненной запертая, на наши веси, вовсе с нею сладу не станет.
— Зачем сразу о плохом думать? Может, наоборот: сгинет река с мостом Калиновым на седьмое небо. Глядишь, и вздохнете спокойно, и нечисть всякая утихомирится.
— Ох, ведун, не пугай, — покачал головой Радша. — Коли рухнут запоры чародейские, то ведь и путь к сокровищам княжеским откроется, устремятся к ним охотники со всех сторон. Кто делить, кто захватывать, кто отнимать. Добыча князя Черного велика зело. За нее, опасаюсь, немалые рати тут всё окрест кровью зальют, порубят, посекут. Не минует и нас беда сия. От войны за воротами не запрешься. Разорят нашу Чернаву, ох, разорят. И ведь весна ужо пришла ныне. Надобно дозорных к реке поставить. А ну, сюда идолы поплывут? Нужны они мне, ох, как нужны!
— Мне кажется, ваша деревня заметно ниже по течению стоит, — тихо отметил ведун. — И немного на другой реке…
— По воле богов и реки вспять текут, и русла вмиг перекраиваются! — резко поднялся волхв. — Не тебе судить об их чаяньях. Ты спи, тебе нужны силы…
Радша решительно ткнул указательным пальцем Середину чуть не в переносицу, и тот ощутил, как послушно закрылись глаза, из-за внезапной слабости упала на шкуру голова, а всему телу сделалось тепло и приятно.

Рязань

Место для стольного города, сердца Рязанского княжества, выбрали сами боги, отрезав двумя оврагами от высокого берега Оки высокий ломоть земли шириной в полкилометра, а в длину и вовсе без размера. Всё, что оставалось сделать людям — так это возвести над обрывистыми склонами рубленые стены да прорыть между оврагами ров, окончательно превратив свой город в неприступный остров, соединенный с большой землей тремя мостами и четырьмя воротами. Четвертые ворота выходили на реку, к многочисленным причалам.
Только увидев город воочию, можно было понять, как решалось здешнее княжество спорить величием с самим Киевом. Размерами Рязань Киеву, а уж тем более Новгороду, уступала — хотя ненамного. Стен каменных не имела, зато предполье — обширные посады, застроенные сараями, мастерскими и немудреными, часто без печных труб, избенками, распаханные под огороды или цветущие садами, — было не только обнесено добротным тыном, но и прикрыто с внешней стороны высокими башнями, на которых дежурили настоящие дружинники, в кольчугах и шлемах, а не обычные ополченцы по очереди в круг. Если Киев, что стоит на впадающем в Черное море Днепре, больше ориентировался в торговле на Византию и Европу, куда тяжело груженные ладьи везли хлеб, мечи, колокола, льняные ткани, пеньку, сало, получая взамен стеклянный бисер, вино, изящную посуду, вырезанную из цветных каменьев, и опять же льняные ткани — но уже выделанные египетскими мастерами, способными превратить грубые волокна в легчайшие платки, то Ока несла свои воды к Волге, еще именуемой Итилем, и дальше — к полусказочной Персии, откуда на Русь везли ковры, шелк, хлопок, пряности, самоцветы, медные узкогорлые кувшины. На востоке хватало своих мастеров, поэтому мечами они не очень интересовались и даже сами привозили диковинные сабли и мечи, гнущиеся, точно ивовый прут. Зато, как ни странно, на жарком юге высоко ценились меха. Еще там с радостью покупали говяжий жир, пеньку, воск, жемчуг. Именно в Рязани, откуда торговые суда плыли через бескрайние поволжские степи, ведун и рассчитывал если не с выгодой, то хотя бы быстро продать свою добычу. Здешние купцы всё ж таки знали, что такое юрта и кому ее продавать.
— Я уж думал, опять заблудился, — натянул вожжи ведун перед гостеприимно распахнутыми воротами, в которые и поворачивала утоптанная грунтовка. — Надеюсь, это Рязань, а не Царьград? А то больно долго еду.
— Ништо, мимо нас не промахнешься, — рассмеялся шутке дружинник, по подбородку которого шел широкий розовый шрам, разрывающий бороду на два неравных клочка. Дорога была пустынна, поэтому подгонять путника воин не стал. — Коли на торг собрался, мил человек, то припозднился ты ныне. Вечереет, закроется он вскорости.
— На торг-то на торг, — признался ведун, — да только товар у меня большой и тяжелый. Опасаюсь, за один раз не продать. А коли в город да обратно кататься, да каждый раз тамгу на воротах платить — так и не окупится товар, как мыслишь?
— Это верно, — признал стражник. — Перед городом за каждую повозку с тебя по деньге спросят. Это токмо пеших путников князь дозволил без мыта пропускать.
— Спасибо на добром слове, — кивнул Середин. — Тогда я, пожалуй, повозки где-нибудь оставлю да сперва так схожу, поинтересуюсь, кому мое добро приглянется. Тут постоялый двор есть хороший?
— Божибор Клыкастый добрый двор держит. Большой, и хозяйка ладно стряпает. Скажешь, я послал, он тебе и светелку почище отведет, и скидку сделает. Ветенегом меня кличут, он знает. Прямо езжай, пока крону яблони не увидишь, что над дорогой свисает. Скривилась она за год отчего-то, того и гляди свалится. За яблоней зараз поворачивай, да смело вперед поезжай. Как в тын упрешься, по правую руку и двор будет.
— Спасибо за совет, Ветенег. Так и сделаю, — тряхнул вожжами Олег. — По-ошла, хорошая моя, сегодня под крышей спать будешь. Коли Макошь смилуется, завтра под седлом дальше поскачешь. Отмучились!
За время дороги от Чернавы до стольного города ведун успел проклясть всё на свете и заречься от летних поездок по лесным трактам. Мало того, что три сотни верст, каковые верхом он одолевал дня за три, на телегах пришлось вымучивать десять суток, мало того, что за всё время он ни одной деревни не встретил, ни разу в баньке не попарился, пивка не попил, на печи не погрелся, так ведь еще раз двадцать всякие протоки вброд переходить пришлось по пояс в воде ледяной! Не-ет, путешествовать по Руси можно только в ладье, и никак иначе. Разве только в седле.
Единственное, что получилось у него но уму — так это с Даромилой проститься. Похвалил ее, поклялся, что краше девок не встречал и что сердце вот-вот порвется, — да вот только при ремесле его, дескать, жен не берут. В любой миг за Калинов мост можно уйти, к Маре в вечное царствие. Вот, и в Чернаве чуть не сгинул от клыка нежити нежданной. Даромила всплакнула, но сцен устраивать не стала, только платочком помахала вслед.
— Ладно, коли Среча поиграть захочет, то, может, еще и свидимся, — тряхнул головой Олег, отгоняя грустные воспоминания, и натянул вожжи: — Тпру, красавица моя единственная! Кажись, приехали.
Середин спрыгнул с облучка, вошел в приоткрытые ворота, повел носом, уловив соблазнительный запах жаркого. Под навесом слева, подпирая друг друга лоснящимися боками, фыркали лошади, справа возмущенно хрюкал кабанчик, коего волокли за задние ноги на заклание.
«Кого-то скоро свеженькой свининкой побалуют», — мысленно отметил Олег, поднимаясь на крыльцо и толкая дверь.
В горнице плавали клубы пара, словно ведун попал не в трапезную, а в баню, рубашка моментально стала влажной. Краем глаза Середин отметил, что большинство здешних постояльцев — крепкие мужики, частью в рубахах или косоворотках, но многие и в поддоспешниках. Ну, а уж широкие пояса с мечами имеются просто у каждого. Не иначе, князь рязанский дружину для дела какого скликает… Хотя, коли это люди ратные, званые, то почему на постоялом дворе, в посадах сидят, а не в детинце, на дворе княжеском? Странно.
Из подпола поднялся, тяжело дыша, упитанный, если не сказать крепче, хозяин. Из приоткрытого рта его выглядывали несколько торчащих во все стороны неправильно выросших зубов, создавая впечатление клыкастой крокодильей пасти — трудно не догадаться, откуда у владельца корчмы такое прозвище.
— День добрый, хозяин. — Олег подошел к обширному столу в углу горницы, на который Божибор выставлял толстостенные кувшины с одной, но прочной ручкой. — Не приютишь путника?
— Коли платить есть чем, садись, покормлю, — предложил через плечо Клыкастый. — А коли ночлега ищешь, то у меня на дворе все углы распроданы. Нету места боле, хоть за спасибо, хоть за золото. Нету мест.
— Как это нет? — За годы скитаний по Руси такое ведун слышал впервые. — Мне светелку на одного, да коней к яслям поставить.
— Какая светелка! — нехорошо засмеялся Божибор. — У меня аж на сеновале, и то все углы раскупили. Токмо пиво носить успевай.
— На сеновале? — Олег повернулся к забитой людьми горнице, обвел ее взглядом. Похоже, хозяин сказывал чистую правду. Этакую толпу на ночлег уложить — места изрядно понадобится. А ведь в трапезной наверняка не все собрались — день на дворе. — Ты тут что, рать в поход собираешь? Хазарию воевать намерен, али к булгарам пойдешь?
— Не княжеские люди… — чуть понизил голос хозяин. — И не к князю, и супротив него ништо не молвят. Токмо пиво переводят, да дожидают чегой-то. Вроде приплыть кто по реке должон.
— Ну, что хмельного меда не жалеют, тебе ведь только с руки, — усмехнулся Середин. — А что места нет… Ну, тогда сказывай, где еще у вас постоялые дворы имеются?
— Э-эх, мил человек, — развернулся и присел на край стола Божибор. — Дворов-то в Рязани много, да токмо нонеча полны все отчего-то. Разве в самом городе светелку да ясли свободные выискать можно. Да токмо дорого там. За въезд в стены плати, за подход с уважением тоже лишка спрашивают. Али по домам к хозяевам можно спроситься.
— Ну, коли дворы битком забиты, то и у хозяев, вестимо, лишнего угла не найдется, спрашивалыцики и до меня нашлись… — задумчиво почесал нос ведун. — Чего это у вас нынче творится, Божибор? Ужель не ведаешь? Откуда толпа нежданная набежала?
— Ну, положим, толпа не так уж и велика, — решил поспорить хозяин. — Мы ведь и так по весне с пустыми горницами не стоим. Кто приплывает, кто отчаливает… Ну, три-четыре светелки обычно гостей дожидаются. Ныне на эти светелки два десятка мужиков набежало. Дворов постоялых в Рязани полста, може чуть боле. Коли на всех избыток раскидать, так всего десять сотен лишних гостей получится. У князя дружина в сорок раз боле будет, не считая бояр окрестных.
— Если на дворах у кого еще люди остановились… — попытался прикинуть Середин. — Пожалуй, и вправду тысячи полторы, самое большее, приезжих добавилось. Для Рязани, понятное дело, погоды не сделают. А вот коли путнику на пару ночей кров нужен…
— Ты мне не намекивай, мил человек, — резко оторвался от стола хозяин. — Хоть убей, а нет у меня ни угла свободного!
— Тогда совет хороший дай! У кого еще совета в Рязани спрашивать, как не у местного?
— Не ведаю, — мотнул головой Божибор.
— А ты подумай. Может, чего в голову и придет?
— Не ведаю, — опять повторил Клыкастый. — Разве токмо…
— Ну? — приободрил запнувшегося хозяина Середин.
— Разве Весяка Баюн… У него завсегда пусто. Кто не ведает, ночует, да только сбегает зараз, порой и средь ночи бежит. Сказывают, баечник у него завелся хитрый. Раз пять извести его Весяка пытался, волхвов звал, ведьм муромских привозил: не уходит баечник. От чародеев прячется, а гостей каженную ночь изводит. Серебра Весяка мало просит, от и соблазняются гости. Зачастую и знают про баечника-то, ан всё едино ночуют. Пробуют. Мыслят — обойдется. Плата-то малая, от и жадятся.
— Так бы сразу и говорил, — рассмеялся ведун. — Я тоже до серебра своего жадный. Давай, признавайся, где баечник ваш обитает?
Двор Весяки стоял в самом углу посада, прижимаясь к тыну на стыке Оки и Городенского оврага. Выглядел он вполне опрятно, и не скажешь, что нечистью заражен. Крест, впрочем, и на сараи, и на хлев, и на сам дом отреагировал вполне спокойно, не нагревшись ни на градус, и уколол запястье, только когда мимо Олега пробежал с полным ведром помоев мальчишка в меховой безрукавке на голое тело. Ведун проводил пацаненка взглядом, но делать пока ничего не стал, а вошел в дом.
Внутри тоже было опрятно: чистый пол, выскобленные стены, ветки можжевельника под притолокой и над окнами с распахнутыми ставнями. Два длинных стола тянулись вдоль горницы от окна в одной стене и до завешенного пологом прохода в другой. Светелки, как обычно, находились на втором этаже, куда вела лестница прямо от входной двери. Посетителей здесь тоже хватало — хотя и не так много, как у Божибора. Впрочем, конечно, зайти перекусить — это не ночь рядом с нежитью провести. Особенно, коли у хозяина и вправду цены ниже, нежели у соседей.
— Ау, кто тут за главного?! — прямо от дверей позвал Олег. — Верно ли сказывают, что тут на пару дней крышу и постель получить можно?
Мужики, что хлебали ложками щи или обгладывали куриные косточки, дружно повернули к нему головы, и на некоторых лицах появились глумливые усмешки. Однако предупреждать гостя о возможной опасности никто не стал — почти сразу все обратились к прерванной трапезе.
— Коли задаток дашь, так и можно, — тихо ответил из-за спины щуплый мужичок с куцей рыжей бородкой, придерживающий в руках корзинку с куриными яйцами. — Деньгу за светелку с лежаком и простыней чистой, деньгу за еду и овес для лошадей. Твои телеги?
— Мои… — Середин мысленно прикинул, что за постой в городе с переполненными дворами хозяин мог загнуть больше раза в четыре, и полез в карман. — Ты мне свининки кусок хорошей запеки, и щей или борща горячего налей. А то обрыдла каша за дорогу. И яичницу сделай. Ну, и медку хмельного отлей, само собой.
— И борщ найдется, и кабана как раз подворник разделывает. Токмо чего две монеты даешь? За два ночлега четыре выходит.
— Ты же задаток просил, хозяин. Как съезжать стану, так и рассчитаемся.
— А ну, как ты середь ночи сбежишь? — скривился мужичок. — А простыню перемени, светелку подмети, прибери… За светелку еще монету кинь, с остальным опосля разберемся.
— Как скажешь. — Сделав вид, что не замечает смешки мужиков, Олег полез в карман косухи. — Только и ты сначала комнату покажи. Может, в ней и жить-то нельзя приличному человеку.
— Обижаешь, гость дорогой… — поставил корзинку на стол Весяка. — Пойдем.
На втором этаже хозяин распахнул первую же дверь, пропустил Олега вперед. Следовало признать, что выглядела комната так же опрятно, как и трапезная внизу: выскобленная до белизны, с небольшим прибитым к стене у окна столиком и двумя табуретами под ним, с массивным сундуком напротив высокого топчана. Олег попробовал мягкость тюфяка на лежаке, распахнул затянутые промасленной тряпицей створки окна — оно, оказывается, выходило на реку, — стукнул кулаком по столу, поднял крышку сундука.
— Коли купцы надолго приезжают, рухлядь свою складывают, — пояснил мужичок. — Ну, а коли что ценное есть, то и запереть можно. Токмо я замка не даю, дабы не заподозрили в чем. Своим запирают. А отхожее место в самом конце по проходу. Не рядом, вестимо, зато и запаха нет.
— Пошли кого-нибудь сумки принести с повозок, — отдал обещанную монету Середин. — Нечего им в сырости там валяться. И коней, само собой, пусть распрягут, овса им насыплют. Замаялись они у меня.
— Снедать вниз пойдешь, али сюда велеть принести? — сжал Весяка кулак с серебром.
— Сюда, — кивнул ведун. — Поем, да сразу и завалюсь. Давненько я в постели не спал.
Тем не менее, до топчана он добрался только за полночь. Уж очень приятно оказалось сидеть перед распахнутым окном с кувшином меда в руке, вдыхать влажный свежий воздух, смотреть сперва на плавно текущие воды, по которым время от времени бесшумно скользили лодки рыбаков или степенно проползали пузатые ладьи, а потом — на желтую полоску отраженного от луны света, что дробилась и плясала на волнах, на сам огромный диск с пятнами морей, складывающимися в уродливую подслеповатую рожу, на застывшие в бархатной черноте яркие блестки звезд, среди которых то и дело мелькали искорки падающих метеоритов. Эх, до чего прекрасна летняя ночь, когда тепло еще не успело накопиться на грешной земле, а потому над ней не вьются тучи комаров и стаи вездесущих зеленых мух.
Олег очнулся от созерцания только услышав возле дверей тоскливый протяжный стон и тихое поскрябывание, словно когтями по двери. Потом створка несколько раз дернулась, звук царапанья стал подниматься на уровень потолка.
— Кому не спится в ночь глухую? — зевнув, поинтересовался Середин, и в ответ тут же послышалось злобное хихиканье, звяканье ножей.
Ведун тяжело вздохнул, допил остатки меда и потянулся к брошенному на стол ремню — там, в поясной сумке, лежали рассортированные по березовым туескам и тряпочным сверткам его снадобья и порошки. Баечник, как известно, при всей своей злобности, вреда человеку причинить не может, только пугает. Но кому понравится, когда всю ночь то дергают за одеяло, то царапают по телу мягкими коготками, то вдруг подбрасывают на подушку ядовитую змею или щелкают над головой крокодильей пастью? И поди разбери спросонок — что настоящее, а что нет?
Отсыпав защитную черту, Олег разделся донага — как давно он просто не раздевался! Откинул край хозяйского одеяла — ватное, толстое. Аккуратно пробрался под него, чувствуя всем телом прикосновение чистой прохладной ткани.
От двери послышалось зловещее шипение, снизу в темную щель влезла длинная пятнистая гадюка, подняла голову, кратко выстрелив раздвоенным язычком, быстро извиваясь ринулась к постели и… Ударилась в черту из заговоренной соли с перцем и полынью. Съежилась, забавно чихнула — прямо как настоящая, и пропала. Вместо нее возле черты оказался невысокий, по колено человеку, одетый в рогожку старичок с седой бородкой, короткими ручками и неестественно вывернутой правой ногой. Глядя в сторону лежака, баечник по-собачьи взвыл — но получилось это у него как-то неуверенно, без азарта. Середин в ответ молча показал фигу, с головой накрылся одеялом и отвернулся к стене.

* * *

Улегшись поздно, ведун и проспал, естественно, чуть не до полудня. И лишь когда прямые солнечные лучи коснулись его лица, резко уселся на постели, тряхнул головой:
— От, электрическая сила! Этак опять торг закроется, пока я до него доберусь… — Олег начал было одеваться, но, натянув рубаху, принюхался и недовольно сморщился: — Провонял я за эти дни, как пес бездомный.
Рубаху он всё-таки надел, опоясался, вышел к лестнице и быстро простучал пятками по ступенькам:
— Эй, хозяин! Баню вечером стопи! И щей вчерашних вели налить. После меда твоего кисленького хочется. Чего застыл? Бани, что ли, нет?
— Й-йесь… ть… — промямлил Весяка, застыв у входа на кухню с полотенцем в руках. — Есть… Вчерась топили…
— Вода там теплая осталась? Я тогда сбегаю, ополоснусь. А ты мои порты и рубахи постирать забери, я чистое надену. И скажи, три яйца мне пусть сварят. Соскучился я по этому угощению. Ты меня слышишь, хозяин?
До Олега запоздало стало доходить, отчего Весяка и немногочисленные посетители его трапезной смотрят на постояльца, как на вышедшую из болота нежить. Ведун усмехнулся, подошел ближе и предложил:
— Хочешь, баечника твоего изведу?
— Не сможешь… — облизнув губы, пробормотал хозяин. — Многие брались, да не нашли.
— Как хочешь. Лично мне… — Середин презрительно цыкнул зубом. — Лично мне — без разницы.
Времени париться у ведуна, естественно, не было, но даже после простого обливания теплой водой и растирания тела с щелоком он почувствовал себя уже совсем другим человеком — свежим, отдохнувшим. В таком виде не стыдно и на людях показаться. Для полного шика вместо косухи он надел налатник, сунул кистень в рукав, прихватив ремешком чуть ниже локтя, чтобы не вывалился, пучком сена отер от пыли сапоги.
— Ну, теперь все девки мои, — выбросив сено, решил Олег. — Жалко, зеркала нет…
Для полного выпендрежа не хватало еще оседлать гнедую — но платить за пустое бахвальство вполне реальное серебро Середин не собирался, а потому отправился в город пешком, перейдя мост со стороны Городенского оврага.
Как и обещал Божибор, стража из четырех дружинников на одинокого путника внимания не обратила. Тем более что им в лапы попался обоз из пяти возков с солидными капустными кочанами. Хозяин клялся, что везет их князю в детинец, но даже неопытный в местных хозяйственных вопросах Олег засомневался, что ключник здешнего правителя станет закупать капусту в таких количествах у кого-то чужого. Нешто своих припасов нет? Коли и взял чего по случаю — то наверняка немного, некий недостаток восполнить, заминку с подвозом али еще почему. А крестьянин надеется под эту марку и свой товар беспошлинно провезти.
Дожидаться, чем всё кончится, ведун не стал — прошел по широкой, метров пяти, улице, мощенной дубовыми плашками, до площади, с края которой возвышался идол Велеса, поклонился скотьему богу и повернул налево, к реке: оттуда доносился неясный шум. А чему еще шуметь в городе, как не базару? Ошибся Середин совсем немного. За чередой мрачных двухэтажных домов с узкими окнами перед ним вместо торговой площади вдруг открылась разноцветная улица из плотно стоящих бок о бок лавок, на распахнутых ставнях которых висели отрезы тканей и грозди уздечек, яркие ковры и расписные щиты. Босые зазывальщики бегали туда сюда, хватая за рукава, толкая, перекрикивая друг друга, убеждая отпробовать копченой рыбы или горячих пирогов, пощупать сукно или железо, оценить кувшины или соль. Местами над лавками были видны вторые этажи — судя по заставленным слюдой окнам, не с кладовыми, а с жилыми комнатами. Кое-где от лавок к лавкам тянулись парусиновые навесы, суля покупателям защиту то ли от солнца, то ли от дождя. А может, от всего сразу — только заходи да кошель свой скорей развязывай!
Пройдя мимо лотков с вяленым мясом и колбасами, потом мимо прилавков с кожаными поддоспешниками и сапогами, Олег свернул к смуглому торговцу коврами, отпихнул мальчишку, предлагавшего выпить сбитеня с дороги, пригладил ворс узкой красно-зеленой дорожки:
— Издалека, вижу, привезена. Персидская работа?
— Мамаркандская! — прошамкал толстяк в стеганом, крытом атласом халате. — Тепе в хогомы, бояин, али князю похлониться мышышь?
— Я думаю, кому бы мне юрту большую предложить?
— Я потаю, — отмахнулся беззубый купец, — не похупаю.
— Много не спрошу… — пообещал Середин. Однако торговец презрительно отвернулся, и ведун двинулся дальше. Кому могут понадобиться степные юрты? Портному — вряд ли. Жестянщику — тоже. В следующей лавке торговали атласом, шелками, парчой, жемчужными и бисерными поволосниками.
— Богатый товар, я смотрю, — оперся на прилавок Олег. — Видать, и купец знатный.
— Не хвали, цены не собьешь, — усмехнулся безусый парень лет восемнадцати. — За лесть серебром не плачу. На что глаз упал?
— Ткани, я смотрю, больше восточные. Значит, и в товарах восточных ты разбираться должен. Юрту я хочу продать. Большую, половецкую. Немного за нее спрошу. Возьмешь?
— Этот товар не здесь, его у Каспия покупают, коли надобен, — скривился юный купец. — Да токмо кто его брать-то станет? Окромя степняков, никому юрты не надобны. А они и себе сами сделают, и соседям, коли понадобится, продадут.
— Так, может, и сдадите товар у Каспия по малой цене?
— С Руси степнякам юрты возить? — засмеялся торговец. — Нешто иного товара нет? Места она займет много, а прибытка никакого. Нет, мил человек, не возьму. Ни в подарок, ни за серебро, ни ради доброго слова. Коли хочешь, у ратных людей у кого спроси, может, они разжиться захотят. Тут князь приезжий намедни парусину цветную хотел взять, да не нашел, чтобы понравилась. А на что цветная парусина, окромя как на шатер, нужна? Спроси — глядишь, и юрту у тебя купит. Она, вестимо, потеплее полотняного дома станет. И костер развести можно, и с собой забрать. Что летом, что в зиму вдали от дома отдохнуть. Коли возьмет, меня не забудь. За совет — монета.
— Как найти князя-то твоего?
Парень замолчал, глядя куда-то вверх, и Середин покачал головой:
— Пивом напою от пуза, коли юрту продать получится. Ну, где этот князь бродит?
— Он с дворней своей постоялый двор снял, что второй от Речных ворот. Вымпел его там развевается с птицей золотой. Рюриком его кличут. Так смотри, про обещание свое не забудь!
— Не забуду, — кивнул ведун и двинулся по базарным рядам дальше.
Миновав несколько торговцев, остановился у прилавка кузнеца, окинул взглядом стремена, шпоры с длинными шипами, трехгранные кинжалы. Взял меч, примерил к руке, проверил кончиком пальца острие булата и положил обратно.
— Что, тяжеловат? — поинтересовался курчавый мастер, что сидел на чурбаке в глубине лавки и медленно, с детской осторожностью, правил клинок длинного косаря. — У меня и полегче есть, и подешевле. Каленые, трехслойные. Не булат, сам понимаешь, но панцирь обычный прорубит. Булатная броня всё едино редко в сече встречается. Дык его не в панцирь, а в мясо разить надобно. Пару раз порежешь, опосля сам свалится.
— Ты ведь воинскую справу продаешь? — согласно кивнув, завел свою тему ведун. — Может, юрту половецкую кому продашь? Я тебе задешево отдам, в хорошем прибытке останешься…
— То, может, и правда, мил человек. Дешево купил, дорого продал. Руки белы, а в золоте ходить станешь. Дык ведь за день ее не продашь. И за неделю не продашь. А коли не повезет, то и за месяц не расторгуешься. Товар редкий, дорогой. Куда я его дену?
— Тут куда-нибудь положишь…
— Ага… А свой товар где всё это время держать стану? Она у тебя какого размера, мил человек?
— Ну, — пожал плечами Середин. — На двух телегах помещается.
— От то-то и оно. Половину места займет. Ни повернуться, ни свой товар спрятать. А когда покупатель найдется — сама Макошь не угадает. Сам-то как торгуешь, много у тебя на нее охотников?
— Ищу…
— Дык, ищи. Али на кусочки порежь да шорнику на потники отдай. Цены большой он, сам понимаешь, не даст. Дык ведь ты много и не просишь.
— Жалко портить хорошую вещь…
— Это я понимаю, — взявшись за точильный камень, вернулся к косарю мастер. — Ты у купцов с восточным товаром поспрошай. Може, кто соблазнится добычу твою обратно в степь отвезти.
— Откуда знаешь, что добыча?
— Ты еще скажи, — крякнул от смеха мужик, — что в деревне соседской со двора ее стащил. Откель еще на Руси юрте взяться? Ты еще посмотри, в крови окажется. Так и вовсе никчемный товар выйдет. Токмо на потники и сгодится.
Об этом Середин как-то не подумал. Ведь и вправду немало людей на стоянке полегло, пока кочевье половецкое добивали. А ну, внутри кого зарезали? Глядишь, и вправду кровью залита окажется. Когда дуван дуванили, никто ведь ее не проверял…
— Ладно, и на том спасибо…
Он побрел дальше, уже не такой жизнерадостный. Купцам с восточных земель, получается, юрта не нужна, местным не нужна. Варягов спросить? Так они, когда с заработков к себе в Скандинавию возвращаются, в домах живут. Или на лодках, драккарах своих, обитают. А здесь, в княжеских дружинах — тоже на всем готовом. И зачем им, в таком разе, юрта?
— Отстань, пострел, пока ляхам не продал! — рявкнул Середин на занудливого мальчишку, который, дергая за рукав, призывал его попробовать гречишного меду. Тот сразу отстал — хотя, кто такие ляхи, наверняка не знал.
Олег миновал последние лавки, и вид при этом имел такой, что больше к нему никто не приставал. Улочка уперлась в пухлую Макошь с румяными, видно подведенными, щеками. У ног богини лежала корзинка, из которой два тощих пса что-то торопливо выедали. Похоже, здешний волхв остался без очередного прибытка. А может, сама Макошь решила жреца за нерадивую службу не награждать.
Ведун повернул налево, дошел до высокого частокола, из-за которого доносились пьяные голоса, отвернул направо — и увидел дальше по улице развевающийся синий штандарт, на котором раскинула крылья золотая птица, похожая на Феникса.
— Ты смотри… На ловца и зверь бежит! — Он направился к воротам, собранным из темных досок, толкнул створку и вошел внутрь.
Во дворе кипела обычная жизнь: под навесом перемалывали челюстями сено разномастные коняги, в хлеву недовольно мыкали коровы, которых то ли забыли выгнать на покрытое молодой травкой пастбище, то ли уже успели загнать обратно; подворники в грязных рубахах таскали на ременных рукоятях бадейки с водой. Десяток полуобнаженных мужчин играли железом: двое работали мечами против одинокого копейщика, пара билась друг против друга с щитами и топориками, еще несколько бородачей в войлочных поддоспешниках, с мечами на широких ремнях играли на крыльце в кости. Чуть дальше сидела на лавочке боярыня в длинном плаще, подбитом на рукавах горностаем с собольим воротником. На голове ее, закрепляя собранные в кичку каштановые волосы, поблескивала самоцветами золотая заколка. Разговаривала она с девицей в беличьей шубке, в руках у которой был большой лист бересты, а рядом стояла чернильница из коровьего шейного позвонка.
— А тебе чего надобно, смерд? — подняв на гостя голову, зевнул один из бородачей.
Олег открыл было рот — но тут боярыня повернула на вопрос голову, и он увидел светло-светло-голубые глаза, острый носик, тонкие алые губы, чуть выступающий вперед подбородок с темной ямочкой.
— Верея?! — еле шевеля губами, выдохнул Середин.
Щеки девушки прямо на глазах начали наливаться румянцем, брови чуть дернулись вверх.
— Чего, немой, что ли? — переспросил бородач.
— Сказывали люди, князь ваш шатер на торгу спрашивал, — негромко заговорил ведун, не отрывая глаз от девушки. — У меня юрта большая половецкая на продажу есть. Крепкая, хорошая, теплая. Я не жадный, много серебра не спрошу. Может статься, интересно это князю Рюрику? Спросите его, пусть ответит.
— Ничего не слышу, — поднялась Верея со скамейки, запахнула плащ. — Не тревожь князя, Боброк, я купца расспрошу. Токмо в дом войду, бо слаб он совсем голосом.
Величаво неся себя над землей, боярыня дошла до крыльца, поднялась по ступеням, толкнула дверь. Олег, сглотнув, двинулся следом. Они оказались в трапезной, пропахшей хмельным медом, как пивоварня. Девушка недовольно тряхнула головой:
— И тут ничего не услышишь!
Она повернула к лестнице, поднялась в коридор, небрежным жестом отведя в сторону скучающего у верхних ступеней дружинника, дошла до третьей двери, оглянулась на охранника:
— Хоть у меня в светелке никто не орет, поговорить можно.
Олег тоже покосился на ратника, вошел вслед за Вереей и притворил за собой створку.
— Что ты тут делаешь, ведун? — яростно, но еле слышно зашипела боярыня. — Опозорить меня решил?! Брак мой расстроитъ?!
— Какой брак? Кого расстроить?! — схватил ее за плечи Середин. — Я тебя больше года не видел! Ты сама откуда взялась? Что тут делаешь?
— Не твоя забота! Чего тебе надо?
— Разве ты не слышала? — усмехнулся Олег. — Юрту здешнему князю хочу продать…
Он привлек боярыню к себе и прильнул к столь желанным губам. Верея ответила, закинув руки ему за шею и обняв с неожиданной силой. Но едва только Олег отстранился, тут же прошептала:
— Уметайся отсюда немедленно! Кто-нибудь может что-нибудь помыслить.
— Кто? Чего?
— Дикарь безродный! Я боярыня наследная, я вот-вот за князя Керженецкого замуж выйду! Упаси Дидила, кто чего заподозрит. Убирайся немедля!
— А юрта? — Олег качнулся вперед и украл еще один мимолетный поцелуй.
Однако Верея тут же оттолкнула его прочь:
— Иди вон!
Середин до боли прикусил губу, но подчинился, не желая ломать планы девушки. Он вышел в коридор, с невозмутимым видом миновал стражника, выбрался на крыльцо и, не оглядываясь, направился к воротам.
— Боброк! — услышал он позади строгий женский голос. — Вели проследить за смердом сим. Желаю товар его осмотреть. Как с Младой закончу, то схожу, оценю. Может, и подойдет для планов наших.

На постоялом дворе Весяки боярыня появилась часа через три, когда солнце уже начало клониться к закату. Ее сопровождали трое угрюмых могучих ратников, способных одним своим видом у кого угодно отбить желание проверять прочность их кулаков и длину мечей. Сидящего на ступенях крыльца Олега Верея снисходительно поманила пальцем, кивнула:
— Где?
— Вон, две повозки у забора, — поднялся навстречу Середин.
— Так она не разобрана? — удивилась девушка.
— А где же я ее тут поставлю? — в свою очередь изумился Олег.
— Ладно, — после краткого колебания решила боярыня. — Гляньте на нее, какое впечатление будет, а я пока с хозяином переговорю.
Ратники повернули к возкам, почесывая в затылках, Верея же вошла в дом — и теперь настала очередь Олега показывать дорогу к своей светелке. И опять, едва за ними закрылась дверь, девушка оскалила зубы:
— Ты чего делаешь обманщик?! У меня только удачная партия наметилась, достойная моего рода, а тут ты лезешь! Я же запретила тебе даже близко ко мне приближаться, чтоб тебе пусто было!
— Милая, желанная, дорогая, единственная моя, — взял ее за руки Олег. — Чудесная моя девочка. Может, ты не заметила, что мы от твоей усадьбы верстах в двухстах, не менее? Я к тебе и не приближаюсь! Мы не у тебя в поместье. Я просто заехал в Рязань!
Он говорил всё тише и тише, одновременно наклоняясь вперед, пока не прикоснулся губами к ее лицу и не начал целовать глаза, брови, щеки.
— Подлый предатель… — еще тише ответила она, а Середин подхватил девушку на руки, положил на постель. Гулко стукнулись о пол туфли, и Верея еле слышно прошептала: — Не смей…
Полы мехового плаща расползлись. Олег запустил руки ей под сарафан — боярыня застонала, выгнулась дугой, и всё ее одеяние моментально оказалось поднято выше головы.
— Подлый обманщик, предатель, негодяй… — Верея замолчала, только найдя его губы, пнула воздух ногой. Середин выпрямился, рванул застежку ремня, содрал с себя рубаху, дернул завязку штанов. — Если они сейчас войдут, убьют на месте…
— Пусть. Мне без тебя не жить. Ты мне каждую ночь снилась. Я о тебе днем и ночью вспоминал, ты мне за каждым поворотом чудилась… — В эти мгновения он и сам верил своим словам.
— Ну и пусть… — непонятно ответила Верея, крепко вцепившись ему в волосы, и их тела наконец-то вновь слились в единое целое.
На какие-то минуты Середин совершенно утратил контроль над своим разумом, словно потеряв сознание и уносясь в некий сладострастный водоворот, всё падая и падая — пока невероятным взрывом не выбросило его обратно на лежак, на мягкий тюфяк из еще не успевшего сваляться сена.
— Великие боги, наконец-то ты снова рядом со мной… — без сил отвалился на спину Олег.
— Великие боги, за что вы наслали на меня такое наказание, — эхом отозвалась Верея. — Ну, почему Лелио так смеется надо мной, почему не одарил страстью к достойному. Почему я вспоминаю о тебе, проклятый ведун, почему мне так хорошо с тобой, почему я желаю тебя, а не достойного моего звания мужа?
— А я, значит, недостойный? — обиделся Олег.
— Конечно! — подтвердила Верея. — Ты бродяга без дома и чести, без рода и племени. А князь Керженецкий имеет земли округ реки Кержени на три дня пути, сотни дворов, город, детинец, дружину. Если я стану его женой, то мой род, звание детей моих будут уже не боярскими, а княжескими. Ни одна сила не посмеет посягнуть на мои владения и мое звание. Мои дети до света будут правителями, а не подданными. Они станут князьями, ты слышишь — князьями!!! Ну, зачем тебя принесло в этот несчастный городок?!
— Ты не поверишь, Верея, — усмехнулся Олег. — Я хотел продать взятую у половцев юрту.
— Уезжай, — поцеловала боярыня его в губы. — Уезжай, милый мой, родной, ненаглядный. Уезжай! Не трави мою душу, не смущай мою совесть, не наводи подозрения на мою честь…
Она говорила и целовала, целовала и говорила — и Олег ощутил, как его мужское достоинство отозвалось на ее слова, поднялось и налилось силой, и в этот миг он скорее бы умер, чем отступил перед ее требованиями. Но Верея не сопротивлялась — она приняла его плоть в себя, крепко обняв возлюбленного и устремившись навстречу, тело ее содрогнулось.
— Почему, почему… — Она целовала его, внезапно откидывала голову, снова целовала, кусала ему губы, прижимала к себе и отталкивала — однако ногами лишь прочнее охватывая его чресла.
И вновь их поглотило горячее облако блаженства — но на этот раз, возвращаясь в грешный мир, Олег вдруг ощутил сильный толчок, от которого свалился на пол, а потом услышал:
— Уезжай отсюда немедля, ты понял?! Уезжай! Не смей позорить меня и рушить мою судьбу! Этой же осенью я стану княгиней Керженецкой, а ты — чтобы и близко не смел ко мне приближаться! Понял?
Верея вскочила, нашла свою одежду, торопливо оделась и выбежала из светелки с такой скоростью, что ведун едва за ней поспевал.
— По виду и впрямь справная юрта, — двинулись навстречу дружинники, когда боярыня выбежала на двор.
Но тут Верея заругалась с неподдельной злобой:
— Да за такие деньги я себе дворец на колесах отстрою! Жадина, крохобор, вымогатель! Чтобы ноги его близко от нашего двора не было! Слыхали все? И близко не подпускать! Меня, родовую боярыню, обобрать, как дуру безродную, задумал!
— Да я… — сбавив шаг, растерялся перед такой отповедью Олег.
— И чтобы глаза мои тебя больше не видели!!! — напоследок выкрикнула боярыня и выскочила со двора.
— Ты это… — оглянулся один из ратников, явно не понимая, как реагировать на бешенство хозяйки. — Ты не балуй!
Середин остановился посреди двора. Всё, что ему осталось, — так это развести руками, сплюнуть и пойти обратно в дом.
В трапезной тем временем заметно прибавилось народу. Пришедших в Рязань на торговых ладьях моряков, что подолгу питались холодной солониной и квашеной капустой, а теперь, устав от однообразной походной снеди, решили недорого подкрепиться в знакомом месте горячими разносолами, Олег уже знал. Во всяком случае, в лицо. Двое усталых мужиков, что с аппетитом хлебали деревянными ложками борщ, закусывая изрядными ломтями хлеба, могли быть местными крестьянами, доставившими на торг некий товар. А может, и на постоялый двор припасы подвезли. Их, верно, сам хозяин покормить соизволил. Вряд ли простой мужик станет тратить серебро на то, что у него на огороде бесплатно растет — даже если в дороге одну кашу дней пять запаривал и оголодал в стольном городе, а готовить здесь, понятное дело, негде. Пожевал бы, скорее, чего вроде репы, или капусты отрезал, дабы червячка заморить. А нормально перекусил уже после, в дороге.
Но вот шумная троица в свободных атласных рубахах с вышитыми воротниками, что заказала себе на стол целого кабанчика и дорогого греческого вина, — это, конечно, купцы. Причем удачливые, коли денег не жалеют. Эти наверняка на ночлег у Весяки решили устроиться. Выбор-то теперь в Рязани небольшой. Люди заезжие, про дурную славу здешнего двора не слышали. И ведь еще ловкости своей, пожалуй, радуются, что так дешево устроились. Купцам прислуживал незнакомый мальчишка — видать, свой. К делу с малолетства приучают. Со своей прислугой приехали еще четверо гостей, что обосновались на дальнем от купцов краю стола. Точнее, с одним холопом на всех: крепким, ладно сложенным, круглолицым пареньком лет двадцати. Холоп бегал на кухню и обратно, таская подносы, хлеб, миски, иногда на ходу прихлебывая что-то, оставленное хозяевами. Мальчишка как мальчишка, из нищеты продавшийся в рабство. Но вот хозяева…
Людей с «босыми» лицами — то есть чисто бритыми, — Олег за всё время скитаний встречал раз-два и обчелся. Кроме того, почти никто не ходил по русской земле с неприкрытой головой и уж тем более — в тоге. А тут — весь букет невозможного одновременно. Лысыми и гладко выбритыми были все четверо мужчин. Однако один из них, с кожей, покрытой черными рубцеватыми пятнами, уходящими по шее вниз под воротник, утратил растительность, скорее, из-за тяжелых ожогов. Удивительно еще, что у него уцелели под опухшими веками глаза и не потерялась форма острого носа. Остальные трое, наклонившись над тарелками, словно выставили на всеобщее обозрение черные татуировки на макушке в виде вписанного в круг солнечного колеса. И, наконец, старший из гостей был одет в желтую тогу, собранную во множество мелких складок. Правда, лежала она не на голом теле, а поверх полотняной рубахи, рукава которой спускались до самых запястий.
Самое интересное — никто из присутствующих в сторону странной четверки старался не смотреть. Все делали вид, будто ничего особенного на постоялом дворе не происходит, и бритые путники с татуировкой на лысине гуляют тут каждый день.
Впрочем, после встречи с Вереей ведуна и самого не тянуло разгадывать какие-то тайны.
— Эй, хозяин! — хлопнул он в ладоши, привлекая внимание суетящегося возле углового стола Весяки. — Меда мне хмельного дай! Две крынки. А то совсем горло пересохло…
— Сей момент! Закусывать чем изволишь?
— Рыба копченая есть?
Олег двинулся меж столов к нему.
— А как же! Лещи, сибили, сазан, язь. А еще, коли рыбки захотелось, имеется сельдь, щука и лещ на пару, сушеная лососина, белорыбица, осетрина, спинки стерляжьи и вязига белужья, спинка белорыбицы на пару, уха щучья с шафраном, тавранчук осетровый, да тавранчук стерляжий…
— Леща копченого хватит. От меда на еду не особо тяне… — Середин осекся, ощутив, как крест у запястья обжег кожу с такой яростью, словно ощутил приближение ожившего мертвеца или крепкого болотника с сильными магическими способностями.
Ведун остановился, повел взглядом по сторонам. Двинулся дальше.
— Лещ так лещ, — согласился Весяка. — Токмо в погребе они, холодные. Сюда принесть, али в светелку?
— В светелку, — решил Середин, не желая делить свои размышления с компанией случайных знакомых. В чужой компании драки хорошо затевать, а не вспоминать о внезапно промелькнувшем совсем вблизи прошлом.
Он оглянулся. Трое странных постояльцев продолжали невозмутимо доедать гречу с мясными обрезками и запивать чем-то ароматным и парным, вроде сбитеня. Скорее, именно сбитень это и был.

* * *

В желтом, как янтарь, и тягучем, точно сосновая смола, меде хмель почти не ощущался. Чуть сладковатый напиток пился легко, как компот, а опьянение подкрадывалось незаметно, поначалу путая мысли и воспоминания, сливая воедино прошлое и будущее, скрывая заползающие в светелку сумерки. А когда Олег попытался встать, чтобы зажечь масляную лампадку из глины, то оказалось, что и по ногам хмель нанес свой коварный удар. Глаза неожиданно стали слипаться, и ведун еле успел насыпать вокруг кровати защитную линию.
По всей видимости, уже наступила полночь, время рохлей и баечников — нежити, что обитает в человеческом жилье и в то же время ненавидит людей лютой мертвящей ненавистью. Пол дома мелко задрожал, послышался нарастающий топот, светелка залилась неестественно-белым светом, бревенчатые стены словно раздвинулись — и внезапно в комнату ворвалось стадо мчащихся во весь опор быков с красными горящими глазами, низко опущенными головами, коричневыми рогами, направленными, казалось, прямо в грудь. Уж на что ведун был привычен ко всякого рода морокам — и то его пробила волна смертельного ужаса. Кабы не мед хмельной, ноги не хуже пут повязавший, — вполне мог и не выдержать, сорваться с места и кинуться прочь.
Взбесившееся стадо налетело на заговоренную черту — но не разбилось об нее, а растаяло, словно и не было. Топот между тем нарастал, прокатываясь по второму этажу. За стенкой послышался отчаянный человеческий крик, стуки, предсмертный визг. Хлопнула дверь, другая. В коридоре зазвенело железо.
— Дерутся, что ли? — с тревогой поднял голову Середин, однако, вставать не стал. Черту если нарушить — то и заклинание действовать перестанет, баечник вмиг в оборот возьмет, ни в жизнь не поймешь, что вокруг настоящее, а что он навевает. По полу поползли гадюки — похоже, трюк со стадом закончился, и теперь нежить перешла к новым развлечениям с перепуганными людьми. В воздухе пахнуло сыростью, зачмокала болотная тина. По лестнице грохотнуло нечто тяжелое — словно сундук с нее спустили. Послышался плеск, ругань, новый визг. Змеи в светелке Олега исчезли — баечник решил не тратить силы на невозмутимого ведуна и сосредоточился на жертвах в коридоре. Там что-то мычало, шипело, тявкало. Трубили рога и звенело железо.
— Нет, не драка, — понял Середин. — Морок такой. Видать, для купцов старается…
В принципе, можно было попытаться выйти и развеять сотворенное нежитью наваждение. Но Олег как бывалый путник отлично знал, что вместо благодарности легко можно схлопотать оглоблей по голове — кто там в панике разбирать станет, друг ты или враг? А еще того хуже — ведуна же в колдовстве купцы наверняка и обвинят. И поди докажи чего незнакомым людям. Тем более что баечник жертв своих только пугает. Кусить, как рохля, или порвать, как криксы, не способен. Убегут торговые гости на улицу, тем для них беда и кончится.

* * *

Утром Олег проснулся рано — легкий с вечера, к утру хмель оказался тяжелым, будто кузнечный молот. Голова гудела, каждый удар пульса отдавался в висках, во рту пересохло, как в пустыне Гоби.
— Кто бы мог подумать, — удивился Середин, поднимаясь с постели. — А по виду в меде одна вода…
Он натянул штаны и рубаху, опоясался саблей — никогда не знаешь, когда клинок понадобится, — спустился по лестнице. В трапезной еще было пусто — только трое лысых мужчин уже подкрепляли свои силы жиденьким супчиком с длинными полупрозрачными полосками капусты.
— Вас, значит, баечник не испугал? — негромко отметил ведун. Надо сказать, троица воззрилась на него с не меньшим удивлением. Впрочем, сейчас Середину было не до них: — Хозяин! Квасу принеси. Чую, не отпиться от меда твоего будет.
— Может, щец кисленьких вчерашних? — заботливо предложил Весяка. — Али рассола огуречного?
— Квасу! Остальное потом…
Середин подхватил поданную ему холодную — видать, только с погреба — крынку и вышел на крыльцо. В трапезной Олегу показалось душно. Он присел прямо на ступенях, с наслаждением втянул в себя холодный утренний воздух. Солнце, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, красило крыши, трубы, кроны деревьев в розовый цвет, в котором не было ничего зловещего. Наоборот — это был цвет тепла, радости, пробуждения. Ведун сделал несколько больших глотков и с чувством выдохнул:
— Хорошо!!!
В ответ под навесом что-то зашуршало. Фыркнули, шарахнувшись в загоне, лошади, возмущенно вякнула кошка, и на свету, отряхиваясь от сена, показался еще один гость из вчерашней компании — тот, что с обожженной головой. Вид у него был, надо сказать, неказистый, и если бы Олег не видел вчера, как ему наравне со всеми прислуживает холоп, самого бы принял за смерда.
— Утро доброе, мил человек, — хмыкнул Середин, прихлебывая квас. — А чего ты тут, а не со всеми… Трапезничаешь?
— Они ужо встали? — перевел дух бедолага и еще раз отряхнулся. — А там как?
— Где? Чего? — не понял ведун.
— А-а-а… Ты ведь тоже того… Из приезжих?
— Как бы да.
— У-у-у, опять мое гope-злосчастье, стало быть, прицепилось… — жалобно простонал мужик и плюхнулся рядом на ступеньку. — Одного меня, стало быть, полуночью нонешней зацепило.
— О чем стенаешь? — Отхлебнув еще квасу, Олег протянул бедолаге крынку. — На, промочи горло. И скажи, отчего в сене спишь, а не в светелке, как други твои?
— Какие други?! — чуть не подпрыгнув, испуганно прошептал тот. — То ж волхвы храмовые, с Руяна! Ужель коловратов на головах у них не видел? Чур, чур, защити. За долей в сокровище прибыли, для храма.
Олег удивленно повел бровями. Про остров, на котором стоял главный из храмов Солнца, он, как и любой смертный на Руси, разумеется, слышал. Но вот как служителей Святовита занесло под Рязань?
Вслух же Середин спросил совсем другое:
— Что же ты от спутников своих отрекаешься? Видел я вчера, как вы вместе за столом сидели. Али повздорили уже?
— Какое повздорили, мил человек! Ты бы видел, что за ужас ночью на меня обрушился! Быки прямо в светелке топтать начали, опосля змеи кинулись, а за дверьми метохи ждали, с мечами тут же зарезать попытались. Я отбиваться начал, стены покромсал токмо — а метохам урона никакого, они же мертвые. Из-под дверей опять змеи полезли… В общем, еле мы с Валдаем ноги унесли. Тута тоже гвалт стоял немалый. Гости торговые метались, драку учудили, вроде как зарезали кого. Ну, холоп наш вовсе убег, а я у коней в сено схоронился… — Бедняга вдруг вспомнил про квас и жадно прильнул к крынке. Утолив жажду, отер рот рукавом и продолжил: — Помыслил я, на двор наш беда обрушилась — ан видно, опять токмо меня непруха достала.
— Ну, купцы ведь тоже убежали, — попытался утешить его Середин.
— А може, и не было их вовсе? А ну, тоже привиделись? Откель стаду в светелках взяться? Змеям откуда? Тебя, вон, не пужали… — Мужик отпил еще. — То рок на мне сошелся, порча черная, отметка ночницына. На болоте в детстве заплутал, с тех пор беда мимо не ходит, всё ко мне свернуть норовит. Сколько, пока рос, и падал, и ломался. Коней подо мной аж пятеро то хромели, то оступались, то крапа хватали. Мечом ногу себе при баловстве пустом чуть не отсек — спасибо, волхв обратно приговорил. Как отец мне надел выделил, у смердов моих враз коровья смерть всю скотину извела, собак с кошками и то не оставила. Они жертвы принесли, с меня серебро подъемное спросили — скотину новую купить. Ан до осени обернуться не успели. Зима началась, мор накинулся. Так и не стало моей деревни. Ни людей, ни скота, и куда серебро староста упрятал, неведомо. Меня с холопом Мара отчего-то помиловала. Да видать, токмо для смеха, злосчастью и дальше баловать оставила. Мороз зимой был изрядный, так мы печь ввечеру истопили. Я на нее спать полез, а она подо мной возьми и развались. Я так в топку жаркую с углями и ухнулся. Угли разлетелись, усадьба моя хоть и малая, а полыхнула чуть не до неба. Искры на деревню снесло. Нешто там еще оставалось, чему пропадать. Валдай, неведомо как, меня беспамятного к волхву в святилище вывез. Опять мудрец меня выходил. Батюшка серебра чуток отсыпал, однако же к себе не звал. Боится к себе злосчастье занести. От я на Руян и отправился. У Святовита помощи просить и заступничества. Али откупа, коли вина моя в бедах сих имеется.
— Помогло? — Устав дожидаться, Середин сам забрал у невезучего соседа квас.
— С собой меня храмовые служители взяли. Сказывали, на мою долю золо…
— Половина бед твоих, боярин Чеслав, от языка длинного исходит!
Громкий голос заставил невезучего бедолагу подпрыгнуть, метнуться в сторону, к хлеву. Мимо Олега, оставшегося на своем месте, прошел один из храмовых служителей, остановился во дворе. Здесь, когда он выпрямился в полный рост, стал виден почти правильный треугольник его туловища: от узких бедер расходилась к плечам внушительная мышечная масса, посередине которой буквально тонула в мясистом теле маленькая голова. Это была не хлипкая плоть волхва, замученного зубрежкой древних тайн, — это было тело тренированного бойца, воспитанного за десяток лет из худосочного мальчишки.
— Храмовый воин, — сделал единственно возможный вывод ведун. — Что же вы тут делаете, вдали от святилища Солнца?
— Иди, поешь, боярин Чеслав, — предложил служитель Святовита. — Там на стол собрано давно.
Бедолага кивнул, пробежал по двору, шмыгнул в дом. Волхв, провожая его взглядом, плавно повернулся, оказавшись лицом к лицу с Олегом. Хищно прищурился:
— Да, мы воины храма. И прибыли сюда по делам храма. А что делаешь здесь ты, путник, не замечающий по ночам морок сильного и злого баечника?
— Я здесь по делам торговым, — невозмутимо прихлебнул кваса Олег. — Вот, юрту хочу продать.
— Ты думаешь, я поверю, что человек, способный спать под мороки, сводящие с ума его соседей, промышляет торговлей шатрами? — презрительно скривился волхв. — За кого ты меня принимаешь?
— За кого принимаю — мое дело, — пожал плечами ведун. — А что до юрты, то уж так жребий выпал. Досталась она мне как доля в добыче, что в походе на половцев взята.
— Ведомо ли тебе, путник, — вскинул подбородок жрец, — что вся земля русская под покровительством бога Святовита находится? Что токмо его волей растут хлеба, проливаются дожди и греет землю животворящее солнце? Что токмо его волей даруются победы ратям русским, и посему каждый русский обязан десятину из добычи воинской своей в дар Святовиту приносить?
— Согласен, — моментально кивнул Олег. — Юрта стоит десять гривен. Вы платите мне девять и забираете ее себе. Одна гривна остается вам, как мой вклад в казну вашего святилища.
— Ты торгуешься с богом? — Глаза волхва нехорошо приоткрылись.
— Нет, отче, я боюсь его обидеть. Не могу же я, согласись, отрезать ему в качестве дара шматок войлока и отсчитать десятую часть жердей? А иных денег у меня нет. Квасу хочешь?
— Что же, путник, — после короткого колебания согласился храмовый воин. — Возможно, бог решил, что тебе не нужно благодарить его за милость дарами. Возможно, у тебя есть перед ним заслуги, за которые он желает одарить тебя сам. У тебя есть заслуги перед Святовитом, путник?
— Разве дано мне узнать его мысли и волю? — вскинул руки ведун.
— Но бойся навлечь на себя его гнев, путник, — неожиданно низким голосом предупредил волхв. — Боги не любят лжи и предательства.
Воин Святовита ушел в дом, а Олег, допив квас и оставив крынку на ступеньках, поднялся, оправил рубаху и двинулся к воротам. Солнце уже разогнало утреннюю дымку, и стало ясно, что день будет жарким, так что налатник или косуху можно не надевать. А что серебро в светелке осталось — так он ведь не за покупками идет, а своим товаром торговать.
— Однако что-то интересное творится в стольном городе Рязани, — пробормотал он себе под нос. — Храмовые воины, много сотен лишних приезжих. Верея вот еще с каким-то князем… Боярин Чеслав про сокровища некие ляпнул.
Можно было предположить, что трое воинов приехали из далеких северных земель, чтобы получить подношения Святовиту от Рязанского князя, но… Но подарки в святилища обычно посылают сами князья, их не выпрашивают, за ними не направляют сборщиков. И к тому же обычную церковную десятину вряд ли кто назовет «сокровищем».
Опять же — Верея. Она, конечно, самая прекрасная в подлунном мире. Однако на первом месте она всегда держала власть. Власть и богатство. Почему два голубка, нашедших друг друга, воркуют не в своих усадьбах, а в чужом городе, сняв целый постоялый двор и готовясь к какому-то походу? Разве только милая девушка тоже прослышала что-то про некие богатства и не могла не попытаться наложить на них ручку…
— Однако у ребят полно конкурентов, — хмыкнул Середин, вспомнив подсчеты, которые они делали на дворе у Клыкастого. — Тысячи две, небось, наберется. Интересно, что это за сокровище, про которое так много народа слышало, а никто до сих пор не отыскал? И ради которого не жалко пол-Руси пройти и еще не один день на постоялом дворе сидеть?
В этот миг в его памяти что-то промелькнуло, крохотная мыслишка чиркнула по сознанию — и тут же исчезла, потерялась среди множества других.
В этот раз Середин не просто прикидывал, кому из купцов может быть интересна половецкая юрта, а спрашивал всех подряд, обещая скидки и расхваливая размеры походного степного дома. Когда не нашел покупателей на главном торгу, побродил по ближним улицам, высматривая лотки и лавки поменьше размером. Так почти весь день он и прослонялся без толку.
К сумеркам у Олега подвело живот от голода с такой силой, что в сторону постоялого двора он не пошел, а потрусил, торопясь хлебнуть ароматного раскаленного сбитеня, а потом расчехлить свою ложку и с достоинством и аппетитом умять тушеную в кислой капусте утку, томно-коричневую, с золотистой кожей, или же обглодать хорошенького поросенка размером с овцу.
— Хозяин, чего уже готового есть? — глотая слюнки, крикнул он, входя в трапезную. — Тащи всё, не то счас помру, останешься без платы.
— Борщ сегодняшний с убоиной, заячьи потроха на вертеле…
— А сам заяц?
— Самого купец ржевский спросил, — указал на нового постояльца Весяка.
«И вправду, зачем ему баечника изводить? — подумал ведун. — Каждый день постояльцы незнакомые появляются, с каждого задаток дня за три берет. И каждый в первую же ночь сбегает. Правда, рано или поздно за такое дело морду набьют, но покамест, похоже, всё ему с рук сходит»…
— Тетерева есть заливные. Токмо холодные они. Но большие, с полгоршка каждый, не рубленые.
— Борщ, тетерев, — сделал выбор ведун, присаживаясь к столу. — Но сперва сбитеня корец налейте, душу согреть.
— Один есть будешь, или на всех доставать?
— На кого «на всех»? — не понял Олег.
— Ныне днем ведь девицы твои подъехали, наверху сейчас.
— Какие еще…
Середин в несколько прыжков преодолел лестницу, толкнул дверь в комнату и застыл на пороге:
— Вы… Откуда?
— Ты как уехал, — Даромила тяжко вздохнула, — у меня так сердце защемило, так защемило. Всё глаза твои, руки вспоминала, слова ласковые. Мучилась я, мучилась. Ни днем, ни ночью покоя не было на душе. Не спала, не пила, хлеба кусок в горло не лез. Поняла, что жить не смогу так боле, у Желаны лодку спросила, да по Сосне и поплыла. Вниз-то по течению ходко получается, чай не на лошадях с телегами. По Дону, правда, пришлось супротив воды грести, но токмо до Рановы. Там двадцать верст всего переволок. Мы лодку там оставили, к Ранове дошли и к купцам весяковским на ушкуй попросились. Там опять вниз по реке ходко поплыли, прямо сюда уж. Про тебя нам у ворот сказывали — упомнили тебя по усам тонким и сабле с каменьями. Сюда зараз и послали.
— Понятно, — перевел дух Олег. — Ладно, у нее хоть «сердце защемило». А тебя-то куда понесло?
— Да боязно стало подругу одну отпускать, — подняла голову Желана, которая помогала Даромиле укладывать в сундук какие-то тряпицы. — Так с ней и подалась. Чего же делать-то?
— Да… Да… Да… — бормотал Середин, наблюдая за нежданными гостьями и пытаясь сообразить, что же ему теперь делать. Но в голове пульсировала только одна, очень короткая мысль: «Попал…»

Кровь ворона

— Пошли вон. — Чего у красавицы не отнять — так это того, что повелевать она умела. Боярыня даже не повысила голоса, отдавая свой краткий приказ, а никогда не видевшие ее чернавские девицы моментально шмыгнули за дверь. Верея прошла в центр светелки, расстегнула золотой аграф мехового плаща, сбросила его на сундук, оставшись в атласном изумрудном платье с пышными рукавами из бархата и тремя рядами нашитых на груди бус. В платье приталенном — что на фоне бесформенных сарафанов с поясками, затягиваемыми сразу под грудью, казалось космическим прорывом в портновском деле. Руки девушки украшали множество перстней, по одному на палец, в ушах поблескивали рубины. Олег смахнул свой изрядно отощавший кошелек со стола в карман косухи, поднялся навстречу:
— Глазам не верю, единственная моя. Какими судьбами?
— Единственная? — Верея наклонилась вперед, крылья носа расширились. — Единственная?! Не успела я за дверь выйти, ты себе сразу пару девиц завел, негодяй! Как ты посмел?!
— Чур меня, родная, — мотнул головой Олег. — Ты-то откуда узнала?
— Кто же такое не увидит?
— Верея, сокровище мое. Никак ты следила за мной, улыбка богов?
— Еще чего! — вскинула подбородок боярыня. — Холопов послала. Всё едино за рекой смотрят. Вот и наказала еще и тут приглядывать. А ты, подлый человечишка, оказывается, себе девиц завел, едва я отвернулась?
— Ты же сама сказала, что мы разошлись навеки? — пожал плечами Середин.
— Ты лжешь! — Она вытянула вперед свою изящную руку и чувствительно вонзила Олегу в горло остро отточенный ноготь. — Я велела тебе уехать!
— Прости любимая, — перехватил ее ладонь ведун и нежно поцеловал запястье. — Не получается.
— Меня! Меня, родовую боярыню, променял на каких-то чернавок!
— Откуда ты знаешь? — удивился Середин.
— Что?
— Что они из Чернавы.
— Я не знаю, — отдернула руку Верея и подошла ближе, обжигая его лицо своими словами. — Я не знаю этого, и знать не хочу! Подлый бродяга! Значит, я для тебя недостаточно красива? Значит, после меня ты способен смотреть на кого-то еще?
— Не способен, — закинул руки ей за спину Олег и привлек к себе. — Не способен, моя прекрасная, моя единственная, моя желанная. Куда ни посмотрю, только тебя вижу. Чего ни слышу, всё твой голос мерещится, к чему ни прикасаюсь, кожу твою под пальцами ощущаю.
— Отпусти, платье помнешь, — совсем тихо, глядя ему в глаза, попросила боярыня.
— Хорошо, платье мы спасем. — Крючки застежек находились у гостьи на спине, и ведун начал их расстегивать один за другим.
— Что ты делаешь?
Ответить Олег не смог, поскольку мягкая ткань мгновенно соскользнула с плеч девушки, и молодой человек уже целовал ее пахнущую персиком теплую кожу, скользил пальцами по ее спине, а сердце в груди колотилось, точно после долгого бега.
— Осторожно, не царапайся. У меня снизу ничего нет, чтобы складки не проступали. Пусти, я сама сниму. Ведь помнешь же всё…
Верея разложила свое драгоценное одеяние на сундуке. Олег тем временем сорвал с себя рубаху и штаны, подхватил девушку на руки, отнес на постель и наконец-то поцеловал в губы:
— Чудо мое, мое сокровище…
— Чего пристаешь? — осклабилась Верея. — Две-то девицы наверняка всех сил за ночь лишили. Ничего не сможешь.
— Какая ночь, какие девицы…
Его резкое проникновение заставило девушку вскрикнуть, закинуть голову, скребануть ногтями.
— Нет у меня никого, кроме тебя… нет..
Верея вцепилась ему в волосы, привлекла к себе и крепко поцеловала, затыкая рот. И Олег замолчал, выбросив из головы всякую суету, думая лишь о той, что находилась в его объятиях, впитывая в себя ее образ, ее энергию, жар ее тела, ее отзывчивость на каждое прикосновение — лаская ее, целуя, сливаясь с ней в единое целое душой, страстью и телом, пока всё это одновременно не полыхнуло в жарком взрыве.
— Как ты мог… — услышал Олег, приходя в себя. — Как ты мог променять меня на каких-то девок…
— Разве я не доказал, что ни на кого своих сил не тратил? — вздохнул ведун и повернулся к ней, приподнявшись на локте.
— Может, ты уже отдохнул. Рассвет, вон, уж два часа как наступил. Али, скажешь, девок у тебя тут не было?
— Если тебя это так тревожит — то хочешь, к тебе в усадьбу перееду и днем и ночью отходить не стану?
— Чтобы на меня все соседи пальцами начали показывать и в приличные дома пускать перестали? Родовитой боярыне с бродягой связаться?
— Тогда скажи, чего ты хочешь, Верея? Ты не хочешь, чтобы я был твоим, ты не хочешь, чтобы я стал чужим. Ты не хочешь обо мне слышать, но не хочешь, чтобы я забыл о тебе. Ну, ответь: чего тебе нужно? Ты уже все уши мне прожужжала своими родами и моим безродием. А сама держишь за сердце, как собаку на цепи.
— Ты рода моего боярского не трожь! — моментально окрысилась девушка. — Сам-то кто? Хоть про своего отца что знаешь?
— Отец — программист, дед артиллеристом был, прадед тоже. Полег на Отечественной.
Боярыня некоторое время лежала, обдумывая услышанное, пока наконец не высказалась:
— Колдунами в роду пугать людей знатных еще можно, но похваляться ими — никак. Я же велела тебе уезжать! Ты меня перед людьми позоришь. А ну, заметит кто, что знакомы мы? Вспомянет, что на свадьбе в Белоозере ты круг шатра моего вился часто?
— Вранье, — отмахнулся Середин. — Я из него не выходил…
— Вот именно! — стукнула его Верея кулачком по плечу. — Позора моего добиваешься? Уезжай из Рязани, Олег. Я тебе еще четыре дня назад велела: уезжай! Уезжай немедля, коли и вправду любишь.
— Отчего тебе самой не уехать, коли это так страшно? — откинулся на спину Середин. — Вы ведь птицы вольные — куда хотите, туда и катите. Это мне никак с товаром своим не сладить.
— В другом месте отдашь, Русь большая. А у нас тут дело важное, неотлучное.
— Что же это за дело такое хитрое? Только не говори, что вы тоже собираетесь заграбастать себе всё сокровище…
— Так ты знаешь?! — рывком села в постели Верея. — Ты что, тоже за этим приехал?
— За чем?
— За схроном князя Черного.
В голове у Середина словно бомба взорвалась: ну, конечно!!! Как он сразу не догадался? Легенда о князе Черном, основателе Чернигова, сгинувшем в походе на южных разбойников, на Руси от мала до велика всем известна. Чай, выросли на этих землях, не свалились, как Олег, из других времен. Вот почему тут столько народу в городе сидит да за Обью смотрит! Ждут, когда идолы вверх по реке поплывут. Как он сам-то не догадался? Если Муромский князь и вправду идолов отчих порубит, то ведь с реки Смородины не просто заклятие спадет, что Явь от Нави обороняет. Там ведь и защита магическая рухнет, которая добычу княжескую от рук чужих стережет. Про клад этот все ведают. Про пристрастие князя Глеба к вере византийской, про его указ святилище снести — тоже многие слыхали. Немало людей и вывод правильный сделали…
— Ты не знал… — Нежные пальчики боярыни сжали его горло. — По лицу вижу: не знал!
— Знал, не знал — но про сокровища первым спросил, это не ты мне проболталась.
— Теперь и ты никуда не уедешь… — Девушка отпустила его горло, пригладила усики, бородку, провела кончиками пальцев по губам. — Князь Рюрик сразу всех ратников с собой забрал. Сеча, сказывал, случится немалая, когда все охотники у схрона вместе соберутся. Найти не успеют, а уже делить начнут.
— Так уезжай, Верея, пока не началось.
— Еще чего! — фыркнула девушка. — Чтобы золото всё в чужие руки ушло? По совести, мне оно должно принадлежать. Я его больше всех достойна!
— Это почему?
— Пора мне, — не ответила на вопрос боярыня и накрыла ладонью его рот. — Я князю Рюрику сказывала, токмо на волхвов глянуть иду, что из святилища Святовита, с Руяна. Как бы не заподозрил чего.
— А хочешь, я его на поединок вызову? Или оскорблю так, что сам с мечом кинется?
— Я тебе дам! — На этот раз ее кулачок больно стукнул ведуна по носу. — Титула княжеского лишить меня хочешь? Я тебе дам судьбу мою калечить! Мы осенью сговорились свадьбу справлять, земли объединять под сына старшего, дабы род крепчал. Только посмей.
— Ну-ну, — поднялся с постели Олег и двинулсяк одежде. — Вам, конечно, сокровище аккурат к месту будет. Для казны княжеской да свадьбы богатой. Меня хоть пригласишь?
— Ты куда пошел?
— Что?
— Куда пошел? — строго поинтересовалась Верея. — Коли ты ночью спал, а не блудил, как кот мартовский, то сил у тебя еще должно остаться. Иди сюда. Докажи, что не обманываешь…
— Докажу, — бросил Олег порты обратно на пол. — Но раз так, признайся, Верея, с кем тебе в постели лучше — со мной или с князем?
— Да ты никак обезумел, смерд? — вскинула брови девушка. — Как я, родовитая боярыня, могу до свадьбы разделить свое ложе с будущим мужем? Осенью узнаю… И только попробуй хихикнуть, бродяга! Зарежу! Триглавой клянусь, зарежу!
— Почему Триглавой? — подступил к постели Олег и опрокинул Верею на подушку. — Ведь это мирная богиня?
В этот момент над городом промчался низкий гул. Небольшая пауза — и снова гул, потом еще.
— Никак, набат? — отпихнула молодого человека Верея. — Пожар? Набег чей-то?
Она пробежала к сундуку, схватила платье.
— Откуда набег? — Непривычному к порядкам здешних городов Олегу передалась тревога боярыни, и он тоже кинулся к одежде. — Булгары вроде тут не балуют, хазары разгромлены, половцам Рязани не в жизнь не взять. Не по зубам степным шайкам крупные твердыни.
— Половцам — нет. А вот огню — всё по зубам. Крючки застегни, чем занимаешься?
Середин, поспешно затянув веревку коричневых шаровар из овечьей шерсти, подошел к девушке, пробежал пальцами по крючкам, стягивая ткань на ее спине, метнулся за рубашкой. Однако Верея требовательно топнула ножкой, и Олег, спохватившись, поднял плащ, накинул ей на плечи.
— А может, идолы плывут, — неожиданно предположила девушка. — Тогда и вовсе весь свет про схрон вспомнит иль прознает. Ведомо тебе, где река Смородина течет, ведун?
— Такую тайну скрыть невозможно, — натянул рубаху Середин, схватился за саблю, перепоясался. — Найду.
— Боярин! Набат! — не постучавшись, влетели в светелку обе девицы.
— Какой он боярин, чернавки? — презрительно хмыкнула гостья. Закутанная в дорогой меховой плащ, она уже была холодна, надменна, даже чопорна. — Это же обычный бездомный скиталец. Хорошо, коли не ярыга беглый.
— Дым есть? — поинтересовался Середин.
— Вроде, нет… — Под презрительным взглядом боярыни девицы втянули головы в плечи и вроде как стали меньше ростом.
— А шум какой у реки? Звона какого, звуков брани нет?
— Нет.
— Какие же вы дикари, — с презрением бросила Верея, ступая за порог. — Это вечевой колокол, неучи. Народ здешний на совет глава рязанский сзывает.
Олег вернулся за косухой, заодно окинул комнату быстрым взглядом. Всё как обычно, только постель разворошена, словно на ней занимались борьбой. Однако после того презрения, каким наградила его, уходя, гостья, вряд ли у кого могло возникнуть хоть малейшее подозрение.
— Даромила, Желана. Я, пожалуй, схожу на площадь, послушаю, о чем народ кричать станет. А вы пока приглядите за волхвами, что солнечный крест на голове носят, и за боярином обожженным, что с ними ходит. Мало ли что…
Найти вечевую площадь труда не составило — призывный звон колокола заставил ведуна повернуть от Городенских ворот вправо, в сторону от торговых рядов, миновать несколько частоколов, отгораживающих богатые дворы от узкой улицы, и выскочить на площадь у самых Ровных ворот — трехэтажных, широких и основательных, вполне способных заменить в случае нужды отдельную крепость. Витающий в воздухе запах гнильцы, лохмотья чахлой ботвы, ошметки раздавленной сапогом моркови — всё это объясняло, почему городское собрание созывается здесь, а не на шумной торговой улице. Одного базара для столь крупного города было маловато, вот рязанцы и организовали второй — специально для продажи овощей, сена, хлеба и прочих съестных припасов.
Впрочем, на саму площадь ведун не попал: мужики, многие из которых отчего-то явились с топорами и кольями, заполонили не только торг, но и изрядную часть улицы. Вдалеке, на возвышении, стояли несколько богато одетых людей: в тяжелых шубах, с отделанными самоцветами посохами — естественно, бояре. Одутловатый старик с жиденькой, но длинной и седой бородой — разумеется, волхв.
Что-то выкрикивал, оживленно размахивая руками, каждую минуту подбирая и тут же бросая оземь шапку, простоватого вида мужик в полотняной косоворотке без вышивки, в темных шароварах, но дорогих, расшитых сапогах. Толпа то и дело вторила его азартной речи громкими возгласами, гудела, иногда вскидывала колья и топоры — в общем, разобрать ни слова не удавалось.
— Чего случилось? — положил Олег руку на плечо стоящего позади всех мужика. — Князя, что ли, изгнать решили?
— Ага, — через плечо подтвердил рязанец. — Токмо не нашего, а Муромского. Зедерод, вон, поутру оттуда приплыл. Сказывает, князь Глеб святилище тамошнее повелел порушить да сжечь вместе с богами, прямо одним костром. Сам, мол, видел. Ныне кличет вече князю нашему челом бить, да к соседям идти, за святотатство Глеба наказать, за отчей веры поругание. Как мыслишь, може, и двинуть туда после посевной? Нехорошо как-то князь Муромский себя ведет, не по-людски. Коли молится распятому богу — пусть. Почто же истинные святыни-то рушить?
— Сами-то муромцы как такое допустили? — не понял ведун. — Почему не защитили святилище?
— Дык, сказывает! — указал вперед рязанец.
Середин же подумал, потом развернулся и быстрым шагом пошел назад. Самое главное он уже узнал: идолы по реке не поплывут. А решат отомстить за веру рязанцы или нет, его не очень заботило. Пусть по своей совести поступают. Олега куда больше интересовал клад князя Черного. Не потому, что в кошельке сквозняки завывать начинали, а просто из любопытства: чем там всё кончится? Идолов князь Глеб порушил. Значит, защита Велеса с реки Смородины упала. Что теперь?
— Теперь, — замедлил шаг ведун. — Теперь нужно узнать, где эта река протекает. Идолы к ней на защиту не поплывут. Значит… Значит, узнавать про это нужно у самого Велеса — в святилище!
Олег замедлил шаг, прикидывая, куда поворачивать. В пределах селений волхвы своих храмов не возводят. Святилище где-то снаружи. Подъезжая к Рязани, Середин ничего похожего не видел. Получается, к реке нужно выйти и ниже по течению поспрошать — через Ровные ворота сейчас всё едино не пробьешься.
Боги оказались милостивы к любопытному ведуну: выстроенное на высоком берегу, почти у самой реки, окруженное могучими столетними дубами и совсем юными березками святилище он увидел почти сразу, едва миновал город и перебрался по утоптанной тропе через Березуйский овраг.
Возле святилища гарцевали несколько всадников в епанчах — но поначалу Олег не придал этому особого значения. Рядом с храмами и должны находиться люди. Но когда он увидел, что врата святилища, которые должны быть распахнуты и днем, и, по возможности, ночью, закрыты — то замедлил шаг, а рука невольно сползла к сабле, обняла рукоять, убеждаясь, что верный клинок здесь, рядом.
— Боярин! Олег! — поднялась с корней дуба и кинулась навстречу Даромила. — Мы здесь!
Середин вскинул к губам палец — девушка сообразила, замолкла и продолжила, лишь когда они сошлись лицом к лицу:
— Там они все, боярин. Все три волхва. Как вошли, так за ними врата сами и запахнулись, как привязанные.
— И этот, обожженный, — подошла Желана. — Он тоже внутри.
— Его вроде боярином Чеславом кличут, — припомнил Середин.
— Всё едино внутри запершись.
Со стороны города послышался топот, и вскоре из-за посада к священной роще выметнулись еще полсотни всадников. Заметив у храма людей, они перешли на неспешную рысь, а поняв, что ворота заперты, — и вовсе подъехали шагом.
— Идет коза лохматая, бодатает рогатами, — пробормотал Олег, обратив внимание на шлем с рогами, что болтался у седла одного из воинов. Такие, вопреки расхожему в будущем мнению, носили здесь не крестоносцы, а хазары, которых почти два столетия пришлось усмирять русским князьям, и которыми по сей день… Да что сегодня — еще не один год будут пугать непослушных детей русские матери.
Воин, что ехал чуть дальше, в мисюрке, со щитом «капелькой», хорошо прикрывающим ногу от стрел, был одет в кольчугу тонкой работы с бронзовыми блюдцами на груди. Явно восточная броня — на Руси воины защищали подобными пластинами солнечное сплетение. Из-под нижнего края кольчуги выглядывал атласный подол. Тисненые голенища сапог были украшены поверху золотыми пластинками, уздечка коня — несколькими самоцветами. Атласный кушак, в котором тонули кинжал, сабля с оголовьем из крупного рубина и сразу два увесистых бархатных кошеля, расшитых не бисером, а золотыми и серебряными нитями, собирающимися в тонкую вязь арабского письма, — всё говорило о том, что не прост этот воин, совсем не прост. Такой трофейную броню носить не станет, наверняка сам и заказывал, и полную цену золотом оплачивал. Значит — и вправду с востока прибыли охотники за черниговским добром…
Двое копейщиков, что скакали следом, придерживая оружие у седла, лишь утвердили Олега в его мнении — телохранители. Значит, и иноземцам про здешние дела ведомо. Интересно, кто такие? Хазары? Судя по шлему — может быть. Но Хазария ведь иудейской была, а кошели вышиты по-арабски. Стало быть, булгары?
Тут запястье обожгло огнем, и Середин обратил внимание на седовласого, гладко бритого старика в мягком бархатном колпаке и темно-зеленом плаще, украшенном на плечах двумя тяжелыми золотыми заколками. Старик не имел при себе никакого оружия, но относились к нему иноземцы с явным почтением. Он подъехал почти к самому входу в святилище, задумчиво погладил по гриве скакуна, разглядывая ворота из плотно подогнанных досок, потом повернул назад и приблизился к воину в кольчуге. Они о чем-то зашептались.
Олег, чтобы не мучиться от боли в запястье, отошел от чужеземного колдуна подальше — а со стороны Рязани уже доносился новый топот. Дружинников из этого отряда Середин не знал, но мальтийские кресты на щитах, солнечные колеса и львиные рожи, полуобнаженные тетки, одна из прелестей которых ловко вписывалась в остренький, как крепкая девичья грудь, умбон, неопровержимо доказывали, что это ребята свои — русские. Ну, а следом…
Следом, сверкая броней, приближалась полусотня, во главе которой, развернув плечи и красуясь бархатным дуплетом, подбитой соболем шапкой с высоким пером и золотой цепью на шее, скакал большеносый щеголь с короткой бородкой и густыми усами. Впрочем, дело было не в нем — стремя в стремя с красавчиком, запахнув меховой плащ, мчалась сосредоточенная, погруженная в себя Верея.
— Ква… — Ведун шагнул к ближнему дубу и уперся в него лбом.
— Что с тобой, боярин? — кинулась следом Даромила.
— Ничего. Упарился маленько. Голову хочу остудить.
Запястье опять кольнуло теплом. Олег встряхнулся, повернулся к дереву спиной и привалился к шершавой коре. Верея со своим князем как раз промчались мимо, за ними следом скакал странный тип в длинном волчьем плаще, легко заменяющем попону, поскольку он полностью закрывал круп скакуна и свисал почти до уровня стремян. На голове его был нахлобучен и вовсе бесформенный меховой блин непонятного происхождения.
— Зато ему, надо думать, тепло… — пробормотал ведун, понимая, что человек, которому безразлично, как он выглядит, почти наверняка углублен в нечто иное, отвлеченное от реального мира.
Верея с князем Керженецким Рюриком проехала мимо ворот, по большой дуге обогнула святилище и остановилась у самого обрыва. Вместе с дружиной жениха, естественно. А от города подъезжали всё новые и новые отряды. Одни насчитывали больше сотни ратников, другие, как у иноземцев, — всего несколько воинов. Но при каждой из таких маленьких дружин неизменно присутствовал некто, на кого примотанный к запястью крест реагировал легким или сильным нагревом.
— Собственно, так и должно быть, — оглядывая всё прибывающих и прибывающих конкурентов, пригладил шею Олег. — Потому-то сюда к весне вся Русь и не собралась. Через заколдованную реку без магии не перебраться, без крепкой охраны сокровища не увезти. Так что всем желающим тут делать явно нечего. Только тем, у кого есть в кулаке и сила, и магия, готовые принять волю хозяина. Пожалуй, ребята с Руяна примчались сюда зря. Им тут ничего не светит…
Сказал — и рассмеялся, представив себя со стороны: один да еще две девицы, как хомут на шее. Вот уж кому точно тут делать нечего — так это…
— Открываю-ю-ю-ют!!!
Ворота дрогнули и поползли вперед. Масса конницы всколыхнулась, двинулась к ограде, сошлась в общей давке, потом чуть подалась назад, давая возможность дохнуть скакунам и открывая перед святилищем свободное место для самих створок и для тех, кто сейчас выйдет и прояснит, что же происходит с храмом, внезапно отгородившимся от смертных.
В этот раз Олегу повезло — могучий дуб прикрыл и ведуна, и его спутниц своим стволом, не дав лошадям раздавить прижавшихся к дереву людей. К этому времени возле храма собралось уже никак не меньше двух, а то и трех тысяч всадников — однако в первом ряду по воле богов оказался именно ведун.
Створки ползли и ползли вперед. Наконец на почти вытоптанную молодую траву упал яркий белый свет — по ослепляющему лучу и выступили вперед трое волхвов, каждого из которых за прошедшие дни Олег видел много раз. Правда, сегодня посланцы с далекого острова вышли не просто со словом Святовита на устах, но и сжимая в руках оружие: высокие, в полтора роста, бердыши, на сверкающих стальных полумесяцах которых темнели нанесенные тонкими, скупыми черными линиями изображения вставших на задние лапы безгривых львов и женских ликов, окруженных птичьими перьями. Средний храмовый воин шел в тунике и с пустыми руками, а двое других двигались рядом, повернув лезвия в разные стороны, отчего главный из них оказывался как бы в центре сверкающего круга — пусть и неполного.
— Вы пришли сюда с единой целью, други мои, — шевельнул губами бритый волхв, и его еле слышные слова неожиданно четко прозвучали в ушах всех присутствующих. — Вы пришли сюда с целью корыстной, но не грешной. Вы ищете злато, утратившее хозяина и лишенное покровителя. Однако же все вы знать должны, что взято оно, милостью Святовита, в честной битве с черной силой. По закону земному и божьему, десятая часть богатства этого храма принадлежит Святовиту, чьей милостью и одерживаются победы воинами русскими.
Собравшиеся начали недоуменно переглядываться, однако вслух никто пока ничего не говорил.
— Посему, милостью богов, реку я волю высшую, что избрана предками нашими, принята богами и открыта нам, смертным их служителям. Десятая доля добычи, сокрытая князем Черным в здешних землях, принадлежит богу. И только тем, кто закон этот примет, будет открыт путь к тайной реке. Волею предков наших, принятой богами и открытой нам, их смертным служителям, каждому из вас, кому будет открыта тайна, надлежит расплатиться за милость Святовита и передать ему еще десятину всего, что будет найдено. Сверх того, что ему и без того принадлежит.
«Двадцать процентов получается, — мысленно отметил Олег. — Сиречь, пятая часть клада — храму. Губа у них, однако же, не дура».
— Не жирно будет дикарям северным чужое добро делить? — низким басом осведомился воин из свиты «восточного» гостя. — Молитесь и радуйтесь подаркам, язычники. И не лезьте в чужие дела. Не вам добро каганское хапать!
«Если „каганское“, — прикинул Середин, — то наверняка хазары. Но вот с язычниками ругаться только мусульманам с руки. Тогда, значит, и впрямь булгары».
Между тем главный из руянских повернул голову вправо, кивнул — и уже знакомый Олегу по позавчерашнему разговору храмовый воин, вскинув бердыш, двинулся вперед.
Всадник презрительно хмыкнул, взмахом руки сцапал рогатый шлем, пришлепнул на голову, мясистыми пальцами застегнул ремень, тронул пятками коня, потом еще. Скакун вырвался из толпы, начал набирать скорость. Иноземец подтянул расписанный голубыми капельками верховой щит, ухватил его левой рукой, одновременно удерживая поводья. В пяти шагах от волхва он рванул из ножен саблю, вскинул над головой, готовясь опустить с лихим посвистом на дурную голову северянина — как вдруг, когда до столкновения оставался от силы шаг, храмовый воин упал на колено. Бердыш, упершись подтоком в землю, вскинул остроконечный полумесяц лезвием вверх, а кончиком — вперед. Ратник еще успел увидеть случившееся, но конь его — нет, и со всей скорости налетел грудью на острую сталь. Иноземец попытался достать врага саблей — но волхв ловко скользнул под брюхо уже падающего коня, выждал, пока скакун с распоротым почти до задних ног брюхом улетит вперед, сделал шаг вперед, выдернул оружие из земли и невесть откуда взявшейся тряпицей отер древко.
— Ах ты, тварь подколодная! — уже совершенно по-русски взвыл кувыркнувшийся по земле хазарин, вскочил на ноги и кинулся к бритому служителю Святовита. Тот расставил ноги, перехватив левой рукой древко под косицей, у самого обуха, а другой — чуть ниже. — А-а-а!!!
Напирая всей массой, воин попытался удариться в волхва щитом — храмовый воин спокойно принял толчок двумя руками на бердыш, одновременно перекрывая верхним его краем возможность для удара саблей, а потом резко отступил, утягивая бердыш за собой. Длинное лезвие врезалось в верхний край щита, вгрызаясь в дерево, увлекая его за собой. Щит дернулся вперед, открывая для врага лицо хазарина и верхнюю часть его тела — волхв внезапно толкнул бердыш в обратную сторону, и его острый кончик легко вошел противнику в горло.
— А-ахва!!! — Из толпы вырвались телохранители восточного гостя и помчались на победителя, опустив копья.
Волхв вскинул бердыш вертикально, резким движением влево смел оба наконечника, одновременно поворачивая его горизонтально. Кончик стального полумесяца резанул левого коня по морде от ноздрей к глазу, а обратным движением служитель Святовита вогнал острый подток другому коню в тело перед самым седлом, вырвал, развернулся.
Правый враг падал, конь левого — метался, высоко вскидывая то передние, то задние копыта, словно пытался кого-то пнуть. Волхв быстро догнал второго, занятого только конем, резким выпадом вогнал острие полумесяца ему в спину, и развернулся к первому. Тот, вскочив, кинулся наутек.
— А-ахва!!! — На этот раз в схватку кинулся уже сам воин. Он промчался шагах в пяти мимо храмового воителя, стремительно качнулся с седла, подцепил с земли копье, метрах в тридцати развернулся, перехватил древко поудобнее в руке, опустил, зажимая кончик под мышкой, вогнал шпоры в бока скакуну так, что тот аж захрипел, скакнул пару раз с места и начал разгоняться.
Волхв выпрямился, чуть повернулся, отставив назад правую ногу, прижал бердыш к груди. Широкое лезвие закрыло почти половину туловища — каленый наконечник врезался в сталь, высекая снопы искр, скользнул дальше. Тогда служитель богов вскинул свое оружие вверх, перехватив за самый низ древка, и рубанул, как топором на очень длинной рукояти. Однослойная бармица не выдержала: голова храбреца неестественно качнулась набок, и через несколько шагов уже мертвое тело выпало из седла.
— Кто мы без милости богов? — вскинул руки к небу главный из руянцев. — Тлен и пыль. Токмо по их милости приходим мы в мир, токмо по их милости одерживаем победы, минуем моры и множим свой род. Кто мы без милости богов? И кто посмеет противиться их воле?
Старик в бархатном колпаке развернул коня и потрусил к городу.
«Первый отпал», — понял ведун. Семи пядей во лбу не нужно, чтобы понять: ничего не получит чужеземец, не признающий русских богов и не имеющий за спиной нескольких клинков, готовых подкрепить его мнение.
— Ну-ка, девочки, — тихо попросил Середин, — бегите на двор, запрягайте лошадей да подъезжайте сюда. Чует мое сердце, так просто всё это не кончится.
Он выдернул из кармана кошелек, кинул Даромиле — чтобы с Весякой расплатиться. Мелькнула было мысль, что с такими деньгами девушки могут и смыться. Мелькнула и пропала. Бабы с возу — кобыле легче. Меньше головной боли будет.
Храмовый воин тем временем отер о штаны мертвеца оружие, вернулся к товарищам и замер, заняв свое место.
— Признаете ли вы право Святовита на пятую часть сокровищ князя Черного, смертные, али сами дорогу станете искать? — громко вопросил волхв.
— Конечно, признаем! Кто же против божьей воли попрет? — выкрикнул Олег, быстро вычленив во фразе служителя Святовита главное: похоже, северные волхвы знали дорогу к заговоренной реке.
— На всё воля богов… Да будет так… Признаем… — один за другим начали склонять головы прочие кладоискатели.
— Пусть приблизятся сюда чародеи, что желают применить силы свои, борясь с древними запретами! — вскинул руку волхв.
«Пожалуй, ко мне это тоже относится…» — решил Середин и двинулся вперед, чувствуя, как всё сильнее и сильнее пульсирует на руке православный крест.
Колдунов-кладоискателей оказалось преизрядно, не менее полусотни. Больше половины выглядели соответственно званию: длинные седые волосы и бороды, серые хламиды, высокие посохи. Однако нашлись и кудесники несколько странные: румяные толстяки в вышитых косоворотках, хмурые воины в кольчужной броне, совсем еще молодые пареньки в атласных штанах и шелковых рубахах, солидные купцы в подбитых бобрами и соболями епанчах и пухлых шапках из куницы и песца. Выделялся на общем фоне только один: сопровождающий князя Рюрика маг в волчьей, никак не обработанной, шкуре, заменяющей плащ. Однако о нищете его говорить было рано: края шкуры скреплял крупный золотой аграф, украшенный двумя продолговатыми изумрудами, а на груди проглядывал кожаный поддоспешник с вытисненным на нем двуглавым орлом — без корон, но сжимающим в когтях чешуйчатую змею. Пышной бородой чародей похвастаться не мог — так, куцая рыжая лопатка с проседью. Однако выцветшая пергаментная кожа и пронзительный взгляд свидетельствовали о немалом возрасте и опыте.
— Я подозвал вас, мудрецы, чтобы обратиться за помощью, — тихо, только для магов произнес главный из служителей Святовита. — Вы все знаете, что муромский князь не просто порушил идолов своих, но и предал их огню. Теперь они не смогут доплыть до рубежей, кои призваны оборонять, и показать нам туда дорогу. Значит, нам нужны глаза, что видели путь князя Черного. Те, что укажут нам тайное место.
— Где же их взять, глаза-то? — подал голос толстяк, опоясанный кушаком на булгарский манер. — С похода того ни един воин не вернулся, вызывать из нави некого. Хазар можно поднять из могильника, да токмо погибли они до того, как князь схрон свой строил. Точного места не видели.
— К богам нужно обратиться! — предложил один из молодых, в косоворотке с пуговицами из золотых монеток. — Им ведомо всё. Разве вы не способны на это, волхвы Святовита?
— К чему богов из-за каждого пустяка беспокоить? — не удержался Олег. — Этак при настоящей нужде их и не докликаться будет. Как давно князь Черный в свой поход уходил?
— Лет сто назад. Может, чуть более, — ответили слева.
— Всего-то? — хмыкнул ведун. — Да половина щук в Оке под этим берегом втрое дольше живет. Я уж про белорыбиц и сомов не говорю. Так что глаз, что князя нашего видели, вокруг в достатке. Правда, из реки за ратями особо не последишь. А вот ворон старый, что вороненком еще видел, как рать черниговская в поход выходила, найтись может. Вот вам и глаза.
— А ведь верно! — поддержали Середина сразу несколько чародеев. — Воронов окрестных надобно скликать. Самым старым в глаза глянуть.
— Так давайте сзывать!
— Давайте, братья! Давайте, за дело!
Не дожидаясь ответа служителей Святовита, кудесники чуть разошлись, чтобы не мешать друг другу, и начали ворожить. Кто замер на месте, закрыв глаза и опершись на посох, кто забормотал заклинания себе под нос, кто вскинул лицо к небу, кто, отступив до коней, и вовсе завел странные плавные танцы. Олег же сел там, где стоял, сложив по-турецки ноги, опустил на колени повернутые ладонями вверх руки, закрыл глаза и сосредоточился, представляя себе усыпанную пшеном и дохлыми крысами поляну, над которой вьются стрижи и вороны, кудахчут куры и щелкают клювами сороки. Им сытно, им хорошо, тут много, очень много самой разной еды. Сюда нужно лететь, лететь как можно скорее, пока все это не склевали другие…
Ведун сделал образ как можно ярче, накачав его внутренней силой и эмоциями, — и отпустил, ощутив, как призывная волна к дармовой кормушке покатилась во все стороны, расходясь на много-много верст. Потом повторил свое действо еще и еще раз.
О том, насколько эффективен именно этот способ подманивая птиц, Олег не знал. Учитель никогда не учил их подобным фокусам, а потому пришлось импровизировать самому. Однако совместные усилия сразу пятидесяти магов разных школ не могли не дать эффекта — в воздухе захлопали крылья, послышалось радостное чириканье, в плечо Олега впились тоненькие коготки, по щеке скользнуло перо.
Середин осторожно приоткрыл глаза, скосил вправо. Там, похоже, сидел яркий, как попугай, небольшой черно-красный клест. Еще несколько неуклюже ковыляли в метре перед ним. Дальше копошились в траве воробьи, синицы, вышагивали цапли.
Однако в воздухе всё нарастал и нарастал гул от тысяч хлопающих крыльев, на святилище и поляну вокруг легла плотная тень, тут и там опускались пичуги самого разного размера и расцветки. Удоды, дятлы, дрозды, кукушки, вальдшнепы, вьюрки, вяхири, грачи, зырянки, иволги…
Многие из охотников за сокровищами, сообразив, что тут скоро начнется, начали поворачивать коней и отъезжать подальше — но чародеям не оставалось ничего, кроме как смириться с будущим и продолжать колдовство. Святилище и роща вокруг уже напоминала собой многоцветный шевелящийся ковер, птицы покрывали всё в два, даже в три слоя. Они заставляли прогибаться ветки дубов и обламываться — веточки березы, они путались в волосах, прокалывали когтями ткань штанов, теснились на плечах, падали с частокола, на помещаясь на его остриях. Во всем этом галдящем месиве перемещались храмовые воины, выискивая в постоянно меняющемся рисунке живого ковра иссиня-черное оперение воронов, вытягивая к ним руки. Птицы при этом чуть приседали, расставив крылья и возмущенно каркая, но волхвы тут же презрительно отмахивались и шли дальше:
— Молод, молод. Все они слишком молоды!
— Разумеется, — выпрямился Середин, стряхивая с себя надоедливых крикливых постояльцев. — Самые молодые и сильные примчались первыми. Старики приползут позднее. Птицы еще слетаются. Вон, кстати, еще ворон тащится…
Прикрыв левой рукой глаза от солнца, другою Олег указал на черную точку, что двигалась от поросшей лесом излучины.
— Да, это ворон, — согласился, глянув туда, главный из волхвов. — А дальше — сокол. Соколов почему-то здесь еще не было.
— Что это? — Олег не поверил своим глазам, увидев, как сокол, сделав короткую горку, обрушился ворону на спину. — Что за бред? Соколы не едят воронов и не охотятся на них. Этого не может быть!
— Может — если кто-то из колдунов не хочет, чтобы нам попали его глаза! — Храмовый воин выхватил у одного из товарищей бердыш, вытянул его в направлении птиц, что-то забормотал. Однако схватка в небе продолжалась.
— Стреляйте! — закричал Олег воинам, что стояли в той стороне, побежал к ним. — В сокола стреляйте!!! Стреляйте же!
Ратники подняли головы, кое-кто потянул из саадаков луки, стрелы. Воздух начали штриховать стремительные черточки. Наконец одна перечеркнула сцепившихся птиц, и обе они, кружась, как листки цветной бумаги, понеслись вниз.
— Ворона ловите!!!
К счастью, Олег успел вовремя, чтобы подхватить окровавленное тельце птицы с разорванной до мяса спиной и кровоточащей шеей. Вдобавок стрела, сбившая сокола, пробила ему крыло, и перья намокли от крови. Сердце ворона еще продолжало неровно постукивать, но глаза уже задернула белесая пелена.
— Нет, нет, только не это…
Ведун сжал птицу между ладонями, сосредоточился, стягивая свою ауру, сдувая, как шарик, вбирая в себя — и выпустил всю свою энергию, которая поддавалась управлению, в ладони, отдавая ее ворону. Сердце пернатого старика сразу забилось ровнее, а у Середина тут же закружилась голова. Покачиваясь, он пошел к святилищу. Навстречу кинулись несколько кудесников, предлагая помочь, но Олег только прошептал:
— Скорее с глазами. Я не смогу вечно удерживать его по эту сторону яви.
Подбежал храмовый воин, склонился над птицей, потом отмахнулся, и тут же десятки тысяч птиц взмыли ввысь, заставив как будто качнуться от неожиданного толчка саму землю. Подобно выстрелу из вулкана, плотная черная стая взлетела на высоту полукилометра, после чего медленно рассеялась.
— Слепца готовьте!
Земля вокруг святилища — как, впрочем, и всё остальное, — была покрыта толстым бело-черным слоем того, что всегда оставляют за собой пернатые друзья. Для обряда все вместе торопливо очистили круг в два шага шириной — в святилище же послышались мерные удары. Один из храмовых воинов из медного чайника очертил это место струйкой черного, угольно поблескивающего порошка и отступил, поставив чайник на землю и молитвенно сложив на груди руки.
К мерным тяжелым ударам добавились более звонкие, стучащие вдвое чаще. Звук начал нарастать. Из ворот, тоже сложив руки, вышел служитель Святовита в тунике, а за ним… За ним брел, непонимающе крутя головой, боярин Чеслав. Сзади, отрезая пути к отступлению, двигался третий волхв.
«Так вот зачем они тащили с собой этого невезучего бедолагу! — сообразил ведун. — Лишить человека его души не так-то просто, а уж тем более — заменить на воронью жизнь. Другое дело, коли смертный сам этого пожелает. Простенький обряд с послушной жертвой — и всё готово».
У очерченного круга они остановились, глава волхвов повернулся к несчастному:
— Помнишь ли, боярин Чеслав, мольбу, с которой обратился ты к великому Святовиту?
— Да, отче… — кивнул тот, опасливо поглядывая по сторонам.
— Готов ли ты сжечь свою старую судьбу, дабы принять из наших рук новую?
— Готов…
— Клянешься ли ты в этом богам неба?
— Да…
— Клянешься ли ты в этом богам земли?
— Да…
— Клянешься ли ты в этом богам воды?
— Да…
— Клянешься ли ты в этом богам огня?
— Да…
Внезапно порошок полыхнул, круг для обряда вырос в многометровый огненный столб. Через несколько мгновений огонь осел, но не погас, приплясывая до уровня пояса. Удары стали громче и чуть чаще. Главный из волхвов рванул на боярине ткань рубахи, раздирая в клочья и разбрасывая по бокам:
— Тогда войди в круг и прими волю богов!
Бедолага громко сглотнул, глядя на языки пламени, пару раз кашлянул. Олег подумал было, что боярин сейчас попятится и пошлет всех подальше — но, видать, судьба-злодейка довела его до того, что он был согласен даже сгореть заживо, лишь бы прекратить всё раз и навсегда… И Чеслав решительно перешагнул огненную черту. Пламя снова взревело, полностью скрыв его в себе, и опять опало. Смертный, которого почему-то била мелкая дрожь, оказался цел и невредим.
— Справишься? — стрельнул на ведуна взглядом волхв в тунике.
— Да, — кивнул Середин.
Храмовый воин макнул пальцы в кровь ворона, шагнул в огонь и начертал на спине жертвы два иероглифа, похожих на багор, обогнул боярина, вывел священные знаки у него на груди:
— Тебя, Стратим непобедимая, вызываю в плоть земную, к травам зеленым, к рекам глубоким, к небу синему, к пашням черным, к деревьям высоким. Лети, Стратим, к детям своим смертным, дай им силы животные, дай страсть небесную, дай перья легкие, дай клювы острые, дай когти крепкие, дай глаза вострые…
Начитывая заговор, волхв продолжал очерчивать последовательно низ живота, грудь, руки, ноги, несмотря на то, что кровь полумертвой птицы уже стерлась с его пальцев:
— Силой четырех стихий, силой неба, воды, земли и огня призываю тебя, птица Стратим, к нашему алтарю, к своему ребенку, к новому животу. Прими его в свое племя, дай свое имя, свой глаз, свою плоть. Именем Святовита небесного, именем Сварога творителя, именем Стрибога носителя, призываю тебя, Стратим: явись!!!
Огонь, в языках которого невозмутимо ходил храмовый воин, неожиданно затрещал, закоптил, цвет его потемнел.
— Она здесь! — Волхв повернул голову к Олегу, кивнул, потом приказал Чеславу: — Сделай глубокий вдох и задержи дыхание. — Обошел боярина и обнял его своими сильными руками под нижними ребрами.
Перевести душу из одного тела в другое легко и тяжело одновременно. Нужно, чтобы плоти совместились, чтобы одновременно первая плоть разрушилась, а вторая потеряла волю к сопротивлению и чтобы на это была воля богов…
Ведун перестал поддерживать старую птицу своей жизненной силой, наоборот — сжал тщедушное тельце, выдавливая из ран себе в ладонь кровь ворона, затем двинулся через черту пламени. Боли не было — только по телу, словно электрические искры, побежали колкие мурашки. Боярин удерживал дыхание из последних сил: выпучил глаза, напряженно шевелил губами.
— Силой неба, Стратим! Силой воды, Стратим! Силой земли, Стратим! Силой огня, Стратим! — Волхв со всей силы сжал руки и чуть поднял Чеслава, отрывая его ноги от земли. Боярин гулко ойкнул и уронил голову. Середин вытянул правую ладонь, закрывая ему нос и рот. Служитель Святовита отпустил руки. Бесчувственное тело сделало рефлекторный вдох, вместо воздуха втягивая в нос и рот кровь ворона, и в тот же миг Олег пальцами левой руки сломал умирающей птице шею. Чеслав предсмертно заклекотал, пуская бурые пузыри — огненный круг погас, несчастный рухнул на землю и распластался без всяких признаков жизни.
Храмовые воины переглянулись, обступили Чеслава. Тут боярин вдруг дернул рукой, еще раз. Поднял ее, удерживая полусогнутой над головой. Потом открыл глаза, чуть приподнял голову, толкнулся от земли, вставая на ноги — попятился и рухнул на спину, уставясь в небо и удивленно хлопая глазами.
— Получилось! — облегченно вздохнул главный из волхвов.
Боярин же забил руками по земле, явно пытаясь встать — но не зная, как это сделать.
— Явор, — произнес старший жрец.
Тут же воин, с которым разговаривал Олег на дворе Весяки, подскочил к Чеславу, подхватил под плечи, поднял. Тот неуверенно зашатался, растопырив руки, странно скривился на левый бок, согнул правую ногу в колене, выставил вперед. Согнул левую — выставил. Согнул правую — и начал стремительно заваливаться, зачем-то замахал руками, но тут его поймал Явор, поставил прямо.
— Про князя его спроси! Про князя Черного! — Храмовый воин обогнул боярина, остановился перед ним. Чеслав повернул голову влево, пару раз хлопнул глазами, затем повернул вправо, опять захлопал веками, глядя на стену святилища. Явор схватил его ладонями за виски, повернул лицом к себе:
— Ты стар. Ты стар. Пока был юн, рати видел. Рати. Ратников… — Волхв повернул его лицом к всадникам, которые ожидали за рощей, чем закончатся старания чародеев. — Большая. Самая большая. Куда пошла?
Чеслав дернул головой, открыл рот, издал какой-то горловой звук.
— Самая большая, — повторил волхв, глядя боярину в глаза, словно надеясь пробиться к его памяти. — Рать ушла. Сеча была. Большая сеча, много мертвых. Давно. Очень давно. Сеча. Рать. Давно. Ну, сказывай! Помнишь?
Боярин резким движением склонил голову набок, чуть дернув подбородок к небу.
— Давно… Очень давно… — сосредоточенно повторил храмовый воин. — Рать. Большая. Очень большая. Сеча. Большая…
Чеслав опять курлыкнул горлом, дернул головой, освобождаясь от рук волхва, быстрым шагом двинулся вдоль реки, дернул от плеч руками, споткнулся, растянулся во весь рост и закрутился, пытаясь встать.
— Он помнит! — уверенно повернулся к главному служителю Явор. — Говорить пока не способен, но память принял. Покажет.
Середин облегченно перевел дух: обряд прошел как нужно. Боярин Чеслав лишился прежней души с ее горестной судьбой и приобрел новую, с чужой памятью и повадками. Если ему повезет, и прежняя память, былые навыки успешно соединятся с новой душой, то скоро он сможет и ходить, и разговаривать, и на мечах рубиться, и родителей узнавать. Хотя, конечно, он навсегда станет иным Чеславом, несколько странным для людей, с совсем другим раскладом судьбы. Чего он, собственно, и желал.
— Вероятность один к одному, — вслух пробормотал ведун. — Зато он понимает человеческую речь и помнит то, что довелось увидеть ворону.
— Да, помнит, — согласился Явор. — Нам повезло с кровью ворона. Птица видела Черную рать. Теперь мы точно найдем ее добычу.
— А теперь скажи мне по секрету, — тихо поинтересовался ведун. — Раз вы привезли с собой Чеслава, значит, знали, что его плоть понадобится для чужих глаз. Зачем тогда устраивать цирк с советом чародеев?
— Кто-то из сильных колдунов хочет помешать нам доставить долю Святовита в его храм. На князя Глеба, как люди донесли, морок наведен был, дабы он сжег истуканов, а не бросал в реку. Вот мы и хотели проведать, здесь сей колдун али издали следить намерен.
— Он здесь, — кивнул Олег, вспомнив про сокола.
— Встает…
Боярин Чеслав, словно опираясь на расставленные в стороны руки, мелко засеменил ногами, подводя их под тело, пока не оказался на корточках, замер так минуты на три, потом резко выпрямился, покачался, опять засеменил вперед.
— За ним! — Явор отбежал к святилищу, схватил у ворот свой бердыш, кинулся за полуптицей-получеловеком.
Олег тоже заторопился, но в другом направлении: он уже давно заметил на ведущей от посадов к святилищу дороге две повозки, в которые запряжены ставшие уже почти родными гнедая кобыла и чалый мерин.
— За боярином Чеславом правьте! — махнул он девицам, сидевшим на облучках. — Вот он, к дороге ковыляет.
— Что это с тобой, боярин? — округлились глаза у Даромилы.
Желана только пискнула, прикрыв ладонью рот.
— Чего-чего, — поморщился Середин, брезгливо оглядывая свою бело-черную обтекающую одежду. — Птички прилетали, вот чего! Тут вопросы прошлого и будущего решаются, а у вас только показуха на уме. Правьте за Чеславом!
Из ратников, предусмотрительно отъехавших от святилища, далеко не все сообразили, что нужно ехать за неуклюже передвигающимся незнакомцем, а потому повозки ведуна оказались в походе чуть ли не первыми. Олег на телегу, естественно, садиться не стал. Пошел рядом. Когда дорога вильнула к реке, подтянул к себе сумку, развязал ремешок, извлек из нее сменную рубаху, меховые штаны — обычные на смену купить все руки не доходили. Кивнул Даромиле:
— Пусть Желана пока правит, а ты пойди со мной.
С высокого обрыва, слишком крутого для лошадей, но более или менее преодолимого для человека, ведун скатился вниз и сразу врезался в воду. Тело тут же пробило иглами от холода — Ока еще помнила недавний ледоход.
— Электрическая сила! — выругался Середин, бухнулся в холод с головой, несколько раз крутнулся вокруг своей оси, вскочил. Подождал, пока течение отнесет вниз бурое облако и — куда денешься? — снова макнулся с головой, покрутился. Наконец побрел к берегу.
— В волосах еще осталось, — заботливо сообщила Даромила.
— Говорила мне мама, не ходи без шапки… — Ведун снял пояс с оружием и сунул девушке в руку. Остальную одежду, содрав, кинул на землю. — Э-эх-ма!
Не давая себе времени одуматься, он разбежался в несколько шагов, прыгнул, падая на бок и вороша волосы пальцами, спешно выбрался обратно на берег.
— За что ж муки такие, боярин? — покачала головой девушка.
— Доля такая боярская. То златом осыпают, то стрелами, а то в воду ледяную швыряют и радоваться велят. Д-давай скорей сухое.
— Бедный ты мой, бедный…
Одевшись, продрогший ведун возблагодарил себя за то, что надел-таки меховые штаны. Догнав повозки, он накинул на плечи еще и налатник. Саблю вытянул, отер о войлок, положил рядом. Оба ножа воткнул в край облучка — пусть сохнут, а то как бы не заржавели. Поясной набор закинул на верх возка — пусть сохнет. Сам, сидя рядом с Даромилой, отвалился на тюки с войлоком. Боярин Чеслав уже начал осваиваться с новым телом и топал по дороге довольно бодро, следом спешили храмовые воины, скакали несколько ратников.
«Интересно, как остальные чародеи с костюмчиком своим разобрались? — подумал Олег. — Не все же решатся в Оку сигануть. Если в таком виде в Рязань вернутся… Нет, вряд ли. Сначала в бане нужно отмыться да переодеться, коли есть во что. Пожалуй, могут и отстать от отряда, если задержатся. Это хорошо, несколькими конкурентами меньше».
Он всё еще не предполагал разбогатеть на кладе князя Черного, поучаствовать в его дележе — но мысли всё равно то и дело сворачивали в одном и том же направлении. Трудно удержаться, когда так близко к носу вдруг замаячила этакая морковка.
— Ладно, покамест покатаемся, — решил он. — Я человек вольный. Там посмотрим.
— На что? — повернула голову Даромила.
— В чем тебе домой возвращаться. Хочешь шубу боярскую с самоцветами?
— Никуда я не вернусь, — нахмурилась девушка. — С тобой останусь, боярин. Погонишь — сзади ходить стану. Не люба — служанкой назовусь. Ликом противна — личину деревянную вырежу. Сгинешь — руки на себя наложу.
— Ква… — вздохнул Олег, выслушав ее признание, больше похожее на угрозу. — Ладно, правь за Чеславом. Увидим.
Версты три боярин вел их вверх по течению, но, когда дорога нырнула в овраг, вдруг повернул налево и стал продираться сквозь молодой, по пояс высотой, но густой осинник. Видать, ливни регулярно смывали всё, что успевало нарасти в ложбине, а потом откуда-то налетали новые семена. Ряды первых дружинников потоптали поросль, поэтому телеги прокатились по ним уже без особого труда. Чеслав между тем уже шагал через Оку, словно некая колдовская сила не давала ему провалиться в глубину. Всадники, чуть придержав коней, с тревогой переглянулись, но всё-таки двинулись дальше — и оказалось, что им тоже вода достает лишь немногим выше стремян.
— Похоже, забытый брод… — огляделся Середин. — Дожди с оврага землю наносили. Сейчас бы морок перед поворотом поставить. Глядишь, отставшие и не найдут. Наваждение чтоб разогнать, знать ведь нужно, что это не реальность… Ладно, бегать не стану. Может, кто из задних колдунов догадается.
Телеги вкатились в реку. Вода медленно поднималась, пока не коснулась днища повозки, потом телеги вдруг резко ухнулись вниз, перекатываясь через яму, — и оказались на противоположном берегу.
— А дорога-то старая за сто лет наверняка заросла, и следов не найдешь, — предсказал ведун. — Сосны, небось, в два обхвата стоят.
Однако, к счастью, он ошибся. Кровь ворона вела Чеслава по подсохшему наволоку, едва покрытому молодой хрустящей осокой. Помимо скорости, это означало еще и то, что видимого с противоположного берега следа отряд не оставит. А значит — кто отстал, тому окончательно не повезло.
— У-у-ух! — Телеги перекатились еще через одну узенькую речушку, повернули вверх по течению, продавливая в мягком прибрежном иле глубокую колею.
Олег со страхом ждал того момента, когда впереди наконец появится девственный лес, в который войдут всадники, а ему с телегами придется, несолоно хлебавши, поворачивать назад, но боярин в сопровождении храмовых воинов перемахнул совершенно безлесный холм и зашагал по усыпанному тюльпанами лугу. Затем, словно специально заметая следы, Чеслав спустился к новой, довольно широкой реке и но песчаному плесу двинулся через нее. На этот раз проводник полез через густой ивняк. Тут даже лошадям было не продраться — ратникам пришлось спешиться и достать мечи, чтобы прорубать дорогу.
Олег нашел среди своих вещей топор, поторопился им на помощь. Общими усилиями удалось пробить просеку длиной метров в пятьдесят, перевалить через взгорок — там оказалась довольно широкая прогалина, поросшая по краям рябинником. Боярин Чеслав сидел посередине на корточках, опасливо озираясь. Храмовые воины выжидающе замерли возле него.
— Что такое, волхвы? — Ратники, ведя коней в поводу, подошли ближе. — Никак, ваш колдовской проводник заблудился?
— Может, случилось здесь что? — пожал плечами старший из них. — Явор, поторопи его!
— Подожди, — остановил его Олег. Даромила, подъехав ближе, натянула поводья, и Середин спрыгнул на землю:
— Может, он еще верст десять бежать станет. Смеркаться скоро станет. Что же, за ним в темноте бежать?
Желана подъехала с другой стороны, и Чеслав, оказавшись между двумя телегами, внезапно быстро перебежал и спрятался под защиту одной из них.
— Забыл, видать, дорогу ваш следопыт! — взмахнул плетью остроносый, богато одетый ратник. — Иначе к чему так хорониться-то?
— Может, пуган тут был. Али добычу какую нашел, остановился, — неожиданно поддержал Олега Явор. — Надобно остановиться, посмотреть. Поторопимся — чего не заметить можем. А ну, здесь сеча и случилась?
— В двадцати верстах от Рязани? — недоверчиво хмыкнул ратник. — Откель тут вороги?
— Сто лет назад Рязань в сто раз менее была, — ответил Середин. — Так, крепостица порубежная. Это, скорее, хазары не ожидали тут сильной рати встретить.
— Привал, — лаконично решил старший волхв. — А сечи тут быть не могло. Отсюда князь добычу отправил бы в Рязань, прятать не стал. Мыслю я, еще не един день нам до места того идти. Но спешить, однако, не станем.
— Распрягай, — кивнул девицам Олег и с надеждой спросил: — В путь ничего купить не догадались?
— А как же! — гордо вскинула подбородок Даромила. — Пирогов у хозяина купила, сала, пива, меда — воду подслащивать, хлеба белого.
— Молодчина, — искренне похвалил ее ведун. — Что б я без тебя делал!
С пирогами и пивом разводить огня смысла не имело — готовить не нужно. Отведя коней к рябиннику пастись и на всякий случай спутав им ноги, Олег вернулся к повозкам, где его красавицы уже накрыли на полотенце ужин, присел вместе с ними, хлебнув пива, взялся за расстегай с вязигой.
Под телегой послышался шорох. Середин наклонил голову, вглядываясь в тень, кивнул:
— Присоединяйся, боярин. Тоже, видать, брюхо к спине прилипло.
Чеслав заворочался на месте, никак не откликаясь на призыв.
— Вот, откушай, сделай милость.
Боярин чуть сдвинулся вперед и вдруг, резко дернув головой, оттяпал кусочек пирога, пару раз жеванул, закинул голову, не без труда проглотил, опять коротким рывком оттяпал кусочек.
— Триглава милостива… — охнула девушка. — Что же это с ним сделалось? Он же намедни нормален был! Это до века?
— Нет, не до смерти, — сообщил сидящий у колеса второй телеги Явор. — Тело человеческое для птицы велико, ей его не занять. Оттого много старого, людского завсегда остается. Оно вскорости верх и берет, а птичье в глубину уходит. Однако же память новая остается. Токмо маленько размывается.
— Так он исцелится?
— Да.
— Вот видишь, боярин, не бойся. На, еще покушай… — Желана протянула ему другой пирог.
— Садись к столу, волхв. Пива попей, пирогов весяковских попробуй, — предложил Олег.
— Благодарствую, но вне святилища хмельного мы не пригубляем, — покачал головой Явор.
— Ну, так пирогов поешь!
— Сыт я, спасибо.
— Не едите, не пьете, — усмехнулся Середин. — Удобные слуги у великого Святовита. Много вас таких?
— В святилище на Руяне завсегда три сотни воинов стражу дела небесного несут. Кто на острове, кто окрест. Коли кто гибнет, тут же волхвы новому стражнику из отроков бреют голову, знак Святовита наносят и бердыш вручают, а в стену детинца нашего гвоздь серебряный вбивают. С мой рост уже гвоздей набито, поутру стена светится, ако само Ярило.
— А коли не на острове воин погиб? Ну, там, в походе дальнем. Тогда как?
— Волхвы новому стражнику бердыш вручают… — Воин повернул голову и чуть усмехнулся, отвечая на невысказанный вопрос: — Боги видят всё. Поэтому волхвам всегда ведомо, коли из стражи кто живота лишился.
— Боги мудры, — не стал спорить Середин.
— Мы рядом с тобой на ночлег устроимся, колдун, коли уж следопыт наш телегу твою приглядел. Не против?
— Поляна общая, — пожал плечами Олег. Отряды охотников за сокровищами один за другим втягивались на поляну, расседлывали коней, отводили на край прогалины, разбивали лагерь. На глаз людей и вправду показалось меньше, чем было у святилища, но всё равно набиралось никак не меньше двадцати пяти сотен. Сила. Если конечно, из-за чужого добра меж собой передраться не успеют, да под корень друг друга не изведут. Всякое бывает…
Начало смеркаться. Ведун пощупал ножны поясного набора, натер салом ножи, клинок сабли, всё убрал. Девицы расстелили один из ковров под телегой — не дом, конечно, но всё крыша, коли дождь накрапывать начнет, да и просто от росы неплохо спасает. Накрылись все вместе медвежьей шкурой. Желана даже боярина Чеслава позвала, но тот не ответил.
После долгого дня Олег провалился в сон почти мгновенно. И сразу оказался в огромном зале падишахского дворца: со стрельчатыми окнами и дверьми, охранниками в пышных тюрбанах с изумрудами на лбу. На мраморном полу танцевали невольницы в газовых прозрачных шароварах и вуалях, закрывающих лица чуть ниже подбородка. Из распахнутых окон веяло нестерпимым жаром — а по всему залу вдобавок стояли жаровни, в которых исходили голубоватыми огоньками угли.
— Зачем они здесь? — попытался спросить Олег, но, как это бывает во сне, язык ему не повиновался, из груди не удалось выдавить ни звука. Тогда Середин попытался указать на ближнюю жаровню рукой, но случайно попал запястьем в пламя, чугь не закричал от боли — и проснулся.
Кожа под серебряным крестиком горела так, словно он и вправду попал ею в огонь. Все вокруг спали, кроме…
Ведун схватил саблю, что всегда ночевала рядом с ним, выкатился из-под телеги и поднялся навстречу позднему путнику:
— Ты кто таков, мил человек? Ну-ка, стой! — Странная личность чуть замедлила шаг, но не остановилась. Олег дотянулся до возка, подобрал с него свой щит, перехватил за рукоять и двинулся навстречу, выставив саблю:
— Стой, кто идет?!
Из-за тучи выглянула луна, и странный гость вскинул лицо к свету. Середин тут же узнал остроносого ратника, с которым чуток поспорил вечером… Но на вечернего ратника крест не реагировал как на колдовское создание.
— Стой, говорю! Чего надо? Чего ты тут бродишь?!
— Уа-и там? — с зевком поднялся с травы Явор, что завернулся в какую-то накидку у задка телеги. Зашевелились и другие ратники, отдыхавшие неподалеку.
— Гость у нас, братцы. Не знаю, откуда. — Ратник, почти уткнувшись грудью в кончик сабли, наконец остановился.
— Кто? Кто еще? Откуда?
Некоторые кладоискатели просто уселись на своих походных ложах, некоторые поднялись, а храмовый воин подошел ближе.
— Это же воин из рязанской дружины! Чего ты на него взъелся, друже?
— Я… — Олег помолчал немного, думая о том, выдавать ли свой маленький секрет, но решил оставить его пока при себе. — Почему он молчит. Ты чего не откликаешься? А, служивый? Звать тебя хоть как?
Ратник продолжал стоять молча.
— Немой, что ли? Ну, Явор, и как это понимать?
— Может, ему до ветра охота, и он слово сказать боится, чтобы не расплескать… — Ратники вокруг засмеялись. — Ладно, отпусти его.
Тут луна, ненадолго скрывшаяся в дымке, вновь залила поляну желтизной, и Олег даже вздрогнул от неожиданности:
— Явор, если это рязанец, тогда вон там кто? — Он указал на остроносого ратника, сидящего на войлочной подстилке.
Гость тоже обернулся, гневно зашипел — в воздухе вытянулось длинное тело, и голова так ничего и не понявшего парнишки исчезла в черной пасти.
— Это минди!!! — Волхв прыгнул к телеге, а змея подземного владыки вскинула голову на высоту второго этажа и резко обрушилась вниз.
Олег подставил щит, однако от страшного удара всё равно отлетел от повозки, больно ударившись о боковую жердь, выставил саблю — но вернувшаяся к истинному облику змея уже кидалась на внешне беззащитного Явора. Однако всякий раз перед распахнутой ее пастью оказывался выставленный бердыш. Края пасти резались о широкое лезвие, и всё же нежить упрямо продолжала свои атаки. Ведун устремился на помощь — в воздухе свистнул хвост чудища, хлестко врезался в щит, и Середин покатился с ног.
Ратники повскакивали на ноги, расхватали мечи и копья, подступили к минди со всех сторон, кромсая длинное толстое тело. Сталь оставляла на коже змеи длинные порезы, пронзала ее, как глиняную фигурку, но только злила незваную нежить. Ответные удары оказались куда страшнее. То и дело удар сильного хвоста отбрасывал кого-то из людей, а пасть вцеплялась в чьи-то тела и откусывала головы.
— Даромила, куртку! Куртку мою тащи! — Олег тоже успел пару раз достать тварь клинком и тут же понял, что это бесполезно: из ран ничего не текло. Всё равно что дерево колоть.
Минди развернулась к телеге, выбросила вперед голову — ведун опять прикрылся щитом, и от страшного удара у него едва не отнялось плечо. Змея отступила, ринулась на храмовых воинов, сомкнувшихся плечом к плечу, налетела на стремительные бердыши, рассекшие ей глаз и выхватившие кусок из шеи — однако даже глаз у нежити не вытек, а остался блестеть двумя половинками!
— Даромила, куртку!
— Здеся…
Девушка высунулась из-под телеги с мокрой после купания косухой. Олег упал на колено, бросил саблю, нащупал петлю кистеня, продел в нее руку, выдернул оружие — и мгновенно успокоился, ощутив привычную тяжесть. Повернулся левым боком вперед, призывно посвистел:
— Эй, веревка с глазами! Иди сюда, я тебе уши нарисую…
Вряд ли минди умела обижаться — тем не менее опять повернула к нему, выбросила голову. Олег в то же время взмахнул кистенем, и серебряный грузик аккурат в момент нового тяжелого удара перехлестнул верх щита, впиваясь в неживую плоть. В воздухе запахло гнилью и сыростью. Ведун разжал левую руку — деревянный диск шмякнулся на длинный, извилистый валик из глины.
— Кажется, минди ушла к своему господину, — облегченно вздохнул он. — Надеюсь, сегодня больше гостей не будет, а то у меня левая рука вовсе отвалится.
— Как ты узнал? — пнул глину ногой Явор. — Как ты узнал, что это нежить? Ведь она не отличалась от человека!
— Ну, — развел руками Олег. — Ведун я или нет? Как же мне и не узнать?
— Ведун, — раздельно произнес волхв. — Я могу спросить твое имя, мой доблестный спутник?
— Олегом мать нарекла.
— Ведун Олег… — Храмовый воин приложил к груди правую руку. — До нашего святилища дошла молва о твоей доблести, брат. Я рад, что смог увидеть тебя и сразиться с тобой бок о бок.
— Для меня тоже честь биться рядом с такими умелыми бойцами, — склонил голову Середин. — Однако сейчас нам нужно подумать о том, почему минди не схватила кого-нибудь с краю лагеря, а полезла в самую середину?
— Ее послали за неким определенным врагом… — Явор повернул голову к телеге, под которой прятался боярин Чеслав. — Ты прав, ведун Олег. Нам надобно выставить рядом с ним отдельную стражу.
— Вот именно, — кивнул Середин. — Но только, чур, я сегодня уже караулил…
И он полез под медвежью шкуру.
Утром сосчитали пострадавших: четыре убитых и столько же покалеченных. Не сильно — змеиный хвост бил в основном по ногам, однако путь дружинники продолжать уже не могли. Всех их передали рязанской сотне: та повернула назад в город, увозя своего боярина, что потерял в ночной стычке голову — ее так и не нашли ни на поляне, ни в глине, в которую превратилась нежить после гибели. Остальные же ратники готовились к продолжению похода: собирали сумки, седлали коней, вычерпывали ложками из котлов наскоро заваренный кулеш.
Боярин Чеслав короткими клевками покусал сало из рук Желаны, умяв за несколько минут угол почти трехкилограммового шмата, после чего без всяких напоминаний поднялся, пересек поляну и ринулся через кусты, что ограничивали стоянку с юго-восточной стороны. Ближние к тому краю воины попрыгали в седла, рванули следом, вытаптывая тонкую осиновую поросль, и когда туда доехали телеги Олега и девиц, особого препятствия уже не встретилось.
Телеги перекатились через пологую гриву, и ведун облегченно перевел дух, увидев впереди не густой лес, а просторную равнину с частыми вкраплениями отдельных кустиков. Рощи тоже виднелись — но довольно далеко и не сплошной зеленой массой, а отдельными вкраплениями на фоне почти степного пейзажа.
— Ну, коли до сего часа боги не отпускали нас своей милостью, то и дальше, глядишь, не бросят, — махнул рукой Олег. — Давай, Даромила, погоняй. Посмотрим, куда кривая вывезет.
Кровь ворона не дала искателям сокровищ остановиться ни разу за целый день. Земля делалась всё суше, заметно поднимаясь выше и выше. Если поначалу путникам на глаза попадались рощи, пусть и не большие, то к полудню деревья встречались либо редкими кучками возле глубоких ложбин, либо полосками вдоль непонятно откуда взявшихся канав.
Может быть, это были русла ручьев, возникающих на этом обширном взгорье во время дождей, а может — следы неведомых рас, сгинувших в толще времен. Незадолго до заката пропали и эти редкие деревца.
Неожиданно Чеслав, бежавший в сопровождении волхвов впереди, закрутился на месте, сделал небольшой круг, подбежал ко второй телеге и стремительно юркнул под нее — Желана еле успела натянуть поводья, чтобы не переехать проводника колесами.
— Похоже, привал, — наклонившись с облучка и оглядываясь, понял Середин. — Ладно, давайте распрягаться.
— Привал, — подтвердил старший храмовый воин, подойдя ближе. — Похоже, люб ты боярину нашему, ведун Олег. Дозволь опять рядом встать.
— С хорошим соседом и ночь черная светлой покажется, — кивнул Середин. — Располагайтесь.
— Это ты, что ли, ведун Олег, что хвастовством от Лабы до Урала славен? — громко хмыкнул молодой волхв в косоворотке с золотыми пуговицами, придержав своего пегого в яблоках скакуна возле телег. — То и видно, что даже ради похода от бабьей юбки оторваться не смог.
Он довольно обернулся, и несколько задержавшихся поблизости всадников радостно заржали.
— Тебе не понять, — громко вздохнул Середин, развязывая хомут у гнедой. — На твою-то рожу ни одна баба даже под заклятьем не глянет, не то чтобы близко подойти.
Всадники опять заржали, оценив быстрый и достойный ответ.
— Да у меня столько баб, что тебе и в мечтах не иметь! — покраснел мальчишка. — Я если захочу, хоть всех к себе приворожу!
— Зачем тебе, дитятка? — пожал плечами Олег. — У тебя женилка еще не выросла на девок ворожить. На коне и то не углядеть, а коли на земле окажешься, так и вовсе жук затопчет. Че у тебя быть-то может?
Всадники опять обидно загоготали, вгоняя своего чародея в еще большую краску.
— Боярин, не надо! — попросила, почуяв неладное, Даромила.
Однако Середин думал иначе. Молодой волхв явно рассчитывал поквитаться за то, как перебил его у святилища ведун, и за то, что прав оказался Олег, а не он. Так к чему откладывать? Всё равно придется доказывать, что он, Середин, с двумя девками и неприличным для воинского похода грузом — не мальчик для битья.
— Ты чего, пиписьками помериться хочешь, смерд? — спрыгнул на землю парень и вытащил из петли седла длинный боевой топорик, похожий на варяжский. — Может, тебе ее просто отрезать?
— Чем резать станешь, коли даже оружия у тебя нет, недомерок? Хоть бы нож у бабки какой украл, нищета варяжская!
— Я не железом воюю и не похвальбой пустой, — нехорошо ощерился волхв. — Я мудростью древней воюю, чарами нерушимыми. Так умри же, смерд!
Рука его полезла за пазуху, и Олег тут же отбежал на несколько шагов к возку, схватил щит, взялся за рукоять сабли отодвинулся в сторону, обеспечивая свободное пространство для схватки.
Окружавшие их ратники начали подтягиваться ближе, предвкушая интересное зрелище. Останавливать поединок никто и не думал. Здесь не было товарищей, как в обычном войске. Все эти мужчины шли за сокровищем, а потому приходились друг другу не братьями по оружию, а прямыми конкурентами. Чем меньше людей дойдет до цели, чем меньше вернется назад — тем больше окажется доля каждого уцелевшего. Так к чему мешать выгодному делу?
— Бояре, не надобно… — со слабой надеждой попросила Даромила.
— Ты пока коней в общий табун отведи да ужин накрой…
— Токмо жрать его одной придется!!! — восторженно провозгласил парень, рванул руку из-за пазухи, и в воздух взметнулся какой-то порошок.
Середин повел носом, лихорадочно пытаясь угадать, с каким колдовством придется иметь дело, а снадобье тем временем оседало вниз, прямо на волхва. По его рубахе, голове, ногам словно побежали мелкие черные мураши, кружась, сталкиваясь, разбегаясь. Вдруг черты его начали пропадать, рассеиваться, подобно стае мух — и колдуна не стало!
— А-а-а! — восторженно взревели всадники, что сопровождали парня, а Олег услышал рядом резкий выдох и тут же присел, прикрывшись сверху щитом.
Спасительная деревяшка жалобно хрустнула, принимая в себя лезвие. Ведун подпрыгнул, отскочил вбок и закрутился, надеясь найти хоть какие-то приметы противника.
— Х-ха! — опять прозвучало совсем рядом, и Середин еле успел забросить щит за спину, одновременно выкидывая вперед сабельный клинок.
На этот раз его жизнь спас умбон, лязгнувший под стремительным ударом. Олег развернулся, ощутил, как верхний край щита повелся вперед, как это обычно бывает перед верховым ударом, сделал наугад длинный выпад — но никуда не попал и опять отскочил в сторону, не желая оставаться неподвижной мишенью.
Ратники вокруг орали как оглашенные, что-то советовали во всю глотку, хохотали, а он чувствовал, как низ живота начинает скручивать от предсмертного ужаса: что, что делать? Если он не придумает что-то прямо сейчас — его просто прибьют дешевым варяжским топориком, прибьют навсегда, без права на отыгрыш.
— Тихо!!! — вскинул Олег вверх щит и саблю, и от неожиданности собравшиеся вокруг мужики притихли. Всего на миг — но ведун успел услышать слева шелест травы, осторожное переступание. И его обостренный предчувствием смерти слух, вычленив нужный звук из многоголосой сумятицы, вцепился в него острой хваткой, не выпуская больше ни на миг.
Выдох! — Олег выбросил навстречу щит, и уже в третий раз топорик почти насквозь прорубил легкие тополиные доски. Шорох шагов двинулся вправо — ведун стремительно развернулся, резанул наугад. Прыгнул вперед, молниеносно выбросив щит и одновременно рубанув воздух справа от себя.
Нет, всё мимо. Так невидимку не достать. Он ходит на безопасном расстоянии, быстро сближаясь лишь для того, чтобы нанести удар самому.
Середин остановился, выставив саблю и щит вперед, прислушиваясь к тому, как шаги медленно смещаются за спину, и даже чуть пуганул пустоту перед собой, ткнув ее саблей. Тихий вдох сзади — так врывается в легкие воздух, когда человек, выпрямившись во весь рост, замахивается из-за головы.
— Х-ха! — с натугой выдохнул волхв.
— Х-ха! — эхом ответил ему ведун, спиралью скручиваясь вниз, падая на колени, одновременно вскидывая щит над головой и широким взмахом рубя саблей воздух в полуметре над землей.
Клинок дрогнул дважды, но вскрик боли раздался только один. С тяжелым шумом смялась трава возле колеса, и Олег стремительным уколом в это место завершил схватку.
— В бою не нужна мудрость, — шепнул он траве. — В бою нужно мастерство.
Середин выдернул саблю, отер клинок о тело убитого чуть ниже раны, вогнал в ножны. Кинул щит на войлок возле облучка. Повернулся к замершей в неуверенности толпе, развел руками:
— Всё. Продолжения не будет.
Зрители разразились восхищенными криками и начали расходиться. Всадники, прихватив лошадь своего чародея, тоже умчались прочь.
— Боярин! Боярин! — Даромила, перепрыгнув оглобли, сжала Олега в объятиях, принялась покрывать лицо поцелуями. — Я думала… Я боялась… Ты богатырь… Я так горжусь… Ой, еще кто-то!
Это был уже не волхв: на вороном скакуне к Олегу во весь опор мчался знатный воин в бобровой накидке, в бархатной, шитой золотом ферязи, с тяжелым мечом на поясе, явно не нуждающемся в лишних заклинаниях.
— Ты чего сотворил, бездельник?! — осадил коня прямо возле Середина боярин. — Ты что с чародеем моим сотворил?! Ты знаешь, сколько серебра я на него потратил? Сколько за сборы заплатил?! Ты за это поплатишься.
— Ну вот, опять, — поморщился Олег, дотянулся до щита и, повернувшись, положил руку на саблю: — С мерина слезешь, али мне его по морде рубануть?
— Как ты смеешь… — скрипнул зубами боярин. — Да я тебя… Я тебя… Поплатишься, душегуб…
Он рванул поводья так, что едва не разорвал пасть коня, развернулся и умчался прочь с такой же скоростью, как прискакал.
— Ой, — пискнула Даромила. — Я забоялась, опять начнется.
— Не бойся, — усмехнулся ведун, ощупывая зарубки на щите. — После того, как я у всех на глазах завалил невидимого колдуна, в этом сборище уже никто не рискнет затеять со мной честную схватку. А щит, похоже, латать пора. Надо, как до жилья доберемся, дерево перебрать. Ладно, — кинул он окованный по краю диск на обычное место. — Накрывай, а я пока приберусь…
Олег нащупал в траве невидимое тело, ухватил за запястье, поднатужился и поволок вперед, прочь из лагеря. Не бросать же труп там, где они спать собираются! Боярин, обиженный из-за своего мертвого чародея, переговоры затевать не собирается. Ведь не про тризну — про серебро речь сразу повел. Не свой, наверное, был паренек. Нанятый…
Ведун почти дотащил убитого до зарослей уже довольно высокой полыни, когда топот копыт заставил его снова повернуть голову. Но это была всего лишь Верея: красивая, надменная, строгая.
— Как она тебя целовала… — пробормотала боярыня, глядя куда-то в сторону. — Как обнимала… Видать, перепугалась не на шутку. Ты для нее ближе родного, видать. Чего молчишь, Олег?
— Чего это тебя простая девка интересует, боярыня Верея? Разве не князем Рюриком мысли твои заняты должны быть?
— Хочешь знать, отчего я еще не вышла за него замуж, ведун? — прищурилась Верея. — Казна-то пуста у князя. Новую крепость он у себя отстроил, дружинников снарядил справно. От и опустела. Смердов на землях его пока мало. Новых сманить — тоже казна потребна. Подъемные платить, вид богатый показывать. От и ухватился Керженецкий князь за весть о сокровищах князя Черного. Ими мыслит земли свои поднять. Коли не получит, я за него не пойду. Не желаю, чтобы мое родовое поместье он в серебро превратил, дабы свои угодья обживать.
— Ты говоришь так, чаровница моя, — наконец затащив тело в густую траву, выпрямился Середин, — словно готова за меня выйти, коли с князем не сложится.
— Кому ты нужен, бродяга?! — с преувеличенным презреньем хмыкнула Верея. — Не забывай, колдун, кто тут боярыня, а кто чернавка! Не забывай.
Она пнула скакуна пятками, заставив перейти на рысь, а ведун, пожав плечами, повернул обратно к своим возкам. Туда, где Желана с рук кормила несчастного боярина, а Даромила выкладывала рядом с пирогами мягкий бурдюк с горьковатым хмельным пивом.
Неподалеку, глядя на расстеленный на траве ручник, отдыхал рядом с воткнутым в землю бердышом храмовый воин.
— Ты, Явор, — сказал, усаживаясь напротив Даромилы, Олег, — или к столу иди, или отвернись хотя бы. Невозможно же есть, когда тебе в рот голодный человек заглядывает.
— Почему ты решил, что я голоден?
— Потому что не видел, как ты ешь.
— Да как все, так и я ем. — Волхв выдернул бердыш, подступил ближе, прислонил оружие к возку, подобрал с ручника пряженец, надкусил. — Вкусно. А пришел я к тебе, ведун, по воле Звонимира нашего. Мыслит он, ты себя показал, ворогом быть не можешь. Посему, после вчерашнего, просит тебя с нами в круг кровь ворона по ночам сторожить. А лагерь охранять бояре да князья станут, с ним обговорено.
— Смотрите! — громким шепотом позвала Желана. Оказывается, боярин Чеслав взял кусок пирога в руку и кусал от него, а не ел из рук девушки, как прежде.
— Умница моя, хороший мой, — погладила Желана то ли получеловека, то ли полуптицу по голове. — Давай, поправляйся.
— К осени говорить начнет, — предсказал Явор. — Добро с ним прошло. И нам на пользу, и к нему прежняя судьба не вернется. Спасибо за угощение, я пойду. А тебя, ведун, сторож наш перед рассветом разбудит.
Предрассветная стража осталась за ведуном и в последующие дни — однако бдительность охраны так и осталась ненужной. На боярина Чеслава больше никто не покушался. Он поднимался на ноги вскоре после рассвета, устремлялся вперед, ориентируясь только по одному ему понятным признакам, и вел многочисленную рать через сухую равнину, на которой почти не было ни деревьев, ни кустов, а ручьи встречались раз в день. Потому почти двухтысячная рать, рискуя потерять невозмутимо топающего вперед следопыта, была вынуждена поить коней не там, где удобно, а там, где есть возможность; набирать драгоценную влагу во все доступные емкости, а потом пускаться в погоню за «кровью ворона». Хорошо еще, двигались охотники за сокровищами не вскачь, а шагом. Лошади не запаривались, и их можно было поить сразу, не давая дополнительного отдыха.
Вечером Чеслав шел к Желане, улыбался ей, как ребенок матери. Он уже не прятался под телегу, а садился вместе со всеми, сам брал еду… Дров не было, а потому после того, как кончились пироги, путники перешли на сало, благо Даромила догадалась запастись им с избытком. Большинство ратников из княжеских и боярских дружин, ругаясь, жевали сушеное крупянистое мясо и делали противного вида баланду, разводя муку холодной водой. Чем питались храмовые воины, Олег вовсе не видел. Наверное, святым духом.
После пяти дней пути земля пошла вниз. Всадники этого не заметили, но Олег сразу ощутил, что телеги покатились легче, а гнедая в оглоблях двигалась с куда меньшим трудом. Вскоре показалась и первая рощица, куда немедленно отвернули ратники, чтобы запастись топливом на вечер. Однако через пару часов они встретили еще, и еще одну, а слева, у самого горизонта потянулась темно-зеленая линия густого бора.
К вечеру уклон стал настолько заметным, что девушкам пришлось натягивать вожжи, чтобы кони упирались и не давали прыгающим по кочкам телегам катиться слишком быстро. Впереди, верстах в двух, открывались редкие заросли берез и осин, густой осоки, меж которой поблескивала вода, справа разворачивался шелестящий листвой лес.
У Олега зародились прежние опасения: через болото на телеге ходу нет, между близко растущими деревьями тоже застрянешь запросто. А возвращаться с пустыми руками после того, как добрую неделю в пути провел — обидно.
Боярин Чеслав повернул вправо, к лесу, заставив екнуть сердце ведуна: тут-то они и застрянут. Но нет — проводник пошел по самому краю болота, там, где чавкающий под ногами торф не давал глубоко проваливаться копытам и колесам, где не было крупных деревьев. Тонкие кривые березки и осинки легко ложились под телеги, задирая черные корешки. Колеса проваливались то справа, то слева почти по ступицу, но глубже не уходили, и лошадям, тоже утопавшим в торфянике почти по брюхо, удавалось несмотря ни на что волочить за собой повозки. Впрочем, так же тяжело привелось и скакунам всадников, а потому короткий обоз ведуна от общей колонны почти не отставал.
Олег и девушки слезли с возков, пошли рядом, чтобы хоть как-то облегчить телеги, а Середин даже ухватился за бортовую жердину, по мере сил помогая гнедой. Тут его ухо уловило шелест крыльев, запястье кольнуло огнем, и он, хватая щит и выдергивая саблю, во всё горло заорал:
— Девки, прячьтесь под телеги!!!
А из темноты леса уже мчались на кожистых крыльях болотные криксы: одни — с уродливыми пастями, похожими на морды птеродактилей, другие — с милыми девичьими ликами. Кто с длинными изогнутыми клыками, кто с острым клювом, кто с когтями, шипами, кто с костяной булавой на хвосте — криксы никогда не имели единого обличья. Эту ночную нечисть объединяла только злоба ко всему живому, да место обитания: не до конца заросшие болота.
Девки заорали, но что с ними происходит, Середин посмотреть уже не мог — на него налетели сразу три твари. Он прикрыл левый бок щитом, спиной откинулся к возку, рубанул нечто черное и растопыренное, за ним увидел харю, похожую на львиную, но совершенно лысую, с оттяжкой располосовал ее пополам и, пока не упала, ударил еще раз, поперек, отделяя голову от тела. Крылатая туша врезалась в возок рядом с ним, грохнулась оземь и поползла к заднему колесу. Олег выбросил вперед клинок и, сбивая криксу, летящую следом, с замахом из-за плеча располовинил вдоль. Всё равно, конечно, сползется, срастется, опять кидаться начнет — но несколько часов такой «расчлененкой» выиграть можно.
Он заметил тень за собой, резко дернул щитом назад, ломая криксе длинный клюв, довернулся и поперечным ударом рассек ее от левого плеча до правой нижней лапы. Тут же наугад махнул клинком в обратную сторону — и угодил-таки кончиком сабли по перепонке летающей жабы. Крикса отпрянула, столкнувшись с младенцем, имеющим большие голубые глаза и когти камышовой кошки, вместе они грохнулись в торфяную жижу, и ведун получил короткую передышку, чтобы оглядеться.
Боярин Чеслав поступил самым мудрым образом: упал на корточки и закрыл голову руками. Над ним стояли храмовые воины, чьи бердыши с громадными лезвиями словно специально предназначались для кромсания бездоспешной плоти в любом направлении в пределах трех метров. А вот большинство ратников вместо мечей схватились за луки, вьщеливая хищных тварей «влет».
— Руби их! — закричал Олег. — Руби, стрелой не возьмешь!
Однако в азарте схватки его никто не слышал — пущенные умелой рукой, оперенные вестницы смерти то пробивали нежить навылет, то застревали в сухом костлявом теле. Нo криксы продолжали падать на людей, жадно выхватывая куски плоти из не прикрытых доспехами рук и ног, из шей и крупов лошадей.
Две твари, что свалились рядом с Олегом, попытались ринуться на него. Одну он поддал ногой, запуская в воздух, вторую рубанул поперек хребта. Тут развернулся серый крылатый младенец — и мигом напоролся на быструю саблю. Окантовкой щита Середин отразил атаку еще одной криксы, добил ее саблей, пинками раскидал собирающиеся в общую кучу обрубки, пока те не успели срастись, наклонился:
— Вылазь! — крикнул он девкам, укрывшимся под телегами. — Вылазь и гони вперед отсюда! Не то сожрут в темноте, не отсидитесь!
Олег снова выпрямился, отмахнулся клинком от кого-то маленького, размером с летучую мышь. Девушки, выпучив глаза, всё-таки послушались, выскочили, потянули лошадей за собой, ухватив за упряжь у самой морды и страшно крича. Небольшой отряд всадников, что шел перед возками, тоже уносился вперед, отстреливаясь и отмахиваясь мечами. Хуже всех досталось тем, кто оказался позади. Они не могли отступить, потому как их подпирали задние дружины, еще не вошедшие на болото, и не решались двинуться дальше, боясь, что будет еще хуже. Криксы же, отлично чувствующие человеческие эмоции, всей стаей ринулись именно на них, на тех, кто боится. Да еще многие ратные на луки вместо мечей понадеялись.
— Давай, давай! — Лошади, перепугавшиеся не меньше людей, рванули возки, и те, разбрызгивая торфяную жижу, неожиданно быстро покатились вперед.
Олег присвистнул, обращая на себя внимание бледной, как пергамент, крылатой тетки, что явно нацелилась на чалого. Крикса повернулась к ведуну, зашипела, угрожающе развела руки, растопырив пальцы с длинными ногтями.
— Ой, боюсь… — Ведун выбросил щит, нанося удар окантовкой в правое плечо нежити, отдернул, рубя клинком по левому, пригнулся, пропуская над собой уже безрукую тварь, и резанул саблей вдогонку, отсекая ноги. — Теперь до утра ползать будешь, пока кусочки соберешь.
Мимо промчалась оседланная лошадь, в загривок которой вцепилась крупная клыкастая крикса, но тут Олег помочь не мог: разве ж ее догонишь? Поэтому он, громко чавкая сапогами, побежал за телегой, пока на обоз не налетел кто-то еще.
— Гони, не останавливай!
Он услышал сзади шелест и еле успел обернуться, чтобы разрубить нечто, очертаниями похожее на бабочку, а размером на овцу. Перекинул щит через спину, побежал дальше. Впереди, между деревьями, вроде показался просвет.
— Гони, чуть-чуть осталось!
Криксы, что наседали на передовых всадников, вдруг развернулись и все дружно ринулись назад. Олег уже в который раз перекинул через голову щит, присел, крепко сжимая рукоять сабли — но на этот раз нечисть мчалась не на него, а на отстающих.
Деревья расступились, впереди показался покрытый васильками склон. Телеги перекатили пологий увал, съехали в усыпанную ромашками низинку и остановились. В нескольких шагах впереди брезгливо отирали о траву свои бердыши храмовые воины, боярин Чеслав съежился на земле, спрятав голову между колен. Ратники, спешившись, перевязывали друг друга чистыми тряпицами, накладывая на раны желтый болотный мох. Смешно выходит: само болото калечит, само и лечит, ибо нет лучшего обеззараживающего и кровоостанавливающего средства, нежели сухой светло-желтый сфагнум.
— Целы, девчонки? — спрятал саблю с ножны Олег. Его спутницы не ответили — их била крупная дрожь, зуб на зуб не попадал. — Замерзли, что ли? Ладно, сейчас в лес сходим, хвороста наберем…
— Не-ет!!! — прорезался у Даромилы звонкий голос. — Не надо в лес!
— Мыслим мы, дальше уходить нужно, ведун! — издалека крикнул Явор. — Близко слишком от тварей лесных.
— Ни к чему, волхв, — так же громко ответил Середин. — Криксы за пределы болота не выбираются. Кого на топях поймают, того и рвут. А коли сухо, так их даже на шаг не выманишь.
Храмовые воины переглянулись, тихо поговорили меж собой. Тут Чеслав заметил телеги, вскочил, перебежал к Желане и крепко ее обнял, гладя по голове.
— Опять же, может, еще кто прорвется, — добавил Олег. — Помощь понадобиться может. Нехорошо их так бросить. Люди всё-таки.
— Ладно, здесь ночуем, — согласился служитель Святовита, подходя ближе. — Так, стало быть, с такими тварями ты и борешься?
— Есть такое дело, — пожал плечами Середин.
— Как же ты управляешься с этакими чудищами?
— Легко. Не выносят они сухости и солнца дневного. Ловить их на болоте, вытаскиваешь на берег, ловишь, вытаскиваешь. И так, пока всех не перехватаешь. Или пока они тебя не сцапают. Только редко люди от крикс просят избавить. Они, хоть твари и злобные, но мало кому досаждают. За болото, как я уж поминал, не выходят, днем тоже не появляются. А жилья люди, известно, среди вязей не рубят. Так что и хлопот от крикс никаких. Разве только застрял у топи до темноты… Но тут уж сам виноват.
— Ничего себе, «днем не появляются»! — возмутился один из ратников с окровавленным рукавом рубахи. — Вон, на закат посмотри. Ярило токмо земли коснулся!
— Мужики деревенские за сокровищами зачарованными не бегают, — скривился Олег. — Оттого и хлопот таких у них нет. Встряхнул кто-то крикс, заставил раньше времени высунуться. Колдует против нас кто-то…
— Ты, видно, и колдуешь. Глянь, всего сотня без малого мимо болотной нежити прорвалась. А чародей и вовсе один… Ты!
— Что я, по-твоему, сам на себя крикс насылать стану?
— А ты глянь на себя. Ни единой царапины.
— Сила не в колдовстве, а в мастерстве, — выпрямился Середин. — Меня редко кому поцарапать удается. Али попробовать желаешь?
— Посмотрим, — буркнул воин. — Может, и попробую. Рука только заживет.
— Посмотрим, — согласился ведун и отвернулся к девушкам: — Давайте распрягать, ужинать да спать. Меня на стражу опять рано поднимут, выспаться хочу.
Со стороны леса затрубил рог. Все невольно повернулись на звук, многие поднялись на ноги, пытаясь понять, что это значит. Вскоре послышались приглушенные крики, ржание, а спустя минут десять на увал начали один за другим вылетать ратники на взмыленных конях — с мечами и щитами в руках, в блестящих от сала шлемах, в кольчугах, колонтарях. На многих лошадях имелись кровавые потеки, а то и вовсе широкие раны, в которых пульсировало живое мясо. Впрочем, кровь текла и у некоторых воинов, а рваных в клочья плащей, рукавов, сапог и штанин было и вовсе не счесть. Десяток, другой, полусотня, еще… Рать галопом вылетала из-за пологого взгорка непрерывным потоком. Олег успел углядеть среди прочих Верею в вороненой байдане, с какими-то лохмотьями за плечами, и княжеского колдуна в волчьей шкуре — но тут рядом с телегой неожиданно натянул поводья ратник с узкой черной бородой, спешился, рванул шлем. Довольно расхохотался:
— Нате ж, и взаправду прорвались! Ну, ты глянь… — У человека с длинной бородой и пышными усами возраст определить трудно, но глаза воина блестели молодо, радостно и азартно. — Тьма их там! Ан прорвались!
— Что там, на дороге? — поинтересовался Олег.
— Ужасти что! — расхохотался воин, хлопая себя по груди, по бежевым кольчужным складкам. — Кровь, крик, вой! С первого раза запрудились — так нежить половину торфа с кровью и мясом смешала. Опосля назад все покатились. Там попытались сгинувших счесть — да кто ж разберет? Наше дело молодецкое. Али слава, али тризна — а всё веселье! Многие спужались, повернули. Отказались по болоту идти и от клятвы отреклись. Ан и бояре многие повернули. А иные порешили — един раз живем! Всё едино Мары Ледяной никто не минует. Броню надели, да вперед на скаку. Мыслю, сотен пять пошло с нами… Где мои-то?
— Много полегло?
— Первых не сочли, ведун, — отмахнулся тяжело дышащий воин. — А о броню нашу нежить зубы-то пообломала. Ни единого, чтобы падал, не углядел. Однако, мыслю, мог кто и упасть. Разогнался я лихо, вперед вырвался. Вот мои… Эй, Бренко! Жирята, здесь он я!
Дружинник побежал за своими соратниками, а Середин, отступив за повозки, чтобы не сбили с ног, стал провожать прибывающих глазами. Поток быстро иссякал — теперь всадники выезжали уже не полным галопом, а тяжелым шагом, многие и вовсе выбирались пешими. И все до единого были с головы до ног залиты кровью. Пара покачивающихся дружинников, что выбрели на гребень увала и бессильно уселись при виде лагеря, привалившись плечами друг к другу — и всё закончилось. Больше никого из отставших и раненых криксы с болота не выпустили.
— Как же мы назад выбираться станем, боярин? — бесшумно подкравшись, шепотом спросила Даромила.
— Нам бы туда доехать, милая, — усмехнулся ведун. — А уж потом и об обратном пути думать будем.
— Далеко нам еще, не знаешь?
— Кто же его знает, — пожал плечами Олег. — Однако раз болото встретилось, значит, мы где-то в низине. Реки теперь часто встречаться будут. Глядишь, одну из них кровь ворона и опознает. Давай спать, утро вечера мудренее.

Новым днем почти все воины надели доспехи, привесили к лукам седла палицы и шестоперы, напялили остроконечные шеломы. Олег, покачав в руках подаренную князем Владимиром крытую бархатом бриганту, убрал ее обратно во вьюк. Вряд ли колдун станет повторяться в своих уловках. Тем более, зная, что путники готовы к нападению. До сих пор он действовал неожиданно, и оба раза едва не добился успеха. Только чудом вовремя проснулся Олег, когда в лагерь проникла минди, и только чудом вчера вечером решились на прорыв отставшие от первой группы воины — и то не все. Рать уменьшилась втрое по сравнению с позавчерашним днем и почти вшестеро, если вспомнить огромное войско, собравшееся у святилища. Коли так и дальше пойдет — дней через пять и полусотни охотников за сокровищами не останется.
— Будет что-то новое, новое… — оглядываясь, пробормотал Олег и потер примотанную к запястью тряпицу. Не греется пока крест, не боится.
— Чего молвишь, боярин? — повернула голову Даромила.
— Ничего, красавица. Ты правь, правь. Не то приключения прозеваешь. Ты ведь за ними из дома убежала?
Кровь ворона вела Чеслава по самому краю широко раскинувшегося луга, алого от распустившихся тюльпанов. Справа от ратной колонны возвышался плотный, почти черный бор с высокими многовековыми соснами и густым молодым ельником, заполонившим все свободное место между стволами. За такой стеной можно армию спрятать — даже в двух шагах пройдя, не заметишь. Но у колдуна, что затесался в общей рати, если дружина и была — всё равно шла в общих порядках.
Вскоре после полудня лес резко ушел влево, подмигнув на прощанье крохотным озерцом. По лугу тут и там начали появляться кустики, разрастаться, смыкаться, и уже часа через два путники оказались в плотных, но низких зарослях из березок, ивового кустарника и, как ни странно, светлых, пахнущих смолой елочек. Олег каждую минуту ждал, что уж теперь-то они точно застрянут — но каким-то чудом проходы находились. То деревца слишком далеко друг от друга росли, то молоденькими оказывались и подламывались под днище возка. Временами на пути попадались прогалины метров десяти шириной, в центре которых росли очень странные деревья. По коре и листьям — некий гибрид между березой и липой. По толщине ствола — ровесники князя Черного. Но самое странное — деревья не росли в высоту, хотя ничего вроде этому не препятствовало. Толстые, с человеческую ляжку, сучья тянулись над землей на высоте полуметра в разные стороны на пять-десять шагов, осторожно растопырив ветки с листьями, словно боялись высунуться над другими кронами. Пару раз Олег даже слез с телеги, потрогал уродцев, посидел на сучьях, пощупал землю. Крест не грелся, специальных лунок для посадки явно никто не делал. Всё как обычно. Просто из обыкновенных семян выросли мутанты. Причем во множестве.
— Если нам придется ночевать среди этой ерунды, — сообразил он, — то общий лагерь надо будет разбить на множество маленьких стоянок. Так и просится нападать и вырезать поодиночке.
Но опасения Середина оказались напрасны. Еще до вечера боярин Чеслав вывел путников к речушке шириной метров пятидесяти с чистой, прозрачной водой, песчаным дном и обрывистыми берегами — правда, высотой метра в полтора, не больше. Он же первым спустился к воде, принялся черпать ее ладонью и пить. Утолив жажду, выбрался и решительно направился к Желане. Это означало — привал.
Его примеру последовали все остальные путники. Они пили, отмывались от успевшей засохнуть торфянисто-кровавой жижи, просто отчищались — от пыли, грязи, от кровавых потеков вокруг забинтованных ран. Лагерь вытянулся почти на полкилометра вдоль реки. Кое-где у самой кромки воды поднимались редкие деревца, но в большинстве заросли отстояли от нее метров на двадцать — словно линейкой кто отмерял.
Чуя, чем пахнет дело, Олег наскоро ополоснул сапоги — крест на руке неожиданно запульсировал, возможно, «учуяв» кого-то из мавок или русалок, — потом прихватил топорик, направился в заросли и сумел-таки среди тонких молодых деревец набрать охапку какого-никакого хвороста, причем некоторые сучья были даже толще его руки. Наградой стала горячая перловая каша, щедро заправленная сушеным мясом — на этот раз из его старых запасов, — и кисленький, чуть розоватый отвар из шиповника, который Даромила подсластила медом. Остатки каши, но уже холодные, были и на завтрак. Хотя теперь она казалась не ароматной и рассыпчатой, а липкой и сальной.
Чеслав бодро двинулся вниз по реке, но уже через полторы версты неожиданно вернулся к Желане, затоптался рядом.
— Ты чего, милый мой? — обняла его девушка. Минутой спустя боярин опять двинулся вперед, но как-то неуверенно, постоянно оборачиваясь на свою защитницу, пока, наконец, не споткнулся, вывернув из земли что-то серое, овальное. Вскочил, двинулся дальше. Однако один из храмовых воинов предмет подобрал, повертел перед собой, добежал до реки, сполоснул и, выбравшись обратно на берег, вскинул над головой. Рать взорвалась радостными криками: это был череп.
— Пошто гомонят-то? — закрутила головой Даромила.
— Это значит, что здесь были люди. И не просто были, а сеча кровавая случилась, али еще чего, раз уж кто-то без тризны остался. Может, не всех собрали. А может, сил не осталось, вот и побросали чужаков…
Заметив невдалеке белую палочку, Олег спрыгнул, присел, раздвинул траву. Кость. Берцовая.
— Чего там, боярин?
— Да звери, видать, кости растащили… — без особой уверенности ответил Олег. Он вернулся на облучок, нашел косуху и, несмотря на теплынь, накинул ее на плечи. Проверил, как вылезает кистень, и выпустил его петлю наружу.
— Ты чего, боярин Олег? — забеспокоилась девушка.
— Примету одну вспомнил.
Ведун теперь больше смотрел не по сторонам, а под ноги, а потому очень скоро заметил то, что и ожидал: сразу несколько серых проплешин среди осоки. Он слез с телеги, поводил по траве ногой, глядя на кости.
— Что ты там выглядел, ведун? — поинтересовался один из ехавших за телегами ратников.
— Еще два черепа…
— Видать, тут князь Черный с хазарами и бился, коли столько покойников разбросано.
— Бестолочь ты, — глядя через прибрежную осоку на воду ответил Олег. — У реки Смородина завелась уродина, и ну от той уродины в родину тикать… Сказывали люди, у реки заговоренной кости грудами валяются. А мы уже третьи кости находим.
— Помыслил, ведун, Смородина река эта? — расхохотался дружинник. — Так ведь та река за смолу горящую так названа! Здесь же вода сладкая, да холодная. Но-но, милая!
Он пустил лошадь к реке, заставил спрыгнуть на песчаную отмель, наклонился прямо с седла, зачерпнул воды и поднес ко рту.
— Рази это смола, ведун? Подь, попробуй.
— Если это рубеж заговоренный, — негромко предупредил Олег, — то попить тебе река даст, заговор воду не бережет. Но вот переправиться через русло он тебе не позволит.
— Как не позволит? Здесь же мелко, всё дно насквозь видать.
Воин потянул правый повод, поворачивая коня поперек реки, пнул его пятками и… В тот же миг вокруг несчастного взревел огненный смерч, вверх полетели крупные куски пепла, выстрелил, как хвост улетающей ракеты, сизый дымок — и человека не стало вместе с лошадью. Над берегом пополз приторный запах свежей хвои.
— Нашли… — сглотнул Середин. — Только сдается мне, силы своей заклятие почему-то не потеряло.
Подбежали храмовые воины, замерли на краю берега.
— Что это было, ведун?
— Угадай с трех раз, мудрый Явор.
— Но… Но мы же пили из нее вчера!
— Я помню, — кивнул Олег. — Однако заговор не обязан делать реку смоляной навсегда. Скорее, он превращает ее в огненную Смородину, неодолимый рубеж меж Явью и Навью, лишь когда кто-то пытается реку перейти.
— Ты уверен?
Середин перевел взгляд на Чеслава, что уже опять стоял рядом с Желаной, крепко держа ее за руку. Пожал плечами:
— Голову на отсечение не дам. Надо Калинов мост искать. Если это та река, то и мост быть должен. Дальше поехали. Туда, куда Чеслава кровь ворона тянула…
Войско молча тронулось дальше вниз по течению. Весть о том, что они добрались до цели своего пути, должна была обрадовать многих — однако зрелище исчезающего в огненном сполохе товарища не очень-то навевало веселье. Стало понятно, что так просто сокровища князя Черного в руки не дадутся.
Впереди послышался легкий хруст, испуганный возглас.
— Смотрите! — Это копыто коня раздробило тонкие кости предплечья, лежавшие на пути колонны. — Еще одни!
Человеческие кости попадались всё чаще, между ними начали встречаться обломки мечей, сломанные луки, ржавые лохмотья кольчуг, прогнившие насквозь шеломы. Всё труднее было коням находить место, куда поставить копыта и в воздухе слышался непрерывный хруст. Река повернула вправо, но стена молодого леска продолжала тянуться на юго-восток по прямой. С облучка различался блеск воды где-то в полукилометре впереди. Значит, описав широкую петлю, река возвращалась обратно, образуя широкий мыс. Мыс совершенно белый, словно забывший о том, что зима давно ушла. Но только землю покрывал отнюдь не снег. Толстым слоем ее устилали человеческие костяки: лежащие один поверх другого черепа, ребра, позвонки, кости рук и ног.
Передовые ратники натянули поводья, не решаясь скакать прямо но останкам. Даромила тоже остановила телегу. Олег слез, пошел вперед.
— Видать, здесь бились… — уважительно снял с головы шлем дружинник в богатых доспехах. А может, и боярин. Остальные воины были вооружены попроще.
— А может, и нет, — покачал головой Середин. — Может, до нас еще кто к реке Смородине и княжескому кладу дорогу проведал. Да так здесь и остался. А может, и не единожды рати сюда за сокровищами приходили. Эх, где наша не пропадала…
Осторожно ступая, ведун двинулся вперед, к огромному гранитному валуну, заметно выпирающему вверх на самом берегу. Совсем не наступать на останки не получалось — протискивая ногу между костями, что наверху, Олег чаще всего ощущал под ступней другие, лежащие ниже. Даже зелень, что, стремясь к солнцу, способна преодолеть любые преграды, — и та лишь в отдельных местах ухитрялась высунуть кончики листьев и слабенькие бутоны над страшным мертвенным ковром. Здесь не было привычного жужжания пчел, мух и шмелей, не стрекотали кузнечики, не шелестела трава. Лишь ветер зловеще, по-змеиному шипел, просачиваясь между ребрами и черепами. Однако примотанный к запястью крест пока молчал, прочим угрозам взяться было неоткуда, и Середин продолжал упорно пробираться вперед.
Вскоре к шипению ветра добавился приглушенный рев, похожий на шум водопада, воздух пахнул свежестью. Ведун даже остановился и огляделся еще раз — вдруг пропасть близкую не заметил? Потом сделал последние пять шагов, ступил ногой на камень — и тут же крест упреждающе прижег кожу, распознавая присутствие некого колдовства.
Решив понапрасну не рисковать, ведун отступил, обошел камень сбоку — и увидел, что на том берегу возвышается очень похожая гранитная махина. Два могучих исполина разделяло всего несколько шагов. Зажатая меж ними река бурлила и ревела, прорываясь вперед; над ней висело облако пара, расцвеченное сразу несколькими яркими радугами. Третий камень лежал сверху — точно распорка, что удерживала валуны от падения друг на друга. Он и видом не отличался от классического клина: треугольник острием вниз, основанием кверху. Пожалуй, по нему можно будет даже пройти, как по мосту.
— Не делал бы ты этого, Олег, — сам себе посоветовал ведун, — тут без подвоха быть не может. Слишком уж всё просто…
Однако ноги сами понесли его на камень — ну, как удержишься, сделав такое открытие? Запястье обожгло, словно православный крест превратился в раскаленную добела поковку, в легкие ворвался холодный пар, поднимающийся от реки, в глазах заплясали радужные пятна — но ведун всё равно в несколько шагов забежал на верх валуна и замер… Перед ним лежала не иззубренная и растрескавшаяся поверхность гранитной глыбы, а ровная полоса красной меди длиной не в пять, а самое меньшее в пятьдесят метров и шириной примерно в два шага. Перила на мосту предусмотрены не были — но вокруг ураганные ветра не дули, да и опора на вид казалась вполне прочной, раскачиваться не должна.
— Великая Мара, прекрасная, справедливая и вездесущая, к тебе призываю, богиня вечности, — облизнул пересохшие губы Олег. — Не оставь своей милостью одного старого знакомца, и я клянусь возносить тебе хвалу пять раз на дню до самой новой весны! Ну, трем смертям не бывать…
Он ступил на мост, старясь держаться самой середины и передвигаясь крохотными шажочками. Еще чуть-чуть. Еще… Еще.
— Это еще что? — Олег вдруг понял, что мост стал уже, причем заметно: раза в два.
Он немного поколебался, сделал еще пару шагов. И опять мост сузился — от края до края оставалось не больше локтя.
— Ква…
Ведун оценил оставшееся до противоположного берега расстояние и понял, что такими темпами ширины моста хватит от силы до середины пути. Он колебался не больше секунды, но когда двинулся назад, то осознал, что края медной ленты сдвинулись еще на десяток сантиметров.
— Электрическая сила! — Середин частыми шажками начал пятиться к спасительному валуну — а Калинов мост меж тем уменьшился до ширины ступни, потом превратился в полоску не больше двух пальцев. Ведун замер, думая уже не о том, как убежать, а лишь как удержать равновесие. Мост сделался толщиной в нить но, похоже, продолжал утончаться.
«Как по лезвию меча…» — внезапно вспомнил Олег. Ноги и вправду начали ощущать сквозь мягкую кожаную подошву сапог давление тонкой неподвижной нити. А может — уже и не через подошву? Может, острие моста прорезало ее насквозь и теперь впилось в ноги?
У ведуна появилось сильное желание посмотреть вниз — не капает ли кровь? Но он понимал, что при первом же колыхании потеряет равновесие и рухнет вниз, в прохладный бурлящий поток, во всепоглощающий, нестерпимый жар зачарованной смоляной реки.
— Мара… Прекраснейшая из богинь… Милости…
— Ты начинаешь злоупотреблять моим отношением к тебе, ведун… — В этот раз стройная белокожая богиня смерти явилась с распущенными волосами и в легкой тунике, свободно ниспадающей с плеч. Глубоко посаженные черные глаза смотрели с усталостью, неожиданной для древней бессмертной богини. — Может быть, с моей милостью ты надеешься и вовсе избежать перехода на дальний берег?
— На твою справедливость уповаю, великая… — боясь даже дохнуть, ответил Олег.
— Справедливость требует, чтобы каждый смертный сам заботился о долготе своего века… — Ступая по невидимой нити легко, словно по широкому лугу, подошла женщина. — Но коли забыть про честность… — Она с улыбкой склонила набок голову. — Тогда я могу позволить себе и некоторые слабости.
— Всё в твоей власти, прекрасная…
Ведун качнулся и ощутил, как пробивший его пот покатился крупными каплями и тут же начал заливать глаза, скатываться на губы. Ужасно зачесалась спина. Олег вроде бы поймал равновесие, но почти сразу его качнуло в другую сторону, и он начал медленно, но неуклонно заваливаться вправо, несмотря на все попытки восстановить баланс взмахами рук.
— Ну, давай же чашу, великая! К тебе иду.
— Успеется… — Ледяная богиня раскрыла ладонь, но вместо кубка на этот раз в ней возник посох. — Я слышала твой зарок. Посмотрим, как честно ты станешь его выполнять.
Посох взревел дурным голосом, изогнулся, как змея, стремительно выпрямился и врезался Олегу в грудь. От страшного удара ведун взмыл в воздух, несколько раз перевернулся через голову и с высоты в несколько метров рухнул спиной на высохшие кости. В глазах плыли круги, грудная клетка была точно раздавлена в мелкую труху, легкие отказывались вдыхать и выдыхать воздух.
— Ты как, ведун? — среди кругов Середин с трудом различил лицо храмового воина Явора. — Ты жив? Что с тобой, ведун? Скажи что-нибудь… Ты цел? Что болит?
— Тоже мне, воин! — показался рядом веселый дружинник, что хвалился удачным переходом через болото с криксами. — С камня, как дитятка годовалый, скатился. Айда за мной, ребята! Вон он — берег со схроном княжеским! И переправа, по которой они огненную реку переходили.
— Нет!!! — попытался крикнуть Олег, вскинуть руку. Но из груди вырвался только слабый хрип, а руку из-за резкой боли в груди поднять не удалось. Ему осталось только смотреть из-под руки волхва, как пятеро удальцов поднимаются на валун, бегут вперед — но продвигаются почему-то медленно, очень медленно. Двое задних развернулись назад, их лица исказила гримаса ужаса. Ратники замахали руками, а потом без видимых причин один за другим попрыгали вниз, в воду. Пять ярких всполохов и запах свежей хвои возвестили о том, что река Смородина приняла и эту жертву.
— Бояри-и-ин!!! — рухнула рядом на колени Даромила и принялась царапать лицо ногтями. — Боярин, сокол ты мой ясный, сердечко мое единственное, радость ненаглядная! Как же это та-а-ак! На кого же ты меня по-окину-у-у-ул! Как же ж я тебя отпу-усти-и-ила!
— Хватит уродоваться, — поднатужившись, прохрипел Олег. — Живой я, живой.
— Живой? — отпрянула девушка. — Живой? — Она сорвала с головы платок, вцепилась пальцами в волосы и с восторгом завопила: — Жи-иво-о-ой!
— Ну-ка, отойди, несчастная, — решительно отстранил ее Явор. — Сказывай, ведун, где болит? Что?
— Грудь…
— А ну, помоги, красавица… — Жрец Святовита расстегнул Олегу пояс, задрал рубаху и изумленно присвистнул: — Ничего себе синячок! Ты же на спину падал, ведун! Откуда?
— Всё равно не поверишь… — прикрыл глаза Середин.
— Лежи тихо, целить стану.
Олег ощутил на груди прохладные руки боевого волхва, напрягся, ожидая новой боли — однако ничего не происходило. Минута за минутой теплеющие ладони то чуть нажимали на место удара, то ослабляли нажим, пока ведун вдруг не понял, что боли больше нет — исчезла.
— Как ты это сделал?! — приподнявшись на локте, Середин в восхищении ощупал грудь.
— А как ты ворона от смерти удерживал?
— Ну, так… — пошевелил пальцами в воздухе ведун, не зная, как вкратце на словах передать древнее искусство лечения внутренней энергией.
— Думаешь, ты самый умный? — усмехнулся в ответ Явор. — Сказывай лучше, что с тобой на мосту приключилось?
— А ты ничего не видел?
— Нет, ничего.
— Тогда точно не поверишь.
— Ты сказывай, сказывай, ведун. Опосля решим.
— А если я скажу, что встретил там… — Олег кивнул на валуны. — Саму богиню Мару, которая ударила меня посохом в грудь, да еще и обругала за плохое поведение?
— Калинов мост — это путь в ее владения, — невозмутимо пожал плечами служитель Святовита. — Отчего же ей и не встретить гостя? Странно токмо, не приняла она тебя. Видать, грешник ты великий, коли даже смерть тебя не берет. Хотя, кто знает. Может статься, и милость это за дела твои благие. Наслышаны мы, как ты нежить по Руси изводишь. Дело славное, но долгое. Верно, боги решили, рано тебе еще погибать.
— В вольном изложении, Мара сказала: на бога надейся, а сам не плошай. — Середин наконец поднялся, отряхнул одежду, подобрал с земли пояс с оружием.
Пришедшее за сокровищами князя Черного войско почти всё толпилось у леска, лишь пара десятков самых отважных витязей рискнули выехать на усыпанный костями мыс, но и те к Калинову мосту, спалившему разом пять человек, приближаться не решились.
— Я так мыслю, Явор, — тихо высказался Середин, — никуда заклятье с этих мест не пропало. Как было заколдованным, так и осталось. Никакого клада мы не получим. Может, просто назад повернуть?
— Разве всё должно случаться сразу? — так же тихо ответил храмовый воин. — Подождать надобно. А ну, и тебе доля какая достанется?
— Ты знаешь какой-то секрет? — резко повернул к нему голову Олег.
— Нет, не знаю. Но если здесь останешься ты и твои красавицы, боярин Чеслав станет вести себя спокойнее, сам понимаешь.
— Какие вы всё-таки корыстные, — усмехнулся ведун. — А я думал, ты от всей души, подружиться желаешь. Хороший ты парень, Явор. И к тому же за сегодняшнее я твой должник. Пошли, юрту поставить попытаемся. Поможешь?
— Отчего не помочь? — пожал плечами волхв. — Токмо место нужно от костей расчистить. Нехорошо на мертвецах жить.
— Вот именно, что уважать мертвых нужно, — согласился Олег. — Поэтому на мысу я лагерь разбивать не согласен. В кустах площадку расчищу. Так моей совести спокойнее.
Когда-то Середин слышал, что кочевники ставят юрту за пару часов. У него с храмовыми воинами и двумя помощницами ушло на это полдня. И это при том, что волхвы, как оказалось, имели в сем деле некоторый опыт. Во всяком случае после того, как Олег посрубал под корень весь кустарник, оставив ветви лежать, где росли, — чтобы хоть какая подушка пол от земли отделяла, они сразу указали место, на которое нужно ставить дверь. А потом долго спорили, в каком направлении нужно выставлять решетки: по солнцу, или против. Ведуну задумываться о таком вопросе и в голову бы не пришло.
Наконец мудрецы решили, что самое правильное — ставить дом по коловороту, начали носить и связывать сетки каркаса из тонких реечек. Только на их монтирование ушло не меньше двух часов. Потом нужно было связать и установить крышу, раскатать кошму на стены. Еще труднее оказалось выложить тяжелой двухслойной войлочной кошмой крышу до самого верха. Зато в итоге получился теплый дом диаметром не меньше семи метров, выстланный красно-коричневыми коврами от стены до стены, если и не везде в два слоя, то с изрядным нахлестом. На ковры, кстати, тоже немало времени ушло, хотя носили в семь рук — боярин Чеслав, посмотрев, чем занимается его покровительница, тоже присоединился к работе.
— Ну что, — развел руками ведун после того, как в центре юрты, на месте будущего очага, были воткнуты две рогатки, а поверх положен железный прут. — Коли так уж складывается, уважаемые служители Святовита, прошу разделить со мной кров в этой скромной обители. Без вашей помощи мне бы до зимы не управиться. Опять же, места тут для одного многовато, Чеслава от Желаны не оторвать, а нам у него, как я помню, стражу надобно нести. Или, раз добрались до места, можно за него не опасаться?
— За него можно не бояться, — ответил Явор. — А вот самих себя охранять не мешает. Как мыслишь?
— Согласен, — пожал плечами Середин.
— Тогда смотри. Вон та, дальняя от входа, стена — это священное место. Оно самое почетное и принадлежит тебе по праву. Справа от двери — женская половина дома. Там они время проводят, посуду, шитье, тряпки складывают. Слева — мужская половина…
— Это почему? — перебил Олег.
— По божьим заветам. Исстари так заведено.
— А если мне захочется Даромилу по голове погладить? Что же, мне на правую сторону и не зайти?
— Почему? — засмеялся Явор. — Ведь дом-то весь твой! Ходи, куда хочешь.
— Тогда согласен, — кивнул Олег. — Несомненно, от богов заведено.
— Темнеет, — спохватился волхв. — Давай, ведун, мы за дровами пойдем, ты за водой, а девицы пусть пока посуду свою переносят да обустраиваются.
Снаружи прочие охотники за сокровищами по примеру храмовых воинов устраивались на стоянку. Палаток оказалось всего две, и обе полотняные. Одну хозяин, как и Олег, спрятал в зарослях, вырубив для нее чистое место, вторая белела у самого лесочка. Вокруг походных домов уже горели костры — простые дружинники, как обычно, ночевали под открытым небом.
Впрочем, некоторые бояре тоже. Судя по тому, что войско разбилось на восемь, пусть близко расположенных, но всё-таки разных стоянок, которые насчитывали от десятка до полусотни воинов, минимум шести знатным путникам тоже предстояло ожидать удачи на потнике под потрепанной шкурой, глядя на чистое небо и молясь, чтобы с него как можно дольше не полился дождь.
Три такие стоянки жгли костры всё-таки на мысу — там, где было просторно, где ветер сдувал комаров, а из-под ивовых корней не могла выползти черная лесная гадюка. Может, и правильно… Но всё ж таки не по совести.
— Ладно, не мне судить, — отогнал нехорошие мысли Олег и двинулся к реке.
Присев на берегу на корточки, почти с минуту колебался — из памяти еще не выветрились огненные столбы, пожравшие в течение дня шестерых человек. Потом решительно погрузил в воду кожаный бурдюк… Тот забулькал. К поверхности, распугивая мальков, устремилась череда пузырей.
— Фуф… Ну, коли так, будем сегодня с сытным и горячим ужином…

* * *

В комнате потрескивал телевизор, показывая приключения рисованных белок, за окном подмигивала неоновая реклама. Середин полулежал в своем любимом кресле, изредка прикладываясь к бутылке пива, другая рука свешивалась через подлокотник вниз. Там на коленях стояла Верея и целовала его запястье. Причем всё время в одно и то же место — туда, где обычно был примотан серебряный православный крест.
«Как же я это чувствую? — вдруг удивился Олег. — У меня же на руке толстая повязка?»
Подумал — и проснулся.

* * *

Вокруг царили тишина и покой, в центральном отверстии на крыше поблескивали звезды, тихо посапывали соседи по походному дому. И всё же… И всё же — почему начал разогреваться крест? Храмовые воины не в счет — к теплу от их близости он уже привык и воспринимал его как нечто обычное.
Ведун поднялся, прошел к дверям юрты, приоткрыл полог. На улице слышался тихий шелест, в лагере на молу мелькали какие-то тени.
Тени… Теплый крестик…
— Электрическая сила! — Олег метнулся к сапогам, торопливо их натянул, опоясался саблей, подхватил щит. — Да вставайте же! Нежить в лагере! Трево-ога!
— Трево-ога-а! — снова закричал он, выбегая наружу. — Вставайте! Нежить!
Впереди, размахивая особенно белыми в темноте костями, бежали к нему сразу три непонятные твари. Без крыльев — и то хорошо..
Олег привычно прикрылся от нежитей, что были левее, щитом, без колебаний рубанул правую поперек брюха, перебросил саблю и слева направо снес ей голову и плечо с рукой, отскочил на пару шагов, опять закрылся от левого противника, зарубил правого, еще отскочил, прибил последнего.
— Ты где, ведун? — выскочили из юрты храмовые воины. — Кто нападает, откуда?
— Кто же их разберет в темноте?! — возмущенно рявкнул Середин. — Не наши! А наших бьют!!!
С этим извечным кличем он ринулся вперед, на мысок, где и шевелилось наибольшее число чужаков, заработал в привычном ритме: выпад щитом, чтобы поломать окантовкой кости, взмах сабли. Выпад — взмах. Выпад — взмах. Противники оказались не самыми опасными. С виду — почти люди, причем безоружные. И лишь когда после удачного удара в живот нежити из нее выплеснулось с полведра крови, ведун понял: болотники! Обычно они, конечно, только силы из человека вытягивают. Но до кровопийства от этого — один шаг. А повадки — те же самые.
Как и следовало ожидать, встретив отпор, болотники уползли обратно в реку, но дело было уже сделано: среди почти ста человек, что устроились на мысу, в живых не осталось ни одного. На них, сонных, напали сразу с двух сторон. Убаюкали караульного, сон наслали, да и подкрались, без труда отрезав пути отхода. В темноте, спросонья — разве такую тихую опасность заметишь? Разве разберешься, что к чему, что делать и куда бежать? Да, скорее, большинство и вовсе не проснулись, незаметно перенесясь из мира сновидений в счастливые земли Ледяной богини.
— Линии защитные надобно вокруг лагерей рисовать, — мрачно подвел итог Середин, отойдя на залитый кровью мыс. — Целое войско колдунов, а так глупо попались! Теперь попятно, отчего перед Калиновым мостом кости в четыре слоя лежат?

Мельник

Мудрый Ногилюд вместо обычной душегрейки, которую носил постоянно, несмотря на жару, облачился в длинный черный стеганый халат с пришитыми на спине и груди самоцветами. Поблескивающие драгоценные камни грубой огранки складывались в причудливые созвездия, из которых Олег опознал только одно — Большую Медведицу. Свою длинную седую бороду волхв любовно расчесал, волосы вымыл со щелоком и распустил по плечам, на голову поверх тафьи наценил странного вида бархатный колпак с крупным изумрудом наверху. Заклинания он читал на незнакомом языке. Скорее всего — на мертвом. Иначе Середин, скорее всего, должен был его понимать — таково уж свойство заклинания, что забросило его в этот мир. Раз без труда общается с местными жителями во всех концах обширных русских земель от Оби до Лабы, то и иные языки понимать должен. Не может же старославянский везде одинаковым быть, должны иметься местные диалекты! Но до сего дня никаких проблем ни с русскими, ни с зырянами, ни со степняками не случалось.
— Айн-на хое нартак хентимеях, сет, сет, нуншап-па ха!
Волхв начал разбрасывать некий магический порошок по сторонам от валуна, потом поднял небольшой бурдючок, начал лить из него воду себе на нос, одновременно бормоча новые заклинания, пробулькивающие сквозь непрерывный поток. Левой рукой чародей ловил стекающие по бороде струйки и стряхивал на камень. Там, куда падали капли, гранит начинал шипеть и дымиться.
— Тха, тха, легострани моух! Тха, тха, легострани квин! Тха, тха, легострани ахун!
Маг тщательно заткнул бурдюк, потрогал ладонью камень, удовлетворенно кивнул:
— Греется. Стало быть, очищение сего места от чар черных, белых, от глаза дурного, слова недоброго свершено. Нет ныне на камне сем никаких заклятий. Не способен он более людям смертным вреда учинить.
— Ну, и?.. — приподняв брови, поинтересовался боярин Лебедян. Совсем еще молодой воин, лет двадцати всего. Волхв Ногилюд пришел в Рязань именно с его отрядом из богатого поместья у деревни Волот, что стоит неподалеку от Новгорода. Однако, видать, никак не хватало пареньку на насущные нужны оставленного предками наследства. Еще злато понадобилось.
— Идти ныне через преграду сию можно безбоязненно, — уточнил чародей.
— Так… — приглашающе указал на валун боярин.
— Можно, можно, — еще раз утвердительно кивнул Ногилюд.
— Уж не обессудь неучей, отче, — прямым текстом высказался Лебедян. — Укажи дорогу правильную.
— Ох, неверие, неверие в молодежи нынешней множится, — укоризненно покачал головой маг и полез на камень. Наверху отмахнулся от чего-то невидимого прочим людям, шагнул на камень, сделал несколько шагов, почему-то почти не сдвинувшись с места. Остановился, повернулся назад, торжествующе вскинул подбородок:
— Ну, что я сказывал?! Нет более на сем мосту заклятия!
Однако еще через миг его лицо вдруг исказила гримаса ужаса, он развел руки, закачался, а потом с отчаянным воплем прыгнул вниз. Над водой полыхнуло облако пламени — и всё затихло. Столпившиеся у моста ратники начали понуро расходиться в стороны.
За последние семь дней это был уже пятый колдун, попытавшийся снять с реки Смородины древнее заклятье, но вместо богатства получивший огненный вихрь. И тризны не понадобилось. Еще немногим больше десятка дружинников сложили буйны головы, попытавшись древнего волхва черниговского перехитрить.
Двое понадеялись перескочить с валуна на валун на конях, благо расстояние на вид казалось небольшим. Сделали из жердей помост, чтобы коням проще подняться, разогнались во весь опор, и… зависли над рекой, словно застряли в воздухе. А затем один за другим рухнули вниз.
Еще четверо попытались переправиться на плоту. Связали его из принесенных из зарослей стволов, затем, кинув жребий, покатались по очереди по Смородине, отдаляясь всё дальше и дальше от берега. Наконец решили, что дело безопасно, загрузились все, оттолкнулись от берега и… «Дело выгорело» в прямом смысле этого выражения.
Еще двое попытались переправиться на веревке, сумев с помощью лука перебросить аркан на ветки липы, что росла на противоположном берегу. В тот момент, когда первый из охотников дополз по прочной волосяной веревке до середины, снизу ударил такой мощный столб пламени, что спалил не только самого смельчака, но и дерево на берегу, а также сильно обжег его товарища, и тот умер в мучениях еще до темноты.
Нечисть вылезала из реки и кустарника каждую ночь, сразу после сумерек. Однако защитные линии, что наносились колдунами вокруг своих стоянок, останавливали болотников и мавок лучше каменной стены. Беда случилась, когда как-то днем из-за Калинова моста вырвалось чудовище с зеленым шипастым телом и пятью головами на длинных змеиных шеях. Олег, к стыду своему, ввязался в схватку с чудищем наравне с простыми дружинниками, приняв монстра за виверну — тварь, у которой вместо каждой отрубленной головы вырастают две, пока не отрубишь одну «настоящую». Однако кто-то из храмовых воинов заметил, что дракон не тревожит разбросанные кости, и победил его простейшим заклинанием против чар: виверна оказалась обыкновенным мороком. Однако в схватке с ней по-настоящему погибли четыре человека. Ран на их телах не имелось — наверное, слишком сильно испугались или поверили в свою смерть.
— И чего там на этот раз? — увидев вернувшегося от реки ведуна, поинтересовался Явор, ловко разделывавший нутрию. Его стараниями в котле общего дома никогда не переводилось свежее мясо, а вокруг юрты сохло уже немало натянутых на каркасы из толстых прутьев, выскобленных звериных шкур.
— Ногилюд пытался заклятье с камней снять.
— Ну, и как?
— Теперь у нас в лагере осталось только два колдуна.
— Себя считаешь?
— Нет, Явор. И вас тоже…
На берегу Смородины храмовые воины внезапно заявили, что снимать с реки заклятье — не их дело. Они должны лишь получить и доставить на Руян долю великого Святовита. Поэтому они ничего не предпринимали, терпеливо ожидая, пока реку перейдет кто-то другой.
— Это кто?
— Велимудр, что при князе Белецком, да этот, нелюдимый, в волчьей шкуре, который при князе Рюрике.
— Может, они что придумают?.. — вернулся к работе служитель Святовита.
Олег же, обойдя юрту, углубился в кустарник. Вскоре он вышел на небольшую прогалинку, облюбованную несколько дней назад, опустился на колени, опрокинул вторую из воткнутых в землю палочек, прикрыл глаза и заговорил:
— Тебе хвалу возношу, прекрасная Мара, красивейшая из богинь, прекраснейшая из всего, созданного под этими небесами. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка твоя чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, будто цветение персикового сада. Жесты твои легки и грациозны, руки тонки и изящны, а пальцы точены, словно изваяны резцом мастера из слоновой кости. Прекрасны линии твоих плеч, соблазнителен подъем груди, изящна талия, манят к себе движения бедер, покатость живота. Ноги твои стройны и свежи, как первый луч солнца, а каждый шаг разит, словно лезвие меча, оставляя вечный след в душе любого мужчины. А как прекрасен румянец на прохладных бархатных щеках, как загадочен взмах ресниц, поворот головы, сколько гордой грации во вскинутом подбородке! Ты воплощаешь все радости мира, смысл жизни, цель существования, ты создана на счастье и на гибель, ибо даже гибель не страшна, коли служит платой за твои объятия. Каждый миг без тебя растягивается в вечность, и пища не имеет вкуса, и влага не утоляет жажды, воздух давит грудь, сон не дает отдыха, а солнце — тепла. Без тебя мир сер и скучен, и я бросился бы в огненную пропасть, если б не знал, что увижу тебя снова, прекраснейшее творение Сварога!
— С кем это ты такие речи ведешь?!
— Верея? — Ведун поднялся на ноги, отряхнул колени. — Что ты тут делаешь? Ты что, следишь за мной?
— Третий день, — призналась боярыня. — С кем ты тут разговариваешь? Берегиню сманиваешь? Полудниц совращаешь? Тебе чернавок мало, с которыми ты ни на одну ночь не расстаешься? Ну, с кем? — Девушка подошла вплотную, ее щеки горели, а дышала она так тяжело, словно не таилась в кустах, а бежала к нему от самого Калинова моста.
— Тебе-то какая разница, благороднейшая из женщин? Разве я не должен забыть тебя навсегда?
— От твоих речей у меня начинает болеть сердце, горит душа, у меня от них ноги подгибаются, ведун. Я хочу знать, кому они предназначены. Покажи мне ту счастливицу, что вызвала в тебе такое восхищение!
— Я ведь говорил, Верея. Нет у меня иных женщин, кроме тебя. Неужели ты мне не веришь?
— Не верю, ведун. Ты ночуешь под одной крышей с двумя красными девками, ты бегаешь в кусты к каким-то полудницам. Разве так помнят и любят?
— Только о тебе помню, — обхватив за плечи, привлек к себе Верею Олег. — Только тебя знаю, только тебя люблю.
— Врешь, — прошептала боярыня, но отвернуться от поцелуя не попыталась.
От жаркого прикосновения у Середина самого закружилась голова. Не в силах сдержаться, он опрокинул девушку на спину, торопливо расстегнул свой пояс, рванул завязку штанов. Скользнул рукой по ноге любимой от щиколотки вверх, одновременно поднимая подол, и нетерпеливо ворвался во врата наслаждения.
— Да… Да… — Верея вцепилась ему в волосы, привлекла к себе, тяжело задышала в ухо. — Да, да!
И лишь когда волна сладострастия лишила их обоих сил, внезапно заявила:
— Как ты всё-таки груб, ведун. Груб и невоспитан. Чуть чего взбрело в место чуть ниже живота, так сразу опрокидывает, подол задирает, по траве валяет.
— Ну, извини, боярыня.
— Не извиню! Неужели непонятно, что сарафан испачкается, помнется? Одежду нужно сперва снять. На землю что-нибудь расстелить. Ну, чего стоишь? Распускай завязки на юбке. Если я у тебя одна, то ныне не отпущу, пока всего не получу, целиком. Чтобы до завтрашнего дня ты больше уже ничего ни с кем не смог. Так оно будет надежнее. Или ты не согласен?
— Я согласен на всё, любимая. Лишь бы ты была со мной.

Расстались они только через два часа. Боярыня, покачиваясь от изнеможения, стала пробираться к стоянке князя Рюрика, а Олег, наклонившись, собрал раскиданные палочки, три из них воткнул, чтобы не сбиться со счета, и виновато прошептал:
— Ты прекраснейшая из богинь, великая Мара. Из богинь… Нужно будет прихватить завтра коврик вроде молитвенного. А то ведь и колени недолго о землю застудить.
Когда Середин вернулся к юрте, его ждало еще одно подзабытое зрелище: на том краю лагеря, что занимали новгородцы, ржали кони, недовольно мотая головами, а воины боярина Лебедяна накладывали им на спины потники, седла, затягивали подпруги. Обычно табун с воинскими конями пасла стража в стороне от воинского лагеря, в нескольких верстах. Рискованно, конечно, можно разом всех скакунов лишиться — но деваться некуда. Конь не мотоцикл, его на недельку не заглушишь, под навес не закатишь. Лошадь за неделю такую кучу под этим самым навесом навалит — сам захочешь за десять верст убежать.
— Уходят, — сообщил Явор, с силой растягивая шкурку, прежде чем укрепить ее на новенький каркас. — Лопнуло у боярина терпение. Не верит боле, что доберется до сокровищ. Опять же чародея своего лишился. Мудрый был старик. Но, видать, никому волхва черниговского Вельмеся не одолеть. Самый сильный он на Руси. Был таковым, таковым и остался.
— А ты веришь?
— Во что?
— В то, что мы сможем снять заклятие и добраться до добычи князя Черного?
— Верить надобно в мудрость богов и в их милость к своим детям. В остальном смертным належит уповать на смирение и терпение.
— Значит, смирение есть главная добродетель?
— И терпение, — добавил Явор и принялся сосредоточенно соскребать со шкурки остатки мездры.
На вкус мясо нутрии почти не отличалось от зайчатины, суп и вовсе получился наваристый, как со свиного окорока, а потому Олег, когда его подозвали к котлу на ужин, решил голову происхождением мяса особо не забивать, а работать ложкой побыстрее, пока менее брезгливые спутники щи первыми не выхлебали. Разумеется, по обычаю кушать положено в очередь. Но как это объяснить щекастому Чеславу, у которого разум ребенка, а брюхо — взрослого мужика?
Когда дело дошло до самой гущи, осевшей на дне, до сочных, пропитанных отваром, полупрозрачных луковиц, крупных кусочков репы и косточек с хрустящими хрящами, девушки съели всего по паре ложек и отвалились от котла.
— Благодарствую этому дому, сыты безмерно, — поклонилась присутствующим Даромила.
— Можно подумать, не ты готовила, — оглянулся на нее Середин. — Это тебе спасибо. У тебя руки золотые.
— Скажешь, боярин, — довольная Даромила опустила глаза, а на щеках ее проступил румянец. — Было бы мясо хорошее да капуста. Варево из этого устроить — дело нетрудное.
— Я пока за водой схожу, — подняла у порога опустевший бурдюк ее подруга. — Запамятовали о сыте совсем.
Она почти уже шагнула наружу, и тут боярин Чеслав, провожавший ее жалобным взглядом, вдруг громко и четко воскликнул:
— Желана!
Девушка вздрогнула, словно ее ударили, оглянулась. Выронила бурдюк, кинулась назад и упала перед несчастным на колени, схватила за руки:
— Что ты сказал? Что ты сказал?!
— Желана.
— Что?
— Желана.
— Вы слышали? — оглядела всех девушка. — Вы слышали? Он меня назвал! Он начал говорить!
— Желана, — опять повторил Чеслав.
— Он говорит!
— Конечно, милая, — кивнул старший из служителей Святовита. — Чтобы поменять ему судьбу с плохой на хорошую, нам пришлось сильно повредить его разум. Но это не навсегда. Он исцелится. Он уже исцеляется. К зиме совсем обычным смертным станет. От прочих и не отличишь.
— Сокол ты мой писаный! — крепко поцеловала боярина девушка. — Давай, суп доедай. Тебе силы нужны. А нам котел — воды закипятить. Давай…
Она подпрыгнула, за дверьми подхватила бурдюк и со всех ног понеслась к ручью.
— Вот теперь я понял, чего мы ждем, — пробормотал Олег. — К осени он ведь сможет разговаривать, так? Но память ворона никуда не денется, останется при нем. Коли ворон видел, как князь Черный из Мурома уходил, как с хазарами рубился, то видел, и как тот добычу свою прятал, как мудрый Вельмесь реку заговаривал, правильно? А зная заклятье запирающее, нетрудно и отпорку к нему подобрать…
Храмовые воины предпочли отмолчаться. Только Даромила спросила из-за спины:
— Как мыслите, оставит боярин Чеслав Желану нашу при себе, как исцелится, али отвернется, знатную невесту искать станет?
— Далеко смотришь, красавица, — задумчиво ответил ей Явор. — Тут бы до осени дожить. Может статься, Желана этакой невестой станет, что сама не захочет с нищим боярином связываться, князя себе вровень возжелает.
— Нешто бывают нищие бояре? — всплеснула руками Даромила.
Мужчины в ответ снисходительно засмеялись.

* * *

После гибели Ногилюда снять заклятие с реки никто более не пытался.
Медленно, день за днем тянулось знойное лето. Дружинники, валяясь при оружии между лесочком и кустарником, вяло переговаривались о том, что ныне, видать, засуха опять выпадет и хлеб не уродится. А может, и репы не будет. Хотя, конечно, может, и обойдется. Кто старательно выстругивал древки для стрел, кто — деревянные ложки из приготовленных для костра чурбаков, кого боярин посылал на охоту. Но большей частью люди скучали. Чай не усадьба, хлопот по хозяйству никаких. И не развлечься весело — с пивком, баней, песнями и девками. Только журчание реки да серая нежить, что бродит в темноте округ заговоренных линий.
Олег, как и поклялся богине, по пять раз в день отправлялся на уютную полянку, чтобы вознести хвалу своей спасительнице. Туда же хоть раз, но приходила и Верея, дабы лишить своего безродного избранника всех сил и тем увериться в его верности тайной ночной порой.
На четырнадцатый день не выдержал боярин Вышемил из-под Ржева, что неподалеку от Твери, и ушел восвояси, уведя с собой полсотни враз повеселевших удальцов. Еще спустя два дня бесследно сгинул Велимудр, волхв Белецкого князя. Однако сам князь, поглядывая на юрту, в которой невозмутимо занимались своими делами храмовые воины, всё же решил остаться, подождать — авось, как-то всё в конце концов и образуется. Итого на берегу реки Смородины оставались надеяться на столь близкое, но всё же недоступное богатство почти две сотни человек. Полусотня дружинников под золотым соколом на вымпеле князя Рюрика, немного больше — под рукой князя Белецкого, и два небольших отряда двоих друзей, бояр из Верховских княжеств. Они ждали чуда уже почти месяц и явно не собирались отступать.
Лето, жара, однообразие. Олег почти физически ощущал, как сонная одурь накрывает собой искателей сокровищ, и только два человека в этом мире жили полноценной, радостной жизнью: Желана и Чеслав. Девушка искренне восторгалась каждому новому слову, которое удавалось услышать от боярина, а тот, в свою очередь, изо всех сил стремился порадовать свою покровительницу. И каждый день для них был наполнен новыми событиями и отрадой. Когда однажды покой над рекой разорвал звук трубы, Олегу показалось, что мир перевернулся. Он как раз отдыхал после обеда на медвежьей шкуре в тени, у почетной северной стены. От неожиданности Середин едва не подпрыгнул до потолка, откатился к очагу, подхватил с пола саблю и выскочил наружу.
Труба заставила вскочить не его одного — на ногах стоял весь лагерь. Ратники смотрели в сторону вымпела с золотым соколом, а вскоре до Олега докатился голос и самого князя Рюрика:
— Други мои! Мои соратники! Ровно тридцать лет назад отец мой, славный князь Буривой ступил на брег реки Кержени и воткнул в него свой вымпел, провозгласив земли своими. Там была построена первая усадьба нашего рода, там ныне мною крепость поднята. Тридцать лет ныне княжеству моему! Посему решил я пир ныне устроить и всех на него сзываю! Будем ныне под защитой общей черты сидеть, общие кашу с мясом есть, вместе мед-пиво пить!
Ратники, естественно, радостно зашумели, а Середин отступил обратно в юрту. Принимать угощение от человека, невеста которого каждый день бегает к нему потихоньку на потаенную поляну, для его совести было уже слишком. Коли нехорошо поступаешь — так будь честным, хоть в друзья не набивайся…
К счастью, отдельного приглашения ведуну князь Керженецкий не присылал, поэтому Олег смог остаться у себя вместе с боярином Чеславом и девушками, которые благоразумно на пир к многим и многим истосковавшимся по ласке мужикам решили не ходить. Храмовые воины, тоже уставшие от однообразия, только обрадовались, что есть на кого оставить кровь ворона. Сложили рядком на мужской половине бердыши и скрылись за пологом.
Стены юрты звуков почти не сдерживали, поэтому ведун прекрасно слышал все здравицы, которые вскоре перешли в шумный гомон, смех, дружные протяжные песни. Когда на землю опустились сумерки, голоса стали заметно тише, сливаясь в общий гул. Расходиться никто определенно не собирался, и Олег, не дожидаясь своих соседей, улегся спать, предварительно, на всякий случай, заговорив порог от колдовства, дурного глаза и любой нежити. Мало ли кто там, на пиру спьяну черту заговоренную нарушит — тогда хоть в юрту болотники зайти не смогут…
— Сюда!!! На помощь! Скорее! — Крик ужаса вырвал Олега из полудремы — по его ощущениям, не прошло и минуты, как он закрыл глаза. Еще не до конца придя в себя, ведун привычными, ставшими уже рефлекторными, движениями сцапал щит, схватил всегда лежащую под рукой саблю, выскочил из юрты. Он успел увидеть перед собой широкую улыбку князя Рюрика — и в тот же миг на затылок ему обрушилось что-то твердое и весьма увесистое…
…В себя он приходил тяжело. По голове словно катались осколки кости, постоянно утыкаясь то в одно место, то в другое, вызывая резкие спазмы, от которых хотелось выть и грызть что-нибудь зубами. Наконец он открыл глаза — и увидел такое, что подумал, будто всё еще спит. Уже светало. Над берегом слышался довольный гогот, стоны, крики — мужские и женские. Прямо перед глазами какие-то лысые люди с усами и бритыми подбородками, одетые в штаны и рубахи из тонко выделанной кожи, сворачивали юрту — его юрту! Олег дернулся было к ним, и лишь теперь понял, что только привязанные к чему-то высокому руки удерживают его на ногах. Он кое-как нащупал землю, дав отдых рукам — и кисти тут же ответили новой резкой болью.
— Так-так, навроде проснулся наш колдун, зашевелился… — Олег снова увидел перед собой довольную ухмылку князя Рюрика. — Ну, как? Нравится тебе мое веселье? Нравится?
— Ну, ты тварь… — покачал головой Середин. — Ну, ты выродок… Зачем?
— Зачем?! — чуть не подпрыгнул на месте Рюрик. — Зачем?
И он неожиданно со всей силы ударил Олега в челюсть. Потом еще, еще, подхватил с земли что-то тяжелое и принялся лупцевать ведуна по бокам, по ребрам, по животу. А когда выдохся, подступил и снова переспросил:
— Зачем? Думаешь, не знаю, ведун, чем вы с Вереей в кустах каждый день занимались? Для чего она, что ни вечер, в одиночку свежестью подышать убегала? Хочешь узнать, каково это знать, как твою женщину нелюдь какая-то пользует? Так на, смотри!
Схватив за подбородок, князь Керженецкий повернул его лицо с такой силой, словно собирался сломать шею, и Олег увидел распластанную на земле, обнаженную, плачущую Даромилу с распущенными волосами, над которой, спустив штаны, вовсю трудился один из непонятных чужаков. Еще двое, удерживая девушку, явно дожидались своей очереди.
— Ах ты, ублюдок! — зашипел от ненависти ведун, изогнулся всем телом, попытался сорваться с привязи.
— Че морду воротишь? — обрадовался его реакции князь. — Нет, ты смотри!
Рюрик опять повернул его к несчастной девушке, которая уже не могла сопротивляться, а только плакала навзрыд и стонала от резких толчков. Немного дальше точно так же чужие воины развлекались с Желаной. Рядом бегал Чеслав и по-детски наскакивал на них, безоружный, что-то кричал.
— Ага, понравилось! — Князь отпустил его голову, только чтобы несколько раз ударить по лицу, потом снова повернул любоваться страшным зрелищем.
У Даромилы как раз поменялся насильник. Безобидный Чеслав, похоже, надоел чужакам. Один из грабителей отпихнул его в сторону, выхватил меч и на всю длину вогнал в живот, пару раз провернув для верности клинок.
— Вот теперь будешь знать, как чужих женщин соблазнять. Будешь знать — хотя и недолго.
Князь Керженецкий опять принялся избивать его подобранной палкой, но уже без прежней ярости — похоже, главный запал он уже выплеснул.
— Нет, я иначе сделаю… — Он вытянул меч, завел клинок Олегу между ног, поднял наверх. — Я стану медленно резать тебе то, чем ты баб приманиваешь, и слушать, какие песни ты при этом станешь петь.
— Рю-юри-ик!!!
В истошном вопле Середин узнал голос Вереи. Князь тоже повернул голову на звук, осклабился:
— Ты глянь, соскучилась… А с тобой я еще повеселюсь.
Он отвел меч влево для широкого поперечного замаха. Зная, что таким ударом отрубают головы, Олег закрыл глаза и, готовясь к новому переходу через Калинов мост, прошептал:
— Прекрасная Мара…
В голове, у правого виска, взорвался разноцветный фейерверк, и… И Олег ощутил под спиной влажный холодок. Он рефлекторно попытался встать — но тут же взвыл от страшной боли во всем теле. Вторым открытием стало то, что руки его больше не были связаны. Третьим — он ничего не видел, хотя и хлопал веками. Он вскинул руку, невольно застонав, прикоснулся к глазам… Нет, слава Свароту, они не выколоты и не выжжены. Тогда…
— Похоже, ведун-то не мертвый… — услышал он откуда-то сбоку, попытался повернуть голову, но и это движение вызвало взрыв боли.
— Где я? Кто здесь?
— Это ты, что ль, ожил, ведун? — поинтересовались из ничего.
— Я…
Олег вдруг сообразил, где он. Это мир мертвых! Мир тьмы и пустоты! Но почему тогда болит тело? Это несправедливо! У мертвых ничего не должно болеть! Или он станет чувствовать себя так целую вечность?!
— Да скажите хоть что-нибудь! Кто здесь? Где я? — вопрошал он.
— Да все мы здесь, ведун, — наконец послышался хриплый голос. — Князь Керженецкий, выродок, на пиру чем-то опоил. Очнулись уж повязанными. Торки невдалеке хоронились — с ними, видать, Рюрик и снюхался. Они три ладьи подогнали, нас в них запихнули. А тебя, чуть опосля, в беспамятстве сбросили.
— Значит, мы в трюме? — с некоторым облегчением понял Олег.
— А где ж еще?
— Погодите… — спохватился Середин. — Но служители Святовита — они ведь не пьют!
— А им, может, в кашу подмешали, — ответил другой голос. — Теперича все вместе плывем. И бояре, и волхвы, и ведуны.
— Куда?
— А кто же его знает? Коли в Дон река эта заколдованная впадает, то в Царьграде продать могут. Коли в Итиль — то и до Персии, и до Индии догнать легко. Теперича воля не наша. Там узнаем.
— Может, за вас выкуп спросят?
— Да рази князь Керженецкий о своей подлости такой скажет кому? Нет, ведун. Вестимо, отправил он нас с торками далече. Дабы уж точно не возвернулись.
Неожиданно послышался стук, сверху в трюм ударил ослепительный луч света. Олег зажмурился от боли в глазах, потом чуть приоткрыл веки, огляделся, стреляя по сторонам одними зрачками. Трюм имел в ширину метра четыре, в длину — примерно шесть-семь. Торки набили сюда человек сорок. Узники сидели, привалившись спиной к бортам — или голые совершенно, или в рваных и грязных полотняных рубахах, на которые их пленители не соблазнились. Впрочем, на себе Олег тоже никакой одежды не чувствовал. Все сидели без веревок — но что толку здесь от пустых рук?
Сверху скинули два тяжелых бурдюка, охапку лепешек, и люк снова закрылся. Тут же послышался жалобный женский крик. Похоже, для торков веселье еще не кончилось. С кем же они развлекаются сейчас? С Даромилой? Желаной? Вереей?
— Мара, прекрасная, всемогущая, мудрая, — закрыв глаза, искренне взмолился Олег. — Почему я не умер? За что ты лишила меня своей милости?
Никто из пленников даже примерно не мог представить, как долго они плыли. В непроглядном мраке трюма не было дня и ночи, а сколько раз в день им кидали воду и лепешки — три, один или вовсе через день, никто не знал. Единственное, что хоть как-то позволяло ориентироваться, так это состояние ведуна. На то, чтобы он из чисто лежачего положения начал, пусть и со стонами, но садиться, должно было уйти не меньше недели. На то, чтобы вставать и ходить, не вскрикивая от боли в разбитых мышцах и ссохшихся кровоподтеках — около месяца.
Наконец снаружи послышался грохот, судно резко дернулось назад, послышались тромкие вопли — и трюм открылся уже не на пару досок, а полностью. С палубы вниз опустили узкую лестницу.
— Давайте, урусы, вылазь! — предложил один из торков, обнажив широкий меч и грозно постукивая по краю отверстия. — Вылазь, пока копьями подгонять не стали.
Пленники полезли. Выбирались они по одному, и каждого высунувшегося тут же утыкали носом в палубу, связывали руки за спиной, потом помогали подняться и толкали к сходням. Где-то часа через два под палящим солнцем выстроился весь полон.
Из-под натянутого на берегу парусинового навеса появился опоясанный широким полосатым кушаком толстяк в свободных атласных шароварах, с золотым полумесяцем на шее и в тюрбане со страусиным пером. Задумчиво теребя рыхлый подбородок розовыми пальцами, унизанными множеством перстней, он дошел до торка, что с мечом в руке стоял у сходней, и недовольно фыркнул:
— Вы, что, откопали их на кладбище? Так даже в землю, милостью Аллаха, мертвецов краше кладут.
— Помилуй, Белей-паша! — вскинул руки торк. — У нас на ладье нет для рабов вина и персиков. Кормили тем, что сами едим. И сада с гуриями нет. Какой трюм, так и ехали. Может, отвыкли маленько без солнца, но ведь все живые и крепкие! Здоровые, как мачта моей ладьи!
— Сколько ты за них хочешь?
— По пять динаров за каждого.
— Да ты что, Согди?! — попятился от неожиданности толстяк. — Кто же даст такие деньги за полумертвых стариков! Даже в Теншете за них не заплатят и двух монет.
— Какие две?! — в свою очередь возмутился торк. — Ты глянь, кого я тебе привез! Это не тощие полудохлые мальчишки и не слуги, что от слабости не смогли убежать от степного набега. Это же воины, крепкие и сильные. Работники, каждый из которых заменит верблюда!
— Если ты желаешь получать хорошую цену, Согди, ты должен кормить своих невольников, а не пытаться уморить их до смерти. Я готов дать тебе три монеты, но только если ты поклянешься, что в следующий раз не станешь продавать трупы.
— Нет! Перестань, Белей-паша. Коли у тебя нет золота, так и скажи, я пойду к другому торговцу.
— Три с половиной динара, только ради нашей старой дружбы.
— Не беспокойся, Белей-паша, они выдержат еще пару дней. А я пока поищу других купцов.
— Ты разоришь меня, Согди! Пусть будет так. Я дам тебе четыре динара, но если ты откажешься, то можешь и впрямь искать иных друзей, и пусть Аллах накажет тебя за непомерную жадность.
— Четыре, — кивнул торк. — Пусть будет так. Но лишь оттого, что я устал в походе и желаю отдохнуть, а не заниматься делами.
— Ты сказывал, у тебя есть что-то еще?
— А, да, — кивнул торк. — Две ягодки, за которыми станут охотиться евнухи всех гаремов. Эй, Таник, гони их сюда.
По сходням толкнули вниз девушек, на которых остались только лохмотья сарафанов, а колени оказались сбиты в кровь. Лица выглядели совершенно по-старушечьи — серая кожа, впавшие пустые глаза, спекшиеся губы. Олег с большим трудом узнал Даромилу и Желану. Лица их были повернуты к причалу, но полонянки явно не узнавали ни ведуна, ни кого-либо еще.
Толстяк подступил к Желане, недовольно сдернул остатки одежды, кинул за край причала, деловито запустил руку ей между ног, некоторое время что-то там ощупывал, потом похлопал по ляжкам, сдавил одну грудь, другую, оттянул губу, осматривая зубы.
— Три динара за обеих, — подвел он итог, не тратя времени на Даромилу.
— Да ты что?! Это же молоденькие лани! Упругие груди, сладкие ланиты…
— Они были молоденькими, пока на них не потоптался твой табун, — отрезал Белей-паша. — Три динара или, клянусь Аллахом, можешь выбрасывать их в море. Я знаю, кому интересен негодный, но дешевый товар. Никто другой не даст тебе за них и глиняного черепка.
— Хорошо, три, — поморщился торк.
— Тогда вели их связать. Ганзи, иди сюда. — Из-под навеса появился плечистый, с горбатым носом араб, на широкой груди которого не сходилась рубаха из плотного полотна, открывая коричневую кожу в мелких кудряшках. В левом ухе поблескивала золотая серьга, а руки с любовью сжимали увесистый сундучок. Араб приблизился к Белей-паше, выставил сундук.
Покупатель достал из-под кушака небольшой ключик, открыл крышку, начал отсчитывать золото. Тем временем вдоль строя быстро прошел моряк, привычными движениями набрасывая на шеи невольников веревочные петли. Спустя несколько минут веревка натянулась, сдавливая горло, и рабы волей-неволей потопали в город к своему новому будущему.
Светло-серые снизу и почти черные наверху, стены города были сложены из крупных валунов и отстояли от причалов метров на сто — идеальная дистанция для стрельбы из луков. Ворота, выполненные в виде изящной арки и выступающие из крепости метра на четыре, имели ширину, достаточную, чтобы проехать бок о бок сразу трем телегам, однако здесь все равно было тесно. Какой-то облепленный чешуей рыбак с плетеной корзиной за спиной ругался со стражником в халате и остроконечном шлеме без бармицы, утверждая, что платил три фельса за право ходить свободно целую неделю; запряженная осликом тележка с громадным тюком кошмы норовила протиснуться между ними и стеной; двое степенных купцов в халатах из блестящего золотистого атласа, оба с четками в руках, пытались пройти в город, но им навстречу ехал всадник в шитом золотом кафтане, поверх которого был накинут черный плащ, а хвост черной же чалмы, переброшенный вперед и приколотый у плеча, закрывал ему нижнюю часть лица.
Подошедшая колонна невольников окончательно закупорила проход, однако другой стражник в белой чалме с острым, торчащим вверх колпачком, опоясанный саблей с крупным изумрудом в оголовье, вместо того, чтобы регулировать движение, восхищенно всплеснул руками и двинулся навстречу работорговцу:
— Уважаемый Белей-паша! Я вижу, у тебя новое приобретение! Поздравляю, поздравляю. И от имени хана нашего Кузорду тоже поздравляю.
Купца такая приветливость почему-то не обрадовала. Он нахмурился, оглянулся на горбоносого араба, вздохнул:
— Разве это приобретение, Юсуфбей? Так, жалкие остатки былых успехов. Этим позором я не желаю даже торговать. Отправлю в Чиил. Может, там кто из ремесленников в помощники прикупит.
— Коли отправишь, так отправляй, — пожал плечами стражник. — Почто в город ведешь?
— Надобно караван собрать, припасы приготовить… — начал загибать пальцы Белей-паша.
— А коли в город ведешь, два дирхема в казну Кузорду-хана плати.
— Помилуй, Юсуфбей! За что же два…
— Плати, — перебил его стражник. — Не то я их сочту.
— Э-э, — застонал Белей-паша и подозвал к себе араба с его сундуком.
В это время всаднику наконец надоело дожидаться, пока толпа разойдется. Он наклонился с седла и с размаху огрел плетью ишака по спине. Тот взвыл каким-то диким мявом и рванул вперед, опрокинув телегой стражника. Тот, вскочив, кинулся следом, рыбак устремился в город — и в воротах стало свободно.
Веревка натянулась, и невольники двинулись по узким пыльным улочкам, огибая то сваленные у дверей огромные кувшины, то выставленные из ворот лавки со всякими сластями. Навстречу попадались женщины с кувшинами на плечах — без паранджи, но с закрытыми по самые глаза лицами. Тащили вязанки хвороста юноши в куда более коротких, чем русские, рубахах, но почти в таких же шароварах и сапогах. Вот только головы их вместо тафьи укрывали чалмы, смотанные из груботканой материи. Люди большей частью были одеты в светлые свободные одеяния, но нередко встречались и модники в атласных и даже бархатных кафтанах или жилетках. Попадалось очень много мужчин с серьгами в ушах. Причем золотые или серебряные встречались очень редко. В основном носили медные побрякушки — и в чем тут шик, Олег, хоть убейте, понять не мог.
Наконец колонна остановилась у высоких дощатых ворот с множеством идущих по верху железных пик. Минутой спустя створки поползли в стороны. Невольников завели на утоптанный двор, посреди которого в выложенном мрамором бассейне колыхалась вода. В ней, медленно шевеля плавниками, перемещались могучие красные и желтые китайские карпы, каждый длиной в локоть. За прудиком имелся небольшой крытый помост, застланный ковром и усыпанный подушками. От забора к навесу и дальше, к дому, была положена решетка из тонких прутьев. От лунок у забора, возле навеса, у поддерживающих его столбов, вверх тянулась виноградная лоза, плотно оплетая решетку и давая благостную тень. Впрочем, помимо тени, тут и там свисали тяжелые кисти пока еще зеленых ягод.
Невольников, однако, выстроили на другой, ярко освещенной половине двора. Подошедшие слуги смотали с шей веревки. Девушка в легких шароварах и короткой войлочной курточке на серебряном блюде поднесла Белей-паше фарфоровую пиалу. Зажмурившись, он осушил ее мелкими глоточками, поставил обратно на поднос, отодвинулся к помосту, в тень, и обернулся:
— Подгони их сюда, Махмуд.
Один из слуг вывел девушек. Толстяк обошел их кругом. Брезгливо поморщившись, сдернул одежду с Даромилы, деловито ощупал все ее выпуклости и выемки. Девушка опять оказалась перед Олегом, глядя на него — и сквозь него. Это был взгляд мертвеца, ничего не выражающий и не понимающий. Словно из пленницы вынули по дороге душу и выбросили за ненадобностью на помойку. Ее оценивали, как лошадь — нет, даже лошадь фыркает, шарахается, возмущается. Ее оценивали, как нужный в хозяйстве, но дорогой медный котел — здесь не блестит, здесь щербина, а вот здесь удобно ручку прикрепили. А она смотрела, смотрела на Олега, которому в один прекрасный, как ей казалось, миг решила доверить себя и свою судьбу. Смотрела, выжигая уже его душу.
— Да, упругие еще, сгодятся для казарм Шельджи-Амира. Позови послезавтра бея, Махмуд. А этих покорми курагой и рисом до отвала, дай по чаше вина и положи в дальней комнате. Торки, похоже, им вообще спать не давали. Нужно, чтобы отоспались и жидкостью напились. Тогда и припухнут, и цвет улучшится. Вина дадим — зарумянятся, как персики. Нет, пожалуй, пусть четыре дня дозревают, так надежнее. Пока не зови…
Купец махнул рукой. Слуга, блеснув на солнце начищенной медной серьгой, погнал невольниц к дальней двери, но мертвый взгляд Даромилы всё равно остался перед ведуном, словно занозой засев в сердце.
— Слушай, урус! — медленно подбирая слова, заговорил купец. — Ты был дикий лесной зверь. Ты попал в счастье. Это мир цивилизации и свободы. Ты лазил в деревьях и ел мох. Ты был голодный и больной. Твое счастье есть я. Теперь ты в земле славного кагана Ахмет Тохан-хана! Ты узнаешь свет знания. Ты получишь жизнь в радости. Ты станешь работать. Тебя дадут мудрому хозяину. Ты работай. Тебя кормить каждый день, ты жить в чистом каменном доме. Ты под крышей, ты безопасен. Тебя не бьют князья плетью, тебя не сажают зиндан. Тебе хорошо. Ты слушай хозяина, тебя не накажут. Тебе будет счастье.
Судя по кривой речи, Белей-паша перешел с местного языка на старославянский, чтобы его понимали привезенные с севера пленники. Олегу было всё равно. Без заклятия он не понял бы ни того языка, ни другого. Заклятье… Воспользоваться колдовством, освободить всех и перебить работорговцев? Но какой прок от его знания без снадобий, инструментов. С голыми руками разве глаза можно отвести, да и то ненадолго. Банальный приворот сделать — уже какая-нибудь еда или питье нужны. А уж про более сложные обряды и говорить нечего. Так что здесь он точно такой же раб, как и все остальные. Его будут приобщать к цивилизации старым как мир способом. Он станет вкалывать от зари до зари за кусок лепешки и глоток воды, а хозяева тем временем будут валяться на коврах, жрать персики и рассуждать о науке и философии.
— Гоните их в загон, — вернулся к родному языку торговец. — Айра, принеси еще чая с лепестками. И рубленых червяков. — Он присел у пруда, пустил руку. Карпы тотчас повернули к ней, начали тыкаться в пальцы. — Ай, мои толстопузики. Сейчас покушать вам дам.
У двери, на которую указали невольникам, на всякий случай стояли двое воинов с внушительного вида ятаганами. Внутри оказалось довольно обширное помещение со множеством лежаков. Правда, на тюфяки или хотя бы сено хозяин поскупился. Окон было всего два — узенькие щели под самым потолком, но здесь это показалось и к лучшему. Света снаружи проникало вполне достаточно, зато летний зной почти не ощущался. Вслед за рабами Махмуд внес большое корыто, с верхом заваленное абрикосами, поставил на один из лежаков, а потом пошел от невольника к невольнику, распутывая руки. Освободив четверых, вернулся к двери и постучал:
— Якуб!
Его выпустили. Оставшиеся в загоне рабы стали дальше развязывать друг друга, потом подступили к фруктам:
— Глянь, здесь уж поспело всё. Ягоды нормальные подали, не гнилье.
Голодные, к тому же уставшие от однообразной пищи, невольники быстро умяли содержимое корыта. И только ведун после того, как ему развязали руки, убрался к самому дальнему топчану, уселся на нею, привалившись спиной к стене и закрыв глаза — однако его всё так же сверлил насквозь мертвый взгляд Даромилы.
Вскоре к невольникам опять заглянул Махмуд, из-за спины которого предупреждающе выглядывали обнаженные стальные клинки, подманил двух ближних пленников, увел с собой. Спустя пару минут они вернулись с большущим подносом, на котором горой лежала рассыпчатая рисовая каша, припахивающая мясцом. Люди смогли наконец-то вдосталь поесть. По обычаю, выстроившись в очередь, за неимением ложки они хватали еду руками, тут же отходили в сторону и, подъедая белые, чуть липковатые крупинки, снова пристраивались в хвост очереди, чтобы опять прихватить себе горсть снеди.
— Эй, ведун, а ты чего сидишь? — окликнул Олега кто-то из прежних знакомых.
— Не хочу…
Три дня рабов никак не тревожили, не выгоняли ни на какие работы — только кормили кашей, лепешками, абрикосами и курагой. Иногда в рисовую кашу подсыпали изрядно изюма, иногда — какие-то орехи. Пару раз на обед приносили тюрю, сваренную на густейшем мясном бульоне. Олег же, не в силах избавиться от наваждения, за всё время так и не прикоснулся ни к чему. Невольники заметно повеселели: «цивилизованное общество» начало казаться им не таким уж страшным, как вначале. Утром четвертого дня Махмуд даже принес им два бурдюка пахучего красного вина, которое бывшие ратники с восторгом пустили по кругу. Затем пленников стали звать по одному за дверь — видимо, связывая на улице руки за спиной.
Середин пошел одним из последних. От слабости у него кружилась голова, но ведуна это только радовало: чем быстрее иссякнут силы и остановится сердце, тем скорее он избавится от мук совести, от потустороннего взгляда еще живого человека. Тем скорее увидит прекрасную Мару и перейдет наконец-то зачарованный Калинов мост.
— Э-э, а с этим что такое? — уперся в грудь Олега пухлый палец торговца. — Махмуд, что вы с ним делали? Да за него не то что двадцати динаров, двух никто не даст!
— Прости, господин, — подобострастно склонился слуга. — Мы не мешали отдыху урусов. Видать, они сами лишали его пищи.
— Проклятье! Урусы, кто вы есть не кормил… Хотя какая разница? Уводи их, торг ждать не станет. А этого обратно загони, откармливать придется… Долго откармливать, проклятье… Всегда с этими урусами не так.
Олега пихнули обратно за дверь, и он вернулся в свой угол, сел на прежнее, еще не успевшее остыть, место. Где-то через полчаса внутрь ступил стражник с ятаганом, поставил на ближний к двери топчан миску с кашей, кувшин. Спустя несколько часов заглянул снова, с очередной порцией, и озадаченно замер, увидев предыдущую посудину нетронутой. Ушел. Очень скоро он вернулся вместе с Махмудом и тяжело дышащим хозяином.
— Не ест! — со всех сторон осмотрел миску толстяк. — О Аллах, за что ты напускаешь на меня таких дикарей, что готовы сдохнуть, лишь бы разорить меня на лишние двадцать динаров? Тупая лесная свинья! — Он побежал к Середину: — Тупая лесная свинья, ты отчего не кормишься? Как это на их языке? Кушайте милостиво… Махмуд, неси миску. Кушайте милостиво… Может, он боится? Видит дорогую кашу и думает, что это не для него? Может, боится, что накажут? Урус, можно… Ам, ам, ам. Можно. Еда! Счастье! Цивилизация! Тупая овца! — Торговец схватил миску и ткнул Олегу прямо в лицо: — Жри, обезьяна безволосая! Якуб, запихни это ему в пасть. Может, тогда поймет.
— Махмуд, давай… — Стражник, чуть отодвинув хозяина, вогнал большой и указательный палец Олегу в щеки, вынуждая открыть рот, а слуга принялся запихивать внутрь рис. Очень скоро он набил Середину рот так, что аж щеки раздуло. Белей-паша бегал сзади и громко предупреждал:
— Зубы, зубы не выбейте! Беззубого за больного примут, вдвое в цене упадет.
— Он не глотает, господин, — выпрямился слуга. — Как говорят мудрецы, всего один мальчик может привести осла на водопой, но даже целая армия не в силах заставить его пить.
— Ты у меня поумничай еще! — Толстяк треснул Махмуда кулаком по плечу. — Может, это для него запретная пища? Кто их, дикарей лесных, знает? Я ведь тоже свинину под страхом смерти жрать не стану. Тупые безмозглые существа со своими языческими суевериями. Махмуд, сбегай к Айре, пусть даст… Ну, пусть курагу даст. Нет, стой. Он не знает, что это. Может испугаться… О, проклятье, двадцать динаров! Пусть даст рыбу. Ну, что от моего обеда осталось.
Пользуясь тем, что его отпустили, ведун наклонился и выплюнул рис обратно в миску.
— Плетей ему дать надобно, — посоветовал стражник. — Тоды враз вразумится.
— Нельзя, Якуб, нельзя. Коли на теле следы плетей останутся, любой покупатель враз поймет, что раб непослушный, что наказывать часто приходится.
— Раскаленным железом прижечь. Где-нибудь в незаметном месте.
— Где на теле незаметное место найдешь? Его же осматривать станут, за глаза и зубы не возьмут.
Грохнула дверь, к хозяину подбежал Махмуд:
— Вот, голову она сварила. Там мяса немного осталось.
— Дай ему.
Слуга толкнул пальцем Олегу нижнюю челюсть, запихнул за зубы ломтик рыбы, присел, глядя на горло:
— Не глотает.
— Та-ак… — задумчиво почесал подбородок Белей-паша. — Ну, коли ходить пару дней не сможет, так беда не велика. Всё едино толку с него нет. Якуб, тащите его на двор, киньте на живот к пруду, задерите на бортик ноги, да отлупите палками по подошвам так, чтобы в брюхе отдалось. Бейте, пока есть не начнет. Только не до крови, чтобы шрамов не было. Давайте, работайте!
Назад ведуна приволокли, когда уже стемнело. Ходить он действительно не мог — после многочасового избиения ноги ничего не чувствовали до колен. Махмуд поставил в изголовье топчана миску кураги и кувшин с водой:
— Надумаешь — брюхо набить тебе хватит.
Но Олег при взгляде на еду опять вспомнил мертвый взгляд Даромилы и отвернулся.
Новый день ведун провел у пруда, с задранными на край ступнями. Возле лица его стояли две миски — с водой и розовато-оранжевой, полупрозрачной курагой. Белей-паша несколько раз, переставляя русские слова, повторил, что, если он хочет избежать наказания, то должен всё это съесть и выпить, после чего дал знак слугам. Они лупили пленника по ступням около получаса, потом куда-то ушли. Вернувшись, глянули в миску, опять начали стучать по ступням. Затем их послали по каким-то делам, но вскоре они вернулись, взялись за палки, опять ушли…
Олег же лежал, глядя на светлую полоску под створками ворот, и ждал. Во рту у него было сухо, как в пустыне, язык не шевелился, мысли тоже путались. В животе поселилась и никуда не уходила острая резь, сердце, несмотря на жару, стучало через раз. Это означало, что скоро уже конец. Скоро. Совсем скоро… И наконец он увидел, как от ворот двора к нему идет Мара, прекрасная, как ангел избавленья. В этот раз ее волосы были аккуратно собраны на затылке и заколоты золотой шпилькой с двумя рубинами, платье было бархатное, алое, которое плотно облегало стройное тело, совершенно не соответствуя здешним модам. Богиня смерти обошла Середина, присела на край пруда и вскинула руку, над которой закружился золотистый вихрь, превратившийся в костяную чашу с тонкой золотой полоской по краю.
— Ты опять искал меня, ведун? — ласково поинтересовалась она.
— Да, прекрасная Мара, — с трудом шевеля сухим языком, ответил Олег. — Я заждался твоего прихода.
— Вижу, — кивнула богиня, покачивая чашей и глядя на нее, а не на Середина. — Вижу. Ты разочаровал меня, ведун. Очень разочаровал. Я думала, твоему слову можно верить. А? — Она перевела взгляд на распластанного невольника. — Именно тебе я почему-то доверяла. Хотя смертные редко помнят свои зароки. Ты помнишь, что мне обещал? Ты обещал возносить мне хвалу по пять раз в день до первого снега. И должна признаться, твои молитвы мне нравились. Но, увы, лето едва зашло за середину — а ты уже просишься в мои чертоги. Смертные, смертные… Ты оказался таким же, как все.
Мара наклонилась, поставила костяную чашу между миской кураги и деревянной пиалой с водой.
— Но я милостива. И никогда не отказываю в глотке своего зелья тем, кто тянется к моей чаше. Я понимаю, человек слаб. Ты можешь сделать свой глоток, ведун, коли больше ни на что у тебя не осталось ни воли, ни сил. Ты не поверишь, но люди молят меня о спасении жизни даже реже, чем о смерти. Наверное, я смогла устроить мир вечного блаженства куда лучше, нежели великий Сварог — мир живых. Ты пей, пей. Я не стану мстить тебе за обман.
— Я… — просипел Олег, потом поднял голову, ткнулся ею в жидкость, сделал несколько глотков, промачивая язык и горло. — Я никогда не нарушаю своих обещаний. Сказал — значит, сделаю.
— Смертные слабы, ведун.
— Слабы. Но их воля ни в чем не уступает воле богов!
— Ты хочешь сказать, что намерен доказать свое утверждение? — приподняла брови Ледяная богиня. — Ну-ну, хотелось бы верить. Тогда… Тогда до встречи, ведун. Твой зарок дан до первого снега. Я приду за тобой, когда на лицо твое упадет первая снежинка, ведун.
Она поднялась и пошла через двор, рассеиваясь на ходу в знойном воздухе. Середин ткнулся лицом в миску, допил остатки воды, потом сжевал сушеные абрикосы и уронил голову между опустевшими емкостями.
Кто-то вдруг начал громко звать хозяина:
— Белей-паша, смотри! Он всё выпил и съел.
— Я знал, что урусы понимают только язык палки, — в голосе торговца звучало явное облечение. — Отнесите его в людскую, поставьте рядом воду. Ладно, и абрикосов с заднего двора тоже насыпьте, от них брюхо не свернется. Однако этого негодяя, чтобы взять цену, придется откармливать много дней.
На два дня Олега ставили в покое, только еду и питье приносили. Впрочем, ступни болели так, что он всё равно не мог толком ходить. Поэтому он лежал и смотрел в потолок, мучительно стараясь не вспоминать о девушках и, следуя зароку, пять раз в сутки долго и старательно возносил хвалу прекрасной Маре, пытаясь говорить как можно искреннее.
На третье утро к нему заглянул Белей-паша в сопровождении всё той же парочки. Вспомнив читанные в детстве в детективах тюремные правила, Олег поднялся, для вида постонав.
— Голову поклони! — потребовал торговец. Середин неумело поклонился, но Белей-паше хватило и этого выражения покорности. Он подступил, деловито пощупал мышцы Олега, заглянул ему в зубы, постучал по животу:
— Костяк хороший, но надобно веса нагнать и мяса. Махмуд, найди ему какое-нибудь тряпье, дабы кожу не спалил, и поставь пока к колодцу у репейника. Да, и повесь ему серьгу. А то ходит, как свободный.
— Да, господин, — поклонился слуга и потянул из пояса веревочный конец. Оказалось, что опоясан он был не толстым канатом, а косичкой из множества переплетенных толстых шнурков, каждый в локоть длиной. Таким шнурком он смотал невольнику руки за спиной и подпихнул того к выходу: — Топай. Хватит, навалялся.
Во дворе он оставил Олега под лесенкой, ведущей на второй этаж, сам нырнул в низкую дверцу возле одной из лунок для винограда. Вернулся Махмуд с намотанной на руку цепью, сплетенной из проволоки миллиметра три толщиной, повесил ее ведуну на шею, ухватился за мочку уха, оттянул, чем-то больно уколол — Середин даже вскрикнул от неожиданности, — потом что-то покрутил, теребя рану, поплевал, дернул за свисающую с шеи цепь:
— Пошли.
На этот раз его вывели со двора. Пройдя по улице мимо нескольких ворот, они свернули в широкий проем, откуда доносился деловитый звон. Это была, естественно, кузня. Мастер — коричневый, как истершийся ремень, морщинистый старик — сидел на корточках у разведенного прямо на земле огня и выстукивал крупный рыболовный крючок на гранитном булыжнике, покрытом множеством белых «оспин». Олег просто глазам своим не поверил: восточные мастера всегда славились умелой работой, и чтобы здесь это происходило подобным образом… Может, это вовсе и не кузнец, а так, недоучка примазавшийся?
— Зацепи его, — снял цепь с шеи невольника Махмуд и протянул мастеру.
Тот кивнул, покрутил перед глазами звенья цепочки, отвалился на спину, нашел среди сваленного на циновку хлама кусочек проволоки, кинул в огонь и принялся дергать за свисающий с потолка шнур. Откуда-то послышалось пыхтение мехов, огонь в очаге подпрыгнул, загудел. Пока проволока раскалялась, кузнец обмотал конец цепи Середину вокруг ноги, потом выхватил клещами успевшую раскалиться железную палочку, согнул о камень, вставил между крайним звеном и тем, до которого оно дотягивалось. Отпустил, перехватил губками клещей быстро темнеющие кончики, ловко скрутил на пять оборотов, затем черпнул ладонью воду из стоящей по левую руку ношвы и плеснул на скрутку. Вверх с тихим шипением взметнулся пар.
— Фельс давай.
«Халтура! — едва не закричал ведун. — Кто же так цепи заклепывает! Да эту проволочку любым камнем сбить можно!». Но сдержался. Не хватает еще учить туземцев, как его правильно на цепи держать. И потом, с другой стороны, голыми руками такую скрутку действительно не развернуть, только пальцы раздерешь о проволоку.
Махмуд кинул халтурщику медную монетку, свободный конец цепи намотал Олегу на шею и повел дальше. Парой минут спустя они вышли из города через другие, не обращенные к морю, ворота и двинулись по дороге, обсаженной абрикосовыми деревьями. Правда, здесь еще не созревшие плоды осыпали ветви лоснящимися зелеными кругляшками. Либо порода позднеспелая, либо вовсе дичок.
Перед коротким мостиком, выгнувшимся над ручьем с метр шириной, Махмуд повернул влево, прошел по узкой тропинке между какими-то саженцами и зелеными колючими растениями, вправду похожими на репей, остановился под старой шелковицей возле ручья, еще более узкого, чем предыдущий — с локоть, наверное. На берегу к нему примыкало пересохшее русло другого, явно рукотворного ручья — уж очень аккуратная ложбинка уходила вдаль к пышному зеленому саду. Странным было то, что пересохшая оросительная канавка находилась примерно на три локтя выше журчащего ручья, в русле которого была вырыта яма в полметра глубиной.
Махмуд, насвистывая, раскрутил цепь, обмотал вокруг шелковицы, повесил на нее замок — обыкновенный, висячий, с кулак размером, — снял с ветки сшитое из толстой кожи ведро с широкой ручкой:
— Смотри на меня, урус. — Он спустился к нижнему ручью, расставил ноги по сторонам от русла, зачерпнул из ямы воду, вылил в верхний ручей, зачерпнул из нижнего, вылил в верхний. — Понял? Коли вода в дом и сад течь не станет, получишь опять палками по ногам. И шелковицу не жри. Увижу, что язык черный — тоже отлуплю. Хотя… Ты же всё равно человеческого языка не понимаешь. На, работай!
Олег посмотрел на свои ноги, на замок. Подручными средствами ни от того, ни от другого не избавиться. Значит, выбор у него только между тем, чтобы быть битым или работать. Причем лишь второе позволит ему сохранить силы — так, на всякий случай. Всё равно Мара раньше первого снега за ним не придет.
Ведун спрыгнул вниз, взялся за ведро. Зачерпнул — вылил, зачерпнул — вылил. Кажется, именно это и называется: ручной насос. Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил. Тонкий ручеек радостно поструился но пересохшему руслу, убегая к далеким кронам. Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил.
Махмуд, понаблюдав за невольником минут десять, ушел по своим делам. Олег остановился, потрогал ноющее ухо, нащупал серьгу размером с ноготь большого пальца. Наверное, с меткой хозяина. Как бы не загноилось… Хотя это уже не его проблемы.
Он теперь — просто вещь, говорящая машина. Пусть хозяин голову ломает.
Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил.
Шелковица удачно растет. Тень как раз на рабочее место падает. А то к вечеру от жары и свихнуться можно. А так: тень есть, воды в избытке. Вот оно — счастье.
Зачерпнул — вылил. Зачерпнул — вылил.
И так теперь с молитвой Маре до самого первого снега… Интересно, а он тут вообще выпадает, снег-то?
Надо признать, кормили у Белей-паши неплохо. Рис — от пуза, курага, абрикосы — сколько в миску зачерпнуть сможешь. Иногда хозяин подбрасывал от щедрот кусочек рыбы или указывал заварить муку в густом мясном бульоне с кусочками хрящей. Первую неделю у Середина от тяжелой однообразной работы страшно болели спина и руки, но вскоре он втянулся, боль отпустила. Ухо, которое Махмуд каждый вечер макал в чарку с вином, затянулось без всяких проблем, а спустя полтора десятка дней Олег получил свое первое поощрение или даже повышение — из людской, с жесткого топчана, его перевели под лестницу, выделив несколько охапок соломы и две камышовые рогожи.
На ночь Белей-паша пристегивал его за цепь к лестнице, но в остальном обитатели богатого дома начали относиться к новому рабу с куда большим доверием. Достаточно сказать, что на работу его водили теперь, не связывая рук — а это много значило. Ведь Махмуд был безоружен, и при неожиданном нападении его в минуту можно было задавить цепью… И принять честную смерть от одного из вооруженных туземцев, коих везде ходило немало.
— До первого снега, — время от времени напоминал себе ведун. — Я связан клятвой до первого снега. А там посмотрим…
Вскоре Белей-паша получил где-то новую партию рабов, человек двадцать. Не русских — въевшийся загар, короткие выцветшие бородки и волосы, сухая кожа, щуплые тела. Похоже, случайная добыча из набега на какое-то селение в стране с жарким климатом… Электрическая сила — ведь Олег даже примерно не представлял, где находится! Только то, что не в Царьграде — Грецию он уж как-нибудь бы определил. Может, юг Черного моря, может — на берегах Каспийского.
Невольников определили в свободную людскую, Махмуд и несколько стражников засуетились, таская им воду и подносы с рисом, а Олега начали гонять на работу чуть ли не бегом — для работорговцев настали горячие деньки. Казалось, еще немного — и ему дадут ключ от собственного замка и прикажут ходить к «колодцу» самому.
Однако всё случилось с точностью до наоборот. Вечером пятого, после приезда новой партии, дня Махмуд, придя за Олегом, показал ему веревку, знаками велел повернуться, связал за спиной руки, на обратной дороге завернул к кузнецу и тот пятью оборотами клещей разомкнул цепь. Дома ведуна загнали в общую людскую, а утром наравне со всеми связали, затолкали на первый из двух крытых парусиной возков и прихватили удавкой за шею, прикрепив конец веревки где-то за бортом. Белей-паша, протянув руку, вынул у Середина из уха серьгу. Щелкнул кнут — телеги выкатились со двора, протряслись по узким улочкам так и оставшегося неведомым городка и, отчаянно пыля, поскрипели навстречу поднимающемуся солнцу.
Цивилизация тянулась вдоль дороги всего три дня пути: сады, дома, заборы, ухоженные оросительные канавы, выжженная трава. Дальше путники видели по сторонам только бледно-розовую и безжизненную, как Марс, пустыню. Красная растрескавшаяся глина, бежевые холмы, темные, почти малиновые скалы, исчерченные глубокими наклонными бороздами, словно по ним прошлась гигантская стальная щетка. Очень редкие, отдельно растущие кустики с длинными колючками только усиливали ощущение безжизненности.
Возки катились от колодца до колодца. Источники воды находились под надежной охраной караван-сараев. Они мало походили на русские постоялые дворы. Это были не просто дома для ночлега, рядом с которыми ставился навес для коней, хлев для скота и амбар с припасами. Караван-сарай являлся сложенной из камня крепостью высотой в три-четыре человеческих роста, со стенами метров ста длиной и точно такими же воротами, как в приморском городе. Подробнее ведун рассмотреть не мог, поскольку место раба — в подвале с парой окон. Правда — в подвале прохладном и сухом. Здесь им развязывали руки, здесь они могли походить, размяться, сюда им приносили воду и лепешки или кашу. А утром — снова телега, снова тряска, пыль, жара. И так до следующего караван-сарая.
Иногда невольникам везло, и дорога занимала всего часов семь-восемь, а остальное время они отдыхали. Иногда приходилось ехать от зари и до зари, стучась в ворота следующего караван-сарая уже в темноте.
Судя по столь монументальным убежищам для купцов и путешественников, когда-то ездить здесь было весьма небезопасно. Сейчас, правда, охрана из четырех стражников с ятаганами и старший — чернобородый, хмурый мужчина в стеганом халате и синей чалме — особой опаски не проявляли. Видать, дорога попала в пределы некоего могучего государства, стражники которого навели везде порядок. А может, идущие здесь караваны приносят хозяевам дворов такой доход, что он окупает самое монументальное строительство? Может, Олег сейчас едет по Великому Шелковому Пути?
Да-а, ему будет чем погордиться после первого снега в кругу прочих мертвецов…
На десятый день они отвернули от проезжего тракта, направившись куда-то на северо-запад, и дорога сразу изменилась. Сараи-крепости исчезли, возле встречающихся изредка колодцев имелись только длинные поилки для скота, вырытые в глине и выложенные мелкими камушками. Здесь невольники вспомнили прошлые подвалы с тоской: дабы ночью никто не сбежал, охрана с вечера связывала невольников в общую цепочку — левая рука одного к правой другого — и оставляла так на всё время отдыха. И спать, и есть, и всё остальное приходилось делать, постоянно дергая друг друга за руки, а охранники постоянно следили, чтобы никто не пытался распутать узлы, вкруг оставляя караульных даже на ночь.
На пятнадцатый день они выехали на берег бескрайнего синего моря. Скорее всего — соленого, поскольку буйства растительности за пределами плавней Олег не заметил, какой-нибудь живности — тоже.
Море оказалось очень обширным — повозки катились вдоль берега целых два дня, прежде чем оно осталось позади. Потом прошло еще три перехода, прежде чем путники наконец увидели обнесенный глиняной стеной сад, к которому тянулся от посадок в полукилометре дальше узенький оросительный канал.
Спустя пару километров стены, сложенные из грубо слепленного, необожженного кирпича, подступили к дороге вплотную. За ними властвовала тень, влажность, прохлада, там зрели огромные янтарные груши, наливались персики и гранаты — а совсем рядом, на дороге, дневной зной выжигал всё живое, раскаленный воздух дрожал, как над печью, а каждое движение подбрасывало целые облака пыли, которая потом лезла в глаза, рот, ноздри, наполняла легкие. И всё это — со связанными руками, когда ни глаза не протереть, ни нос вычистить.
К счастью, впереди уже проглядывали стены города — с голубым куполом над воротами и еще двумя, более высокими, уже за ними; с ровной белой стеной, на вид слепленной из единого куска глины; с устремленной к небу башней, которую венчало что-то просвечивающе насквозь, похожее на беседку с резными дверьми, что открывались сразу на все стороны. Башня стояла заметно дальше ворот, и если даже на таком расстоянии возносилась над всеми постройками, то высоты в ней было никак не меньше, чем в девятиэтажном доме. Значит, здесь умели не только лепить заборы из глины, но и строить по-настоящему. Крепко, монументально. Тюрьмы, наверное, прочные.
В такой зной на улицах не было практически никого. Повозки беспрепятственно въехали в ворота, долго грохотали по слепым проулкам — в тесно стоящих домах на улицу не выглядывало ни единого окна — и наконец закатились во двор, почти неотличимый оттого, который покинули двадцать дней назад. Разве только прудика с рыбами в центре не имелось — вместо него источал ароматы цветник с разноцветными розами.
Как и в прошлый раз, невольникам предоставили три дня полного безделья, когда они могли только есть и спать, ни о чем не заботясь. На четвертый в людской появился старший, сопровождавший их от приморского города. Он придирчиво осмотрел рабов, выбрал пятерых, немного подумал, ткнул пальцем и в Олега. Ведун поднялся, побрел вслед за другими.
Во дворе два пожилых невольника сняли с них одежду, затем, смачивая тряпицы в медных чанах, старательно протерли от пыли тела пленников, расчесали им волосы, умело растерли кожу каким-то маслом, пахнущим миндалем. Старший еще раз обошел их кругом, оценивая работу, кивнул:
— Вяжите.
Олег привычно завел руки за спину, подставляя под веревки, и подумал о том, что скоро на запястьях у него будут такие же мозоли, как на ногах.
Теперь по тем же самым улицам шести рабам в сопровождении пары стражников пришлось идти пешком. Причем полностью обнаженными, не имея никакой возможности прикрыться. Но это было еще только начало. Улица вывела их на широкую, громко гомонящую, полную людей, базарную площадь. Олег напряг мышцы — но веревки держали крепко.
Пришлось идти голому через толпу, к помосту под черепичной крышей. Но и здесь они не нашли укрытия. Старший развернул их и вытолкнул вперед, на всеобщее обозрение, в дополнение к двум девочкам, что уже стояли понуро, смирившись со своей участью.
Перед помостом остановился худощавый мужчина в атласном халате с изумрудными пуговицами и крупным, оправленным в золото, агатом на чалме, поднял украшенный перстнем палец:
— Сколько?
— Двадцать пять динаров, — ответил старший.
— А эти? — указал покупатель на стоящих рядом с Олегом невольников.
— Двадцать пять. Северянин за тридцать.
— Ты сейчас скажешь, что и девочки стоят тридцать? — хмыкнул мужчина.
— Обе, — уточнил старший.
— Э-э, — худощавый отмахнулся и двинулся дальше.
— Постойте, уважаемый! — спохватился старший. — Скину для хорошего человека!
— Скинешь? — поинтересовался другой прохожий, более простецкого вида, в полотняной рубахе и шароварах, однако опоясанный атласным кушаком, в котором тонула длинная сабля.
— Коли интерес есть, отчего не скинуть?
Прохожий крякнул, забрался на помост, приподнял Олегу одну руку, потом другую, заглянув под мышки, сжал пальцами щеки, оттянул губы, осматривая зубы:
— Сколько лет? — Не услышав ответа, дал Середину легкую оплеуху: — Тебе сколько лет, раб?
Ведун промолчал. Прохожий отвесил ему еще оплеуху, потом неожиданно осклабился:
— Ах, северянин? Так он языка не знает! — И спрыгнув с помоста, решительно зашагал прочь.
— Пурушапские пленники знают!
Но и этот покупатель больше не обратил на рабов внимания.
— Проклятье! — Старший дал Олегу пинка. — Ты что, слов не понимаешь? Нет? Значит, опять Белей-паша самым хитрым оказался… Ты же работал у него, раб? Проклятый толстяк!
Старший недовольно отошел, посетители базара тоже пробегали мимо, не интересуясь выставленным товаром. Олег старался смотреть вверх, на вершину башни, которая была совсем рядом — тогда было не так стыдно прилюдно торчать без ничего. Но шум толпы, отдельные выкрики заставляли глаза помимо воли опускаться вниз — чтобы убедиться, что таращатся не на него.
На вершине башни произошло какое-то шевеление, сразу во всех проемах «небесной беседки» показались муллы, звонко и протяжно запели. Шум на базаре мгновенно стих. Все дружно повытаскивали небольшие коврики, опустились на колени. Мусульмане. Возносят хвалу богу, пред которым все равны. Но, как всегда, некоторые оказываются равнее других.
Муллы удалились, шум на базаре быстро вырос до прежнего уровня.
— Ты смотри, какой беленький!
Говорить это могли только об одном человеке, и Олег опять невольно опустил глаза.
Перед помостом остановились двое. Один, лет тридцати, в простой феске, со смуглым, обветренным, гладко бритым лицом, на котором оставались только тонкие усики, был одет в облегающую ферязь из золотистого атласа, из-под которой выступали пышные белые рукава рубашки из легчайшей льняной ткани. На груди его, на толстой золотой цепочке, свисал медальон с квадратным рубином размером с фалангу большого пальца. Вместо обычного в здешних местах кушака его опоясывал кожаный ремень с глубоким тиснением, замшевые штаны были заправлены в высокие яловые сапоги. Из оружия незнакомец имел саблю и длинный кинжал.
Второй был постарше и поупитаннее, в стеганом розовом халате, обшитом на плечах бархатными клиньями, а спереди украшенном золотым шитьем. На чалме, увязанной так, что в стороны торчали два крыла, красовалась золотая застежка со множеством небольших самоцветиков, и высокое перо, не очень похожее на страусиное. Заметный животик поддерживался широким кушаком, тоже шитым золотой нитью. Из оружия старший предпочел короткий прямой меч, сползший вниз и почти выпавший из-под кушака. И был он как-то неестественно весел.
— Смотри, какой беленький! У меня девки белые были, а мальчиков нет.
Смуглый настолько выразительно посмотрел на своего спутника, что тот спохватился и заюлил:
— Я хотел… Сказать хотел, нет у меня ни одного евнуха белого — к белым наложницам. Одни пахварцы и греки в гареме!
Олег невольно сглотнул и поднял глаза обратно на башню:
«Прекрасная Мара, только не это! Ты ведь не хотела для меня такого испытания, справедливая? Не надо!»
— Ты глянь на его богатство, Барсихан. Неужели у тебя поднимется рука его отрезать?
— А как же! Нечего рабам расхаживать с тем, что только мужчинам положено! Надо купить его и отсечь немедля. Неча моим женам на чужое смотреть! Пусть только на мое любуются. Ты знаешь, я купил в Ургенче такую индуску! За одну ночь она измучила меня так, что в гарем два дня не тянуло! Это было так, словно я взлетел к гуриям и упал обратно в сладкий мед…
Голоса удалялись. Олег рискнул опустить глаза и увидел, как смуглый прохожий обнял своего спутника за плечо и повел его прочь.
«Спасибо тебе, прекрасная Мара, красивейшая из богинь!»
— Всего тридцать динаров, уважаемый! — выскочил сзади продавец.
Покупатели обернулись, и тот, что постарше, спохватился:
— Как же, про раба забыли! Он станет неплохо оттенять мою индуску, если поставить его над ней и дать поднос с фруктами. Я думал купить мавра, но белый будет смотреться еще лучше. А еще лучше — мавра и северянина. И поставить возле дверей в гарем, по обе стороны. И чтобы подносили то один, то другой!
— Коли вам два потребны, то пятьдесят за пару.
— Ты слышишь? — торжествующе воскликнул толстяк. — Десять динариев выгоды!
— Это пятьдесят динаров убытку, дорогой Барсихан.
— Не мешай. — Тот полез на помост. — Когда я еще у нас в Хорезме северянина в торге увижу? Надобно добавить беленького. Для пущей разности…
Покупатель дыхнул на Олега перегаром, и на миг ведун удивился: ведь мусульмане не пьют! Хотя, конечно, если захочется — всегда можно найти оправдание…
— Ты поднимешься? — оглянулся на спутника толстяк.
— Выбирай сам, Барсихан, — покачал тот головой. — Это твой гарем и твои евнухи.
— Да, мои! — гордо согласился старший и повернулся к Середину. — Так, беленький, как у тебя с костями… — Однако вместо того, чтобы пощупать мышцы или глянуть в зубы, покупатель больно ущипнул его за сосок, погладил по спине, крепко прихватил пятерней задницу, ущипнул за щеку и немного потряс: — Ути, бархатистый какой…
Олег скрипнул зубами, опять сглотнул. Но… Разве, покупая на торгу кабанчика, он когда-нибудь интересовался его мнением и планами на будущее? Теперь он вещь. Что-то среднее между шкафом и портками. Придется терпеть.
— И это… — Барсихан прошелся вдоль строя, хлопнул по груди самого широкоплечего: — И этого в пару.
Покупатель полез за кушак, нащупал у левого бока кошель, развязал и зазвенел монетами.
— Благодарю, уважаемый. Приходите, мы всегда выберем для вас самых лучших невольников. Коли желаете, можете заказать — мы привезем такого раба, как вам хочется.
— Мавра! — моментально отреагировал покупатель. — Привози мавра, посылай вестника. Куплю.
— Как прикажете, уважаемый…
Олег ощутил толчок в спину и начал спускаться. Кто-то из-за спины накинул ему на шею веревочную петлю.
— Похоже, мне всё-таки придется согласиться на твое гостеприимство, друг, — покачал головой смуглый. — Не можем же мы гулять с невольниками за спиной? Придется отвезти их к тебе во дворец.
— Действительно! — обрадовался толстяк, наматывая концы веревок себе на руку. — Идем же скорее! Ты увидишь новые свитки мудрейшего Муххамеда бен Муса, что разыскали по моей просьбе в сокровищнице халифа и переписали в полной точности, и почитаешь стихи великого Абу Фераса, что я также повелел скопировать себе для душевного отдохновения.
— Это его новые стихи, или ты говоришь про старые свитки?
— Новые, мой дорогой, новые.
— Неужели?! Я весь в нетерпении, Барсихан, я весь в нетерпении. Своей мудростью и познаниями в искусстве, своей прекрасной библиотекой ты несомненно прославишь Кезик превыше любых архитекторов и воинов…
За этими разговорами они подошли ко двору, по которому разносились злобные выкрики, у коновязи взяли двух лошадей. Веревку Олега привязал себе к луке седла смуглый, счастье бежать за Барсиханом досталось второму рабу. Хозяева поднялись в седла и, обсуждая достоинства стихов великого Абу Фераса и какого-то местного стихоплета, широким шагом двинулись по улице. Широким для лошадей — людям же, если они не хотели задохнуться в петле, приходилось бежать со всех ног, и очень скоро Середину стало не до стихов.
До дворца от города было километров пять. Ведун столько не пробежал бы, помер от усталости — но, к счастью, его владельцы раз десять останавливались, чтобы цитировать друг другу на память стихотворные строфы, для чего требовалось поднимать глаза к небу, закрывать их, жестикулировать — и невольники успевали хоть немного перевести дух. Но всё равно к тому моменту, когда они наконец вбежали на широкий двор с цветниками у стен, с помостом под ветвистой смоковницей и несколькими, мощенными белым камнем, дорожками, он уже ничего не видел и не соображал. Только лихорадочно хватал ртом воздух, пытался удержать равновесие и найти хоть малюсенький глоток воды. Он не помнил, когда с него сняли веревки — в голове остался лишь момент, когда он упал на колени перед ручейком, текущим к смоковнице, и принялся жадно черпать ладонями драгоценную влагу, поднося к губам.
— Согласись, Барсихан, всё-таки и северяне, и пурушаны — совершенные дикари, не способные на нормальное поведение и понимание прекрасного. Никто из них даже не подумал восхититься твоими цветниками возле пруда и дастархана. Чудесная, чудесная композиция! Именно здесь, причем в вечерних лучах, и нужно слушать Абу Фераса. Но для них это будет пустой набор звуков. Нет, это животные, которых невозможно воспитать до приемлемого уровня.
— Аллах всемилостивый предусмотрителен, мой друг. Он создает народы, способные править и созерцать прекрасное, и народы, годные в рабы и для удовольствий. Сейчас я передам их Гультихару, и мы посмотрим трактат Муххамеда бен Муса по астрономии.
Гультихар оказался низким, поджарым, лопоухим мужичком со странной торопливостью в движениях. Он быстро выскочил из дома, помахивая тонким прутом, стремительно поклонился хозяевам, обежал вокруг новых рабов. В ухе блеснула серьга — значит, тоже невольник.
— Я думаю, — щелкнул пальцами Барсихан, — эти двое красавцев вполне подойдут для моего гарема. Ты посмотри, как они сложены, какие суровые лица. Приятно посмотреть. Они станут укра… — Хозяин запнулся и поспешно добавил: — Евнухами, конечно.
— Да, господин, — кивнул лопоухий и развернулся к невольникам, кивнул Олеговому собрату по несчастью: — Твое имя?
— Жусуп.
— Открой рот.. — Гультихар провел пальцем тому по зубам, недовольно покачал головой. Пощупал мышцы. — Подними руки.
Он обошел Жусупа еще раз, потом остановился перед Олегом:
— Твое имя? — Середин промолчал.
— Открой рот. Хм… Подними руки…
Не увидев никакой реакции, лопоухий оглянулся на хозяев, облизнул губы. Потом постучал прутом по рукам Олега, сделал жест, будто их раздвигает. Ведун руки поднял. Лопоухий просунул прут Середину между ног, постучал туда-сюда. Олег расставил ноги. Гультихар, опять хмыкнув, обошел его кругом, потом отступил к хозяевам, поклонился:
— Простите, господин.
— Что?
— У северянина проколото ухо. Значит, он уже был рабом. На теле нет следов наказаний, ни открытых, ни скрытых. Видимо, он послушен. К тому же сразу выполняет команды, отданные жестами.
— К чему ты ведешь, Гультихар?
— Мне кажется, господин, он не понимает нашего языка. Зачем вам евнух, который вас не понимает? Как он станет передавать женам ваши приказы и пожелания, как выслушает их просьбы, как поймет прихоти и шутки?
— Да, — поморщился хозяин. — Об этом я не подумал.
— Опять же, господин, их ноги разбиты в кровь. Если оскопить их сегодня и пустить в гарем, они испачкают все ковры и полы… — Лопоухий склонил голову еще ниже: — Ваша воля превыше всего, господин. Как вы повелите, так и будет. Но если послать их в сады, то там заживут их раны, они научатся многим словам. Потом вы взглянете на них еще раз. А в садах сейчас как раз много работы.
— Да, — решительно кивнул Барсихан. — В сады. Я и так потратил на них слишком много времени. Идемте, друг мой. Оставьте этих дикарей, насладимся истинными ценностями.
Гультихар не разогнулся, пока владельцы не ушли в дом, после чего развернулся к невольникам и разрешающе махнул:
— Опустите руки. Стойте здесь…
Он побежал в дом следом за хозяевами. Середин наконец-то осмотрелся. Прохлада, которая сразу ощущалась при входе сюда с улицы, создавалась не только тенью от смоковницы и виноградных лоз, что плелись по решеткам, но и вытянутым и изогнутым полумесяцем прудом, так утонувшем в цветах, что сразу и не заметишь. Именно от него тянуло влажностью и легкой прохладой. Немалую роль, конечно, играли и высокие стены вокруг всего двора, что защищали от знойного ветра. У наружных ворот стоял один стражник с копьем и щитом, но без доспехов, еще один караулил калитку напротив. Два поста. Для круглосуточного караула требуется минимум шесть человек. Это если бессменно сторожить. Но наверняка они как-то меняются, отдыхают. Кого-то отправляют с поручениями, по делам, на охрану чего-то внепланового. Значит, можно считать, минимум десять человек здесь при хозяине быть должно. Если есть еще пара мест, которые караулить требуется — то и двадцать…
Олег закрыл глаза, тряхнул головой: к чему это он считает? Теперь его дело — молиться Маре и ждать первого снега. Кидаться с голыми руками даже на одного ратника — самоубийство. Он же обязан выполнить зарок, раз уж вырвалось такое обещание. Пять молитв в день до первого снега — а потом всё решится само собой.
Прибежал Гультихар, вставил серьгу Олегу в ухо, потом оттянул мочку Жусупа, кольнул ножом, вправил в отверстие другую серьгу. Махнул, зовя за собой, и пошел к калитке. За стеной оказался сад. Ближе к дворцу в четыре ряда старательно тянулись к небу пока еще молодые деревца, лет трех-четырех. Дальше возвышались уже более крепкие деревья, но всё еще без плодов, а в ста шагах начинался уже настоящий лес из желто-зеленых абрикосов. Там, под кронами, мельтешили люди — в мешковатых балахонах, с широкими деревянными ошейниками, выпирающими за пределы плеч.
Ведун содрогнулся. Он помнил еще со школы, как в кровожадном Древнем Риме такие «воротники» надевали рабам, чтобы те не ели хозяйских припасов, когда доводилось с ними работать. Но чтобы здесь, на утонченном Востоке, с людьми поступали так же варварски?!
— Зорди! — позвал лопоухий. — Зорди, ты где?!
— Да, господин, — появился со стороны деревьев высокий араб в матерчатом мешке с отверстиями для головы и рук. Его высокое звание руководителя подчеркивалось лишь тем, что он не носил деревянного «воротника».
— Возьми новеньких, одень и поставь на работу. Шкуру им не попорти, хозяин задумал евнухов из них сделать.
— Да, господин… — Араб оценивающе оглядел Олега и Жусупа, кивнул: — Пойдем.
Они пересекли обширный — не меньше полукилометра в длину — сад, за которым оказался глинобитный барак с плоской крышей. Между двумя дверьми, вытянув ноги, отдыхал в тени еще один воин, со щитом и мечом. Зорди почтительно поклонился караульному, зашел в одну из дверей, вернулся с двумя дерюжными мешками, плетеной корзиной двухведерного объема и «воротниками». Невольники натянули на голову мешки, подставили шеи. Воротники состояли из двух половин, которые связывались ремнями возле шеи. При попытке поднять руки воротник подпрыгивал, толкая в подбородок и затылок, согнутая рука упиралась предплечьем в край и как ни старайся, дотянуться до узлов не удавалось, до рта — тоже сантиметров пятнадцати не хватало.
— Перед едой сниму, — сказал Зорди, заметив старания ведуна, и сунул ему корзину. — Идем…
В конце дома десяток мальчишек лет десяти-двенадцати чистили абрикосы: косточку в одну сторону, мякоть — в поставленные рядом мешки.
— Ты… — ткнул пальцем араб в грудь Жусупа, — берешь полные мешки, выносишь по этой тропинке к щитам и раскладываешь слоем в один ряд. Ты… — Он дернул с собой Олега и подвел к одному из абрикосовых деревьев, под которым лежали сотни созревших и опавших плодов. — Собираешь отсюда и дальше, — он махнул рукой вдоль ряда деревьев. — Потом поворачиваешь и идешь обратно. И быстрее, а то гнить ягоды начинают.
Середин кивнул, наклонился и начал собирать. Работа была не очень тяжелая, но нудная, к тому же всё время с согнутой спиной, поэтому пара минут, что уходили на прогулку с собранной корзиной к мальчишкам и обратно, он воспринимал как отдых. С каждого дерева получалось набрать по четыре-пять корзин абрикосов, поэтому продвигался он вперед медленно и до конца ряда добрался только в сумерках. За это время под теми деревьями, под которыми он уже прибрался, успели нападать новые плоды. Но Олег к ним не стал возвращаться — иначе точно никуда не уйдешь.
Вечером Зорди свистком созвал рабов, разрешил им развязать друг на друге воротники, запустил в дверь рядом с караульным. Не в ту, в которую бегал за одеждой и воротниками, а рядом, с другой от воина стороны. Внутри в бараке было и вовсе темно, поэтому ужинать пришлось на ощупь: кажется, это был рис с курагой и чем-то подкисленная вода. Спать — на полу, благо там был насыпан толстенный слой слежавшейся соломы.
Утро началось с жиденькой мучной похлебки, заменяющей одновременно и питье, и еду, после чего под присмотром трех стражников с обнаженными зюльфикарами — широкими саблями с полуторной заточкой — рабы сами же закрепили друг на друге «воротники» и ушли работать.
Около полудня Олег услышал, как лопоухий Гультихар распекает Зорди, тыкая ему в лицо подгнивший плод и крича, что из-за лени рабов сгниет половина урожая. Середин пропустил этот скандал мимо ушей, как не имеющий к нему никакого отношения — но уже через час оказалось, что всё далеко не так просто. Посреди сада послышался свисток, созывающий невольников к надсмотрщикам. Здесь, помимо Зорди и Гюльтихара, стояли четверо стражников с саблями за поясом и более знатный воин — судя по плотной бархатной жилетке, золотой цепочке с кулоном и тюбетейке, украшенной от середины к углам линиями из правильных жемчужин. У него были пышные ухоженные усы и шрам через левую бровь.
— Что, обленились?! — громко рявкнул знатный воин, пройдясь вдоль выстроившихся рабов. — Милостивый Барсихан вас кормит, поит, бездельники, крышу дает над головой, дозволяет жить в прекрасном Хорезме, да будут вечными годы великого халифа, в знаменитом Кезике, попасть в который мечтают все обитатели подлунного мира, — а вы его разорить хотите, добро гноите хозяйское?! Бездельники! Руками не пошевелить, ноги не ходят?! Ну, так я расшевелю вас, грязные варвары! Эй, Гультихар, кому тут шкуру портить нельзя?
— Вот этому и этому, досточтимый Насош, — указал на Олега и Жусупа лопоухий.
Воин остановился напротив Середина и вдруг со всего замаха врезал ему сапогом промеж ног. От острой боли ведун согнулся, отвалился на спину, попытался встать — но боль скрючила его снова, и он мог только хватать воздух широко открытым ртом, не в силах протолкнуть его в легкие.
— А ты чего яйца бережешь? Какая тебе разница, всё одно отрежут. Руки убери… — Послышался удар, жалобный стон. — Всем остальным: по десять плетей каждому третьему. И бегом к деревьям! Увижу вечером хоть один гнилой абрикос, по десять плетей получит каждый, кроме двух евнухов. Они у меня сами себе лишние причиндалы отгрызут! Зорди, отсчитай каждого третьего. Остальные разбежались! Работать!
— Уходи, не то еще побьют, — наклонился над Олегом кто-то из невольников, помог встать. — Ничего, скоро на орехи перейдем. Они зеленые, их так есть нельзя, в меду варят. Там и круги деревянные снимут, и следят меньше.
Преодолевая боль, ведун взялся за корзинку, прихромал к своему ряду и начал подбирать абрикосы, прислушиваясь к посвистывающему неподалеку кнуту и крикам боли.
В этот день он прошел по всему ряду туда и обратно, собрав каждый раз по паре корзин с дерева. Потом пришла долгожданная темнота: барак, каша, солома, сон. Потом опять — баланда, корзина, абрикосы…
От скупой однообразной кормежки уже на четвертый день ему и вправду захотелось съесть хотя бы абрикосину — но воротник такого кощунства не позволил, пришлось трудиться на благо утонченного знатока поэзии и науки бескорыстно. День за днем, неделю за неделей. По наущению лопоухого, досточтимый Насош устраивал экзекуции еще раза три, а потом урожайность сада пошла на спад — видимо, заканчивался сезон абрикосов. С каждого дерева набиралось всего по одной корзине в день, и опадающие плоды можно было собирать не торопясь.
Однообразие трудовых будней прервал всё тот же суетливый Гультихар, который однажды явился в сад и зашагал по рядам, возмущенно покрикивая:
— Хватит и одного на три ряда! Ты и ты, за мной! И здесь одного хватит. Ты и ты. И здесь одного. Ты и ты… — Палец его указал на Середина.
Ведун поднял корзину, отнес к мальчишкам, высыпал, оставил рядом и пошел вслед за лопоухим начальником — вокруг дома, вдоль чисто выметенных площадочек, на которых чищеные абрикосы под жгучим солнцем превращались в сладкую курагу.
— Стоять! Зорди, всё тебя ждать приходится!
— Бегу, господин! — Запыхавшийся надсмотрщик принес какие-то странные железяки на длинных палках. — Шесть лопат, господин…
— Отдай вон… безъязыкому.
Олег принял инструмент, взял под мышку.
— Может, диски снять? Зачем они землекопам?
— Время тратить… Вечером снимут. Пошли. — Вслед за лопоухим невольники двинулись дальше, к сухой сегодня оросительной канаве глубиной около метра, вдоль нее дошли до глинобитного забора. За калиткой к работникам присоединились трое стражников. Двое с мечами и щитами и один копейщик. По тропинке, что тянулась вдоль канавы, они топали около получаса. Поначалу вдоль заборов, потом по ровной пустыне, пока Гультихар наконец не остановился возле небольшого колышка. Лопоухий взял одну из лопат и, начиная от колышка, навел линию по красноватой глине куда-то к пересохшим кустам верблюжьей колючки, отмерил метров сто.
— Рыть станете по линии. Это вам урок на сегодня. Землю кидайте сюда, здесь забор поставим. Перемычку пока оставьте. В глубину по пояс, в ширину вот столько… — Он развел руками, сунул инструмент одному из рабов и засеменил назад по тропе.
Остальные невольники сами разобрали у ведуна лопаты, выстроились вдоль нарисованной начальником линии и принялись сосредоточенно вгрызаться в землю. Олег же застыл, рассматривая лопату. Для русского человека она выглядела очень странно: каплеобразной формы, длиной сантиметров тридцать, узким краем насажена на черенок. Хотя, с другой стороны, разумно. Ведь у русской лопаты вся поверхность не используется, земля роется и выбрасывается только кончиком, небольшой рабочей частью. Так что, хорезмцы вполне благоразумно экономили дорогое железо. А для того, чтобы давить ногой, к этой самой «капельке» в верхней части был приклепан стержень в полторы ладони длиной.
— Чего застыл?! — дал ему пинка ближний стражник. — Копай!
— Слушай, а тут снег когда-нибудь выпадает? — обернулся к нему Олег.
— Бывает зимой, — кивнул воин и тут же спохватился, рванул саблю: — Как ты смеешь со мной разговаривать, раб?!
Ведун опустил глаза на прижатый к горлу клинок, покачал головой:
— Ты поосторожнее, служивый. Милостивый Барсихан хочет взять меня в евнухи. Так что шкурку не попорти.
— Как ты смеешь, раб?! — еще более грозно взревел стражник, однако сабельку немного отвел. — А ну, работай, пока яйца не отбил! Евнуху они ни к чему.
— Что тут? — подступил ближе второй стражник. Копейщик уже ушел к концу намеченной линии и только насторожился, наблюдая за странной сценой издалека.
— Да понимаете, мужики, — поморщился Середин. — Мне до первого снега умирать нельзя. Зарок я такой дал. Так получилось. А впрочем, — пожал он плечами, — кто сказал, что я собираюсь умирать?
Он резко взмахнул лопатой — стражник, не ожидавший нападения, даже дернуться не успел, как штырь-упор уже вонзился ему в ухо на всю длину.
— Ва-Аллах! — охнул второй, выхватил саблю, рубанул из-за головы.
Олег, уже перехвативший свое оружие двумя руками, принял удар на черенок и жахнул лопатой. Воин загородился щитом, но ведун зацепил верхний край диска, рванул к себе, открывая врага, и тут же резко ткнул вперед. Лопата с хрустом врезалась в верхнюю губу и скользнула дальше, срубая нос. Караульный забулькал, захлебываясь кровью, взвыл от боли, на пару секунд потеряв внимательность. Олегу этого вполне хватило, чтобы сделать шаг влево и с разворота, со всего размаха вогнать штырь лопаты врагу в затылок.
— Яйца, яйца… — Ведун наклонился, подобрал саблю, поддел кончиком ее острия ремни на «воротнике», нажал. Кожа лопнула с легким щелчком, половинки деревянного диска упали на лопату. — Голову бы поберег.
Копейщик бежал со всех ног, но, пока он промчался вдоль всей линии, Середин успел забрать у мертвеца щит, взмахнуть клинком, примеряясь к его балансировке, и встать в классическую позицию. Воин перехватил копье двумя руками — правой у самого комля, левой чуть впереди, вскинув оружие над головой, — и попытался с ходу поразить взбунтовавшегося раба. Щит, принимая удар, даже раскололся. Олег махнул саблей но, естественно, не достал, а копейщик, быстро действуя своим грозным оружием, принялся колоть в разные точки, явно надеясь, что какой-то из выпадов невольник не успеет отбить: раз, другой, третий, четвертый. Пятый удар пришелся в правый край щита. Ведун его удерживать не стал — щит резко повернулся, копье, не встретив сопротивления, скользнуло вперед, а Олег наоборот, провернувшись вдоль копья, рубанул клинком по шее врага. Караульный было пригнулся, попытался отскочить — но копье оказалось слишком медлительным, и край щита успел ударить по сжимающим древко пальцам. Воин вскрикнул от боли, его тяжелое оружие упало на землю, и в следующий миг сабля прорубила голову неудачника от темечка и до носа.
— Всё, — выдохнул Середин и перевел взгляд на остолбеневших товарищей по неволе. — Ну что, мужики, сматываемся?
— Ты чего сделал, сын ехидны? — причмокнул губами один из рабов. — Нас же теперь из-за тебя всех на кол посадят. Бей его!
— Ква… — охнул Олег, увидев падающую на голову лопату, прикрылся щитом, полоснул противника по животу.
Следующий раб попытался зацепить упором верхний край щита — точно так же, как сам Середин сделал это со вторым стражником, — но действовал слишком медленно. Ведун отбил тычок саблей, тут же нанес удар вдоль древка, достав кончиком клинка до шеи, резко вскинул оружие в сторону остальных:
— Стоять! Стоять, всех порублю на корм крысам. Работать сюда пришли? Ну, так копайте! Копать всем! Быстро! Не оборачиваться, кто железо ребрами пощупать не хочет!
Уцелевшие трое невольников попятились, опасливо повернулись к нему спиной и принялись копать. Середин наконец-то перевел дух, начал разбираться с ситуацией.
Пока что он гол и бос. Значит, придется отбросить брезгливость и воспользоваться тем, что есть, тем более что сторожей он перебил ударами в голову — одежды не попортил и не испачкал. Лишь бы по размеру подошло.
С рубахами и штанами всё было просто — здешний свободный покрой позволял кому угодно надевать что угодно. Лишь бы завязки штанов сошлись на животе. После поверхностного взгляда Олегу понравилась ярко-синяя рубаха первого воина — из плотной парусины с зелеными атласными клиньями на груди. С него же он содрал и шаровары, с облегчением отметив, что стражник носил шелковое исподнее белье. И хотя умом Олег понимал, что шелк будет отпугивать паразитов и давать ощущение прохлады, но брать исподнее всё равно побрезговал. С сапогами получилось сложнее — их-то по размеру надо подбирать. Ведун стащил обувку со всех троих, заодно обнаружив у копейщика пять медных фельсов. После примерки всех сапог он выбрал те, что носил копейщик — с двумя портянками они сидели неплохо. Фельсы сунул за голенище — не пропадать же добру? Оставался кушак. Его он, для справедливости, смотал со второго своего противника — и нашел среди складок еще три медяка.
Опоясавшись, как мог, Середин посмотрел на одну саблю, на другую — и решил взять обе, одну сунув за кушак сзади, а другую спереди. Вместо сломанного щита закинул за спину другой, из жадности прихватил и копье. Выпрямился, задумчиво оглядывая поле боя. Неприятное ощущение свербило душу, подсказывая, что он забыл что-то еще, что-то очень важное.
— Ах да, конечно, — спохватился он, выдернул из уха серьгу и сунул в рот первому стражнику: — Будь спокоен. Больше я не попытаюсь с тобой заговорить… Так, — выпрямляясь, подумал он вслух. — Нас везли на восток — значит, мне путь лежит на запад. Через пустыню я не пройду, придется искать дорогу.
Середин потрогал пальцами свое опустевшее ухо, закинул копье на плечо и двинулся наугад в том направлении, куда указывала прочерченная лопоухим линия. Места тут оживленные, дорог должно быть много. Обязательно на что-нибудь да наткнется.

Примерно через час он наткнулся на череду каменных утесов. Не очень больших — метров сорока в высоту, — но вытянутых поперек его пути. Решив не пасовать перед трудностями, ведун решительно начал карабкаться наверх, цепляясь за камни. Минут за пятнадцать он перевалил через препятствие — и оказался на хорошо накатанной дороге, хранящей во множестве как следы колес в пыли, так и лошадиные метки, частью довольно свежие.
— Направо, налево? — сам себя спросил Олег. — Слева солнце, будет слепить и жарить. Значит, направо.
Он поддернул лежащее на плече копье, но не успел сделать и шага, как услышал вдалеке топот копыт. Он опустил копье на древко, широко расставил ноги, а когда из-за поворота показалась пара всадников, решительно поднял руку:
— А ну, стой!
Оба в светлых плащах и чалмах, но у одного на груди блестит атлас, а у другого — синеет обычная полотняная рубаха. У одного медная застежка плаща — у другого дорогой аграф. У одного тонконогий белый скакун — у другого пегая низкорослая лошадка. В общем, хозяин со слугой. Сумок нет — видать, решили прокатиться неподалеку от дома. Например — до города и обратно.
— Чего тебе надобно, сельджи? — натянул поводья хозяин.
Олег повернул голову вправо.
— Ты меня слышишь, воин?
— А ты это видишь? — продемонстрировал ведун дырку в ухе.
— Что это значит?
— Ну, давай, давай, соображай быстрее.
— Да ты, никак, беглый раб! — распахнулись глаза путника.
— Мудрое наблюдение! — усмехнулся Середин. — Ну и как, у вас тут премиальные какие за поимку раба беглого дают, или там, может, дело чести им не помогать и не отпускать? Ты ведь, я думаю, знатный человек?
— Брось оружие и встань на колени, червь! — потребовал путник.
— Ты дурак или прикидываешься? — откровенно заржал Олег.
— Тогда умри! — Путник выхватил палаш с широкой елманью, вытянул его вперед и послал коня вскачь.
— Вот это другое дело, — кивнул Середин. — Честная схватка — это по мне.
Он опустил копье, метясь мимо лошадиной шеи в грудь противнику — как раз коня ведун надеялся сохранить. Однако путник ловко отвел острие в сторону, тут же стремительно рубанул вдоль древка, и если бы Олег не бросил оружие, то мгновенно остался бы без обеих рук. Конь промчался дальше, и пока всадник разворачивался, Середин успел подобрать копье, развернуться и опять нацелиться в грудь противника. На этот раз тот, отбивая выпад, направил острие не влево, а вправо, себе под мышку, опустил левую луку, зажимая копье, одновременно рубанул беглого невольника — и ведуну пришлось отскочить, спасая свою жизнь, но лишаясь оружия.
Путник проехал дальше, кинул копье слуге, опять развернулся. Олег вытянул саблю, перекинул из-за спины щит. Его враг рассмеялся:
— Бросай оружие и встань на колени, червь! Смирись пред волей тысяцкого великого Черного хана!
— Что же вы все вокруг такие черные! — покачал головой Середин. — Надо вас немного проредить.
— Геть, — послал вперед скакуна тысяцкий, опустив палаш.
При попытке укола он поддел саблю Олега снизу вверх, тут же обратным движением рубанул его по голове, едва не сбрив волосы ведуну на макушке, осадил коня, пуская его вокруг беглого раба, рубанул снова, легко пробив край щита и оставив выбоину длиной в ладонь.
Середин понял, что с лошадью у него шансов не остается, сделал выпад саблей, заставив всадника отвлечься на парирование, резко присел и со всей силы ударил скакуна краем щита в сустав передней ноги. Нога мгновенно обломилась, конь начал падать вперед и на Олега. Тысяцкий, громко ругаясь, попытался соскочить на ноги, но инерция оказалась слишком велика: ведун поднырнул под его клинок, а когда враг пробежал мимо, с оттягом полоснул по спине.
— Есть!
Заржал поднятый на дыбы конь — слуга развернулся и умчался прочь. Ведун повернулся, вторым ударом клинка добил искалеченного скакуна и стал подводить итоги: лошади он так и не получил, переодеться получше не получилось: плащ и камзол тысяцкого безнадежно испорчены. Напрасные старания. Он отер саблю об одежду убитого — и услышал треск рвущейся ткани.
— Это еще что? — Он поднес клинок к глазам и тут же увидел на лезвии две глубокие зазубрины. — Дешевка… Дешевая сталь для дешевого оружия.
Середин бросил саблю, вынул палаш из руки тысяцкого, взвесил в руке:
— Вот это будет получше.
Он перевернул труп, расстегнул широкий кожаный ремень с приклепанными к нему блестящими золотыми монетами, опоясался им вместо кушака и вложил оружие в ножны. Помимо сабли, на поясе висели еще два ножика с отделанными перламутром ножнами и рукоятями и вполне увесистый кошелек. Олег не удержался и заглянул в него:
— Дирхемы. Серебро… Чем еще наградили меня боги?
Перед передней лукой седла оказался туго свернутый войлочный молитвенный коврик, украшенный затейливым орнаментом из красных и зеленых треугольничков. Олег кинул его на землю, опустился на колени и склонил голову:
— Тебе хвалу возношу, великая Мара, красивейшая из богинь, прекраснейшая из всего, созданного под этими небесами. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, словно цветение персикового сада…
Опять послышался стук копыт, опять на дороге появились два всадника, только едущие уже с другого конца. Путники остановились рядом с Олегом, не желая прерывать его молитву, и лишь когда ведун поднялся, один из них деликатно указал:
— Мекка находится немного в другой стороне, брат мой.
— Я немного не в себе, уважаемые, — вежливо ответил Середин и начал сворачивать коврик. — Разбойники, знаете ли. Совсем проходу нет честному человеку.
— Да, это печально, — согласились путники. — Может, тебе чем-нибудь помочь, брат?
— Хорошо бы довезти меня до ближайшего города.
— С радостью… — Тут путник запнулся: — А что у тебя с ухом, брат?
— В нем дыра, — свернув коврик, повернулся к путникам Олег. — А у мертвеца ее нет. Странно, правда? — И он вынул из ножен палаш.
Путники проявлять доблести не захотели, а просто дали шпоры коням.
— Вот теперь точно тревогу поднимут, — прикрывая глаза от солнца, проводил их взглядом ведун. — Если слуга тысяцкого еще шум не устроил. Вот ведь загадка. Налево пойдешь — на стражу нарвешься, и на кол посадят. Направо пойдешь — стража догонит и на кол посадит. Остается лезть в скалы. Там еще найдут или нет — это как повезет.
Середин немного подумал, глядя по сторонам, словно оценивал, где удобнее всего зарыться до лучших времен, потом расстегнул подпруги седла, сдернул его с мертвого коня, повесил коврик на одно плечо, седло на другое и принялся карабкаться обратно в скалы.
— Знаю я, знаю, где вы никогда в жизни меня искать не станете. Вот там и посижу.
Назад, к месту побега, он добирался уже не час, а почти полтора: лишняя тяжесть на плече не придавала бодрости. Здесь уже не было ни землекопов, ни тел — осталось только несколько темных пятен, да и те уже заносила серая пыль.
— Не дотерпели, значит, до вечера, — кивнул ведун, укладывая седло и усаживаясь на него сверху, — Побежали каяться. Так, что бы я сделал на месте хозяина? Ну, в первую очередь послал воинов поискать беглеца в округе. Во вторую — сообщил местной страже, дабы следили на дорогах, при входе в селениях, у колодцев. В пустыне можно не рыскать, в пустыне без воды за пару дней копыта откинешь. Стража уже в любом случае на ногах, а вот воины… Коли воины в разъезде, так ведь это и к лучшему.
Он поднялся, взвалил седло на плечо и двинулся вдоль канавы. Дойдя до забора, повернул вправо и зашагал вокруг обширных земель Барсихана. Спустя полчаса ведун оказался перед воротами, постучал в них кулаком, прикрывая добычей лицо от сделанного в воротах окошка:
— От шорника я! Для досточтимого Барсихана седло из ремонта принес!
Хлопнула задвижка. Караульный увидел товар, и Олег услышал, как он начал отпирать засов тяжелый засов.
— Гультихара покличьте! — послышалось со двора. — Посыльный от шорника с товаром!
Створка поползла внутрь, и Олег двинулся в щель седлом вперед. Едва оказавшись внутри, он наклонился, ставя седло на землю, тут же ухватился за рукоять палаша и, распрямляясь, рванул его, нанося стремительный поперечный удар на уровне пояса. Клинок прорубил караульного до самого позвоночника — воин отвалился, подпирая ворота, и сполз по ним вниз.
Середин развернулся во двор, увидел, как округляются глаза у Гультихара, и улыбнулся.
— Не-е-ет!!! — заорал лопоухий, его голова чуть подпрыгнула и покатилась по пыльной земле.
— Тревога-а-а-а! — Это наконец заголосил копейщик у калитки в сад.
Олег кивнул, подобрал щит уже мертвого стражника и запер ворота на засов.
Из дома начали выскакивать мужчины: сам Барсихан, Насош, еще один стражник. Увидев Олега, они обнажили сабли и начали медленно подкрадываться, расходясь полукругом. Копейщик от ворот подошел ближе и включился в общий строй. Итого четверо. Еще кто-то наверняка в саду рабов стережет, а остальные, похоже, в разъезде. Четыре к одному. Вполне терпимое соотношение.
Усатый воин увидел тело караульного в луже крови, скрипнул зубами:
— Зачем ты сделал это, помет дохлой ящерицы? Зачем ты убиваешь невинных людей?
— Какие же это люди, Насош? — хмыкнул Олег. — У них в руках оружие!
— Они не причиняли тебе зла!
— Они держали меня в рабстве, если ты не заметил, Насош.
— Они всего лишь следили за порядком. Они охраняли дом, и тебя, выродок, в том числе. Не спали ночами, мерзли, пока ты спал.
— Оставь пустые разговоры, Насош, — покачал головой Олег. — Вы держали меня в рабстве. Меня, русского человека! Значит, вы враги. А среди врагов не бывает людей. Есть только живая сила противника. Слыхал такое определение? Женщин и детей я не убивал. Так что вопрос закрыт.
— А Гультихар! У него нет оружия! Он не вредил, а только защищал тебя, не разрешал пороть.
— Ага, чтобы шкурку не попортить, для гарема. Такая же тварь, как и ты, только в профиль. Одни рабов силой загоняют, другие обманом и ласкою. Если хочешь оставаться свободным, нужно иметь волю убивать и тех, и других. И тех, кто с мечом по твою душу приходит, и тех, кто с цветами.
— Да как ты смеешь, дикая лесная обезьяна! — не выдержал Барсихан. — Тебя вытащили из варварских лесов, тебя поселили в чистом доме, тебя кормили, поили, о тебе заботились. Как у тебя рука поднялась?! Как ты посмел?! Безмозглый уродец, тебя подняли из грязи и приобщили к истинной культуре, к цивилизации! Из тебя сделали слугу подлинного искусства и порядка. Ты благодарить нас должен за то, что мы для тебя сделали, варвар. Если бы не я, не эти люди — ты так бы и гнил в своей сырой вонючей норе, со вшами и крысами! Как ты смеешь вообще говорить с нами?! Как говорил великий Абу Ферас… Ты должен целовать нам ноги за наше снисхождение, за нашу помощь…
— Я, что, просил мне помогать, стихоплет несчастный? — перебил его Олег. — Тем, кто лезет с помощью, когда не просят, обычно морду бьют, чтобы не совались не в свое дело. А когда слишком умные и настырные лезут с помощью силой — так им и вовсе кирдык делают! Есть такое развлечение: тушка свиньям, голова на кол.
— Голова на кол, — кивнул Насош. — Так и сделаем. Мансур, принеси щит. Не трогайте его никто. Он мой.
— Странно, — пожал плечами ведун. — А я думал, сперва мне почитают стихи. Эй, Барсихан! Где ваша хваленая культура? Где цивилизация? Начинать драку без единого куплета!
— Насош!!! — задохнулся покрасневший хозяин.
— Мансур!
Стражник, что бегал в дом, прямо с порога метнул щит. Воин поймал его в полете и, словно увлекаемый тяжелым диском, ринулся вперед. Олег встретил удар плечом — через щит, конечно, — рубанул навстречу. Палаш наткнулся на сталь и со звяканьем отлетел обратно. Увидев, как снизу мелькнул блестящий кончик, Олег поддернул ногу, вскинул щит вверх, закрывая Насошу обзор, и попытался уколоть сбоку, но никуда не попал. Пригнулся от укола слева, отступил.
Поглядывая на ведуна через щит, усатый воин медленно двинулся влево, обходя Середина — тому оказаться спиной ко всей остальной компании не хотелось, и он тоже сдвинулся к воротам.
— Х-ха! — кинулся вперед Насош, вскидывая щит.
Олег сместился влево, чтобы его не достал обычный в такой момент правый укол, но неожиданно ощутил удар в нижний край щита. При этом верхний край открылся вперед, и над ним немедленно сверкнула сталь. Середин понял, что сделать что-либо просто не успеет, — и мир вокруг словно остолбенел. Ведун тоже замер, краем глаза глядя, как изогнутая стальная полоса приближается к его шее, почувствовал, как она касается плеча у его основания, вспарывает ткань, скользит дальше, взрезая кожу.
— Сдохни! — вскричал усатый.
Всё сорвалось со своего места, закрутилось в движении — Олег со всей силы вскинул щит, снизу нанося удар по вытянутой руке, под локоть. Послышался хруст, крик боли. Сабля взметнулась вверх, и уже ведун прыгнул всей массой вперед, зная, что всё равно убит, и стремясь успеть, дотянуться, пока слабость не остановила схватку, пока темная пелена не закрыла глаза.
Щиты столкнулись. Насош попятился перед неожиданным напором, и Середин, почти в упор прижавшись к врагу, через верх его деревянного диска ударил палашом вниз, еще и еще, ощущая, как оружие погружается во что-то плотное и немного упругое. Усатый воин сделал еще шаг назад, споткнулся, опрокинулся на спину. Олег тоже потерял равновесие, рухнул прямо на него, скатился дальше в пыль, тут же поднялся на колено и замер, ожидая, когда всё кончится. Отпустил палаш и, вскинув руку к плечу, скрипнул зубами от боли.
Рана есть. Кровоточащая. Но ничего не задето: не бьет кровь из артерий, не перерезаны сухожилия, и даже мышцы продолжают подчиняться. Это порез. Всего лишь поверхностный порез.
Олег вытер руку о пыль, положил на рукоять палаша и поднял голову. Крайний стражник что-то вдруг увидел в его взгляде, швырнул саблю и с криком метнулся в дом. Середин выпрямился, обернулся — Барсихан тоже кинулся наутек.
Ведун сорвался с места, в несколько скачков догнал его, огрел оголовьем палаша но затылку. Хозяин покатился, а Олег развернулся — и очень вовремя, чтобы отстраниться от брошенного копья. Последний из стражников схватился за саблю, ударил — ведун парировал палашом и выбросил вперед щит, пытаясь сломать ему плечо. Руку воин убрал, но удар краем тяжелого диска пришелся в ребра, отчего глаза несчастного мгновенно потемнели, и Олег всего лишь избавил его от мук, тут же рубанув по горлу. Над двором повисла тишина. Ведун отер саблю об одежду стражника, спрятал в ножны и пошел к сараям, что стояли напротив дома. Там, в углу конюшни, отыскал старую паутину, всю смотал, наложил себе на порез. Увидел на стене веревку, у ворот — чурбак для рубки, прихватил и то, и другое, вернулся во двор. В первую очередь добрел до пруда, опустился на колени и долго, долго пил прохладную воду. Утолив первую жажду, перебросил веревку через ветку смоковницы, снял со стражника кушак и смотал им Барсихану руки за спиной. Подкатил чурбак под ветку. На конце веревки не спеша связал петлю, накинул ее хозяину на шею. Еще раз сходил попить, а вернувшись, отер мокрой рукой толстяку лицо. Тот вздрогнул, закрутил головой.
— Давай, вставай, любитель изящной словесности. Залезай на чурбак.
— Не полезу… — с хрипом замотал головой хозяин.
— А я тебе помогу. — Середин потянул всем весом свободный конец веревки, петля на шее Барсихана сузилась, и он тут же, как миленький, подбежал к чурбаку, запрыгнул на него.
— Нет ничего страшнее быдла, дорвавшегося до власти, — прошипел он.
— Электрическая сила, откуда здесь слова-то такие взялись, — искренне удивился Олег. — И, кстати, нет ничего страшнее власти, что довела до бунта даже самого тихого и послушного раба. А что касается всяких грязных и диких варваров, которых ты якобы приобщал к культуре и цивилизации, — то вот их самих мы сейчас и спросим. Пусть они судят.
Ведун толкнул калитку в сад и громко позвал:
— Зорди! Сюда иди!
Минутой спустя на двор выбежал надсмотрщик и застыл, увидев распластанные тела и залитую кровью землю.
— Свисти.
— А? — поднял араб на него шальные глаза.
— Свисти, чучело!
— Да, — кивнул Зорди, вытянул из-за пазухи свисток и дунул в него несколько раз.
— Молодец. Теперь ступай в дом и выгоняй сюда гарем. Им тоже под замком больше сидеть не нужно.
Вскоре двор начал наполняться людьми. Первыми прибежали на свисток невольники из сада и столпились возле калитки, глядя то на мертвецов, то на Барсихана с петлей па шее. Женщины, что выбирались из дома, прикрывая платками лица, тоже предпочли тесниться у дома — некоторые даже взвизгивали, когда выходящие из дверей подталкивали их сзади.
— Все, Зорди? — окликнул надсмотрщика Олег, заметив его в дверях.
— Евнухи отказались выходить, э-э-э… — замялся невольник, не зная, как обращаться к вчерашнему рабу. — Сказывали, хозяин гарем покидать запрещает.
— Ну, этим убогим всё равно, — махнул рукой Середин и повысил голос: — В общем, так, люди добрые! Всё, нет больше власти Барсихана! Всех объявляю свободными! Можете расходиться по домам. Выберемся как-нибудь до ближайшей границы, а там по домам разойдемся.
— Коли из Хорезма уйдем, так всё едино в землях Черных ханов нас поймают и в другое место продадут, — хмуро ответила одна из женщин.
— Ну, хотите, я вас и через соседние земли проведу?
— А детей моих ты потом кормить станешь? Как я троих выращу? Здесь я останусь. Авось, не прогонит новый хозяин. Хоть рабыней, а рядом с детьми оставит.
— И я детей не брошу. И я… — решительно ответили еще две женщины.
— Ну, ладно, бабы, — отвернулся от них Середин. — Им с детьми на руках податься некуда. А вы чего молчите, мужики? Неужто домой никто попасть не хочет?
— Не уйдем, — ответил пожилой невольник из задних рядов. — Через пустыню не пройдешь. А коли и пройдешь, всё равно поймают. У стражи глаз наметанный, враз беглых опознают. Хоть по одному пойдем, хоть вместе, а силы у стражников завсегда больше будет. Или на кол посадят, или побьют, ежели не сдашься.
— Какая разница? — взмахнул саблей Олег. — Уж лучше в бою голову сложить, чем в рабстве всю жизнь гнобиться! Мы им покажем, почем кровушка наша в сече стоит! До гроба запомнят!
От подобного предложения двое задних неволышков аккуратно протиснулись в калитку и смылись в сад. Остальные тоже промолчали.
— Да вы чего, мужики? — не понял Середин. — Вы чего, свободы не хотите? Дома своего увидеть не желаете? Жусуп! Чего молчишь? Домой пойдешь?
— Нет у меня дома, северянин. Арабы сожгли, когда на Пешхены шли. Жену и детей угнали, сад на дрова для костров порубили. Куда я пойду?
— А ты? — ткнул саблей в грудь другого Олег.
— Я уж и забыл, где мой дом, северянин, — покачал головой пожилой невольник.
— Ты?
— Зачем мне возвращаться, северянин? — скривился третий. — Мне на урезе своем всё едино те же канавы копать, сад поливать, землю пахать, плоды от зари до зари собирать. А еще бею отступные дай, хану в казну дай, за воду заплати… Дети есть просят, жена за бедность пилит. Не пойду, северянин. Хочешь — оставь, хочешь — тут убей. Всё едино стражники в пути зарубят. Чего зря ноги топтать?
— А ты? — спросил Середин ободранного мальчишку лет четырнадцати. — Ты же малой еще, вся жизнь впереди. Ужели в рабстве провести ее хочешь?
— Не помню я уже, откуда пригнали, северянин, — утер невольник загорелой рукой нос. — Куда пойду?
— Хочешь, с собой возьму? На Русь отведу, к делу пристрою.
— Да, счас! — гордо вскинул подбородок раб. — В лесах ваших ноги ломать, в ямах грязных жить и мясо сырое жрать? Нет уж, я лучше в Хорезме останусь! Здесь сосредоточие мира, здесь великая страна! Так я отсюда в ваши варварские углы и пойду! Не дождешься. Здесь, милостью досточтимого Барсихана, мы сыты всегда и под крышей живем. А вы там с голоду пухнете и друг друга в холода поедаете.
Середин попятился, развернулся к гарему, указал саблей на самую маленькую из женщин. Судя по телосложению — еще девочку:
— Ты! У тебя, думаю, детей еще нет, дома не забыла. Пойдешь со мной?
— И не забыла! — гордо ответила та. — Не забыла, как мать от зари до зари то у котла, но у кизяка, то козам хвосты крутит, а мы с сестрами навоз сушиться таскаем. Это здесь я в шелках, на коврах сижу, сласти ем. А там, кроме лепешек с творогом, и не знала ничего. Барсихану любимому ноги целовать стану, в могилу с ним лягу, в рабство пойду, коли повелит, а назад не вернусь!
— Пошли вон! — рявкнул на баб ведун и краем глаза заметил, как в сад выскочили еще несколько рабов. — Куда? За стражником? Ведите, я ему тоже кишки выпущу!
Середин понимал, что караульный возле рабов остался, наверняка, один. Да даже если и двое — он справится.
— Ну что, мой дорогой Барсихан? — подошел ведун к хозяину и, опершись ногой о край, слегка покачал колоду. — Думал я, змея ты подколодная. А оказывается — отец для всех родной.
— На Навруз мясо всем рабам досточтимый Барсихан дает, на Курбан-Байрам плов для всех варит, — неожиданно с гордостью подсказал мальчишка. — Вы там и не знаете, что это такое!
— Вот, — согласно кивнул Олег. — Так что же у нас получается? Наверное, вот что… Видишь седло у ворот? Это тебе выкуп за меня. Не очень большой — но ведь за раба, склонного к бунту, много и не дадут, правда? Так что я с тобой отныне в расчете. А ты… — Ведун аккуратно пропорол кончиком сабли вздутие на кушаке с левой стороны и поймал выпавший кошелек. — А это мне за работу. Моя работа ценится очень высоко, разве я тебе не говорил? Ах да, ты же не спрашивал. Работал я на тебя что-то недели три… — Олег взвесил в руке кошелек. — Пожалуй, маловато. Жусуп, ступай в конюшню и оседлай коня. Зорди, а ты иди в дом и найди мне хорошую хозяйскую рубаху, какой-нибудь плащ и чалму. А то мою одежонку немного испортили.
— Ключи от сундуков у Гультихара, северянин.
— Ну, так возьми! Мне, что ли, ковыряться?
Через десять минут Жусуп вывел из конюшни скакуна с расшитым золотыми нитями потником под седлом. Олег положил поперек холки перед седлом молельный коврик, потом кинул туда же принесенную одежду, вскочил на коня:
— Открывай ворота, Жусуп. Поеду. Я так думаю, дальше вы тут и без меня разберетесь…
Невольник послушно отодвинул засов. Олег проехал через приоткрытые створки, отпустил поводья и пнул пятками скакуна, посылая его в галоп.

Беглец

Да, всё получилось совсем не так, как он ожидал. Не довелось утонченному Барсихану познать, что рабство — страшное зло, за которое нужно расплачиваться, не довелось покачаться в петле. Хотя, может, это и к лучшему. Вдруг этот собиратель стихов и трактатов на деле окажется неким знаменитым мудрецом? Зачем Олегу слава того римского солдата, что зарезал великого сиракузского рабовладельца по имени Архимед? Да и невольники в его деле тоже стали бы не помощниками, а обузой. И вообще, нужно быть законченным полоумным идиотом, чтобы гнать людей к свободе пинками и саблей. Придется выбираться самому…
На дороге, тянущейся мимо дворца Барсихана, Середин взял влево, к городу. Наверняка ведь дальше, на уходящих к западу путях, стоят посты. Спустя примерно километр он отвернул снова влево, к другому дворцу, заехал с противоположной стороны и переоделся. К счастью, здесь все дома строят окнами во двор, поэтому чужих глаз можно было не опасаться.
Затем Олег вернулся на дорогу, подъехал ближе к городу и открыто поскакал влево вдоль высоких стен под развевающимся плащом. Всё равно стража искала беглого раба, а не верхового, богато одетого господина. Пока еще до них известие о новом набеге беглеца дойдет…
Добравшись до открытых на север ворот, ведун выехал на дорогу и поскакал по ней неизвестно куда. Уже смеркалось, и он торопился отъехать подальше, прежде чем удастся приступить к новому варианту плана побега — ведь последний, по сути, еще только начался.
Как и всегда, ближе всего к городу находились роскошные дворцы с обширными садами; дальше шли просто богатые дома, окруженные многочисленными рядами персиковых, грушевых, мандариновых и апельсиновых деревьев. Потом начались уже небогатые районы, которым, судя по всему, хронически не хватало воды: кроны в их садах были не крупными, полупрозрачными, не зелеными — с изрядной желтизной. Соответственно, и плоды не оттягивали ветви к земле, а всего лишь осыпали их. Тут не по полсотни двухведерных корзин с дерева собрать получится, а от силы с десяток. Заборы, соответственно, тоже были пониже, арыки — всего в локоть глубиной, а домики — глинобитные, с плоской крышей. В барак, где жили невольники Барсихана, таких домов поместилось бы три, включая сарайчики с дырявыми крышами, что находились в небольших, не огороженных двориках.
— Пожалуй, это именно то, что нужно… — Середин спешился, перекинул молитвенный коврик себе на плечо, отпустил подпругу коню и шлепнул его по крупу: — Беги, приятель. Если тебе повезет, до утра вернешься к хозяину. Если повезет мне — то к утру тебя уведет какой-нибудь конокрад.
Скакун мотнул головой и потрусил в обратном направлении. Чем хорош живой транспорт — никогда не выдаст, где именно остался его седок. И всё-таки… И всё-таки лучше отойти куда-нибудь в другой район. На всякий случай.
Найдя межу между участками, Олег двинулся по ней, надеясь добраться до следующего, параллельного проезда. Это оказалось немного сложнее, чем он думал: за садом обнаружилось хлебное поле, никак не разделенное. Чтобы не оставлять следов, ведун решил его обойти и уткнулся в заборы. А попытавшись двигаться вдоль них — напоролся на заросли акации. Вернувшись — проскочил межу, по которой шел с самого начала, и вскоре окончательно заблудился.
Возможно, днем выбраться не составило бы для него ни малейшего труда, но ночью, в темноте, когда не хочешь производить лишнего шума и ломать колосья… В общем, часа два по межам пришлось поплутать, прежде чем он попал на какой-то проулок. Путать следы дальше Середин не рискнул и тихо двинулся по улочке, вглядываясь в дворики. Выбрал один, на котором находилась крепкая с виду двухколесная повозка, остановился. Поднял глаза к небу. Темно. Очень темно. Наверное, сейчас около полуночи. Нужно часа четыре обождать. Только так, чтобы на глаза никому не попасться.
В первый миг ведун подумал лечь в арык, но потом решил, что это будет явный перебор, и, перемахнув ближайший заборчик, привалился к стенке с обратной стороны. Закрыл глаза. Сна толком не было — едва он проваливался в дрему, как ему снилось, что он вешает какого-то благообразного грека в белой тоге с красной полоской по краю, причем над головой у грека висит табличка музейного образца, указывающая, что это рабовладелец Архимед.
Олег тряхнул головой, отгоняя поганое видение, но место Архимеда тут же занял Плутарх, потом Аристотель, Диоген, Сократ, Пифагор. Потом пошли вовсе какие-то Рамсесы, Ираклии, Цицероны, а когда вешать пришлось Иммануила Канта, Середин не выдержал и встал.
Ночь еще продолжалась, но небо явно посветлело, и ведун решил, что ему пора. Легко перепрыгнув забор в обратном направлении, он дошел до облюбованного дворика, преодолел ограду и толкнул жердяную дверцу крестьянской лачуги. Она не поддалась. Олег пожал плечами, выбил ее ногой, шагнул внутрь.
Слева послышалось шевеление. Ведун рефлекторным движением выхватил клинок и пару раз рассек им воздух, дожидаясь пока глаза после уличной темноты свыкнутся с этой. Творить заклятье на кошачий глаз ему не хотелось — лишняя нагрузка на энергетику. А он ее в рабстве и так изрядно растерял.
Справа заплакал ребенок. Олег наклонил голову, прислушиваясь, потом кивнул:
— Иди, успокой.
Мимо прошмыгнула девица с длинными косами, подхватила из кроватки малыша. Ведун уже мог различить ее встревоженное лицо, а также еще одного малыша, лет четырех, поднявшегося на лавке у стены, и самого хозяина — скуластого, с коротенькой бородкой и жилистыми руками.
— Та-ак… Муж, жена, двое детей. То, что надо. Значит, убивать тут никого не придется. Наверное. Вы не бойтесь, я пришел с миром… — Середин с грохотом положил палаш на стол, в паре шагов и от молодого хозяина, и от его жены. Если дернутся — он всё равно первым схватить успеет. — Я хотел задать один вопрос, который может показаться вам странным. На удалении в один день пути отсюда есть хороший торговый город?
— Мечаглык на восход отсюда будет, господин.
— Отлично, — кивнул Олег. — У тебя есть дела в Мечаглыке, хозяин?
— Нет, господин.
— Странно. — Ведун сунул пальцы в кошелек Барсихана, достал одну монету: — Ты знаешь, что это такое? Это золотой динар. Я думаю, на него можно купить всю вашу землю вместе с вами впридачу.
— Наш участок отец выкупил за три динара, — поправил хозяин.
— Хорошо, — рассмеялся Середин, подбросил монету, поймал и грохнул ею о стол: — Пусть будет три. За мою поимку назначена награда как раз в три монеты. Только не золотые, а серебряные. Три дирхема. А мне очень хочется отсюда уехать. Посему предлагаю тебе, смертный: отвези меня в Мечаглык. Эта монета останется здесь, а когда мы доедем, я дам тебе еще две. Правда, так просто мне мимо стражи не проехать — но ведь ты можешь положить меня на повозку и присыпать сверху каким-нибудь товаром. Бояться тебе нечего, мне совсем не хочется выдавать свой путь кровавым следом. Лучше расплатиться и исчезнуть. Вы ведь не станете выдавать нашу маленькую тайну? Таким молодым людям еще рано садиться на кол.
— Я… — Мужчина с какой-то странной опаской взглянул на жену. — Я могу продать там арбузы. У меня на бахче созрело много арбузов. Да? В Мечаглыке хороший торг.
— Конечно, можешь, — кивнул Середин. — Но запомни пару вещей. Ты можешь захотеть выдать меня стражникам. Но тогда ты вряд ли получишь не то что золотые монеты, но и серебро. Скорее, даже то, что я дал, отнимут. И еще придется молить бога, дабы вас не заподозрили в сговоре со мной. Ты можешь захотеть меня убить и забрать всё, что у меня есть. Но тогда… — Олег начал загибать пальцы. — Тогда ты станешь девятым человеком, который захотел убить меня за последние два дня. Я ясно выражаю свою мысль?
— Да, господин… У меня и помыслов не было, господин…
— Я знаю, — кивнул Олег. — Но человек слаб, а соблазн велик. Оттого и предупреждаю. Не хочу оставлять за собой кровавые следы.
— Я… Мы с Гульрай пойдем резать… Резать арбузы, господин… Простите, господин…
Олег милостиво кивнул, убирая саблю, а затем закрыл нижнюю часть лица краем ткани, что свисала с тюрбана, пряча не столько свою личность, сколько дырявое ухо. Прислушался. Парочка вдалеке обсуждала услышанное. Это ведуна не очень заботило. Он сделал слишком выгодное предложение, чтобы от него отказались несчастные бедняки. К тому же, они должны сообразить, что если откажутся — гость захочет избавиться от свидетелей.
Вскоре на дверь домика упали кроваво-красные солнечные лучи, дети зашевелились в своих постелях. Еще прежде, чем они заплакали, родители появились перед домом, положили мешки, из которых сильно выпирали крупные шарики. Девушка, которой на вид показалось не больше шестнадцати лет, юркнула в дом, отворачивая от Олега лицо, муж побежал обратно на поле.
Дабы не смущать хозяйку, Середин подошел к двери, чуть приоткрыл, наблюдая за происходящим снаружи в щелку. Прикинул, как он выглядит со стороны: богатый плащ, роскошный тюрбан, дорогая сабля. Жалко, кожа светлая… Но уха не видно. Нет, за беглого раба не примут. Скорее, за знатного человека, то ли попавшего в немилость, то ли затеявшего интригу. Пожалуй, не выдадут. Знатные господа ссорятся и мирятся, а бедняку за обман голову враз сносят. Зачем им высовываться? Спокойнее золото прибрать — и молчок. Да и выгоднее…
Хозяин принес на своей узкой костлявой спине сразу два мешка, опустил на землю, унес, опять вернулся с двумя. Потом вывел из не видимого через щелку сарая забавного ослика с белой мордой и пегими пятнами на боках, запряг в тележку. Постучал в дверь:
— Можно ложиться, господин…
Олег открыл дверь, в два шага преодолел расстояние до повозки, лег на дно, подсунув молельный коврик под голову и прижавшись к одному из бортов. Мужчина тут же накрыл его длинной рогожей и принялся грузить арбузы. Вскоре, судя по шагам, ему на помощь пришла жена. Жесткие шары арбузов начали давить на бока и ноги — но не так сильно, чтобы причинять боль. Ради свободы можно и потерпеть.
— Соседям скажешь, к дяде Ургуну поехал, подарок повез. У него бахчи нет.
Тележка качнулась, принимая на себя вес возничего, и покатила вперед.
«Кажется, ушел», — подумал Середин, ощущая огромное облегчение, и неожиданно для себя заснул.

* * *

— Господин…
Олег дернулся от прозвучавшего на ухом шепота. Откидывая рогожу, поднялся, выдернул из-под арбузов ноги и сел на краю повозки. Прямо перед лицом свесила свои стручки акация, справа белела стена какого-то дома.
— А где город?
— Вот он, — шепотом ответил круглолицый крестьянин, подманивая его к углу дома. — Вон, рядом совсем. На улицах выпустить негде было бы. Заметили б.
Развязывая кошелек, Олег подошел к нему, выглянул из-за дворца… Да, действительно, в полукилометре впереди поднимались стены какой-то твердыни.
— Молодец, держи. Богатым теперь будешь, — отдал ведун два динара.
Потом перекинул половину золотых монет к серебряным, затянул узлы на обоих кошелях, закрыл лицо краем ткани и двинулся вперед. Солнце уже опускалось к горизонту и нужно было спешить, пока не закрылись ворота.
— Кто таков, откуда? — остановили его в воротах стражники.
— Стражник досточтимого Барсихана, — слегка приопустил край ткани Середин, показывая лицо, но не открывая уха. — С поручением. Сказывают, у вас в городе живет очень сильный колдун, да спасет меня Аллах от его гнева. Такой, что может превращать воду в вино, а воробьев в лягушек…
В том, что хоть какой-то чародей, но есть в каждом городе, Олег был уверен совершенно. Такие уж времена. Однако в самом крайнем случае — он, чужак, вполне мог и ошибиться. Потому и спрашивает.
— Ну, не знаю, как воробьев в лягушек, — усмехнулся привратник, — а трость в змею превращал, сам видел. Коли по этой улице пройти, на втором перекрестке вправо повернуть и до следующего перекрестка еще, то ближний сюда угловой дом его. Там еще дохлая ящерица над входом висит. С чужаков за вход в город два фельса.
Вот и пригодились медяки, найденные у сторожей Барсихана — два из них Олег дал за вход, еще один сунул в благодарность за подсказку и торопливо пошагал по улицам.
Дом здешнего колдуна ничем не отличался от соседних: те же глухие стены, края черепицы выступают примерно на ладонь. Даже ящерица оказалась не настоящей, а слепленной из глины и покрашенной — у нее в одном месте кусок брюшка откололся.
Олег постучал в ворота, потом еще, громче. А когда собрался уже колотить саблей, приоткрылось смотровое окошко, из которого выглянула гладко бритая голова с медной серьгой в ухе:
— Чего надобно в неурочный час?
— С чародеем хочу встретиться.
— Мудрый Бади аз-Заман отдыхает.
Окно захлопнулось.
Олег постучал снова, а когда невольник выглянул, весомо подкинул на ладони кошель Барсихана.
— Я спрошу, — кивнул лысый.
Спустя минуты две что-то громыхнуло, приоткрылась створка ворот. Середин прошел мимо почтительно склонившегося раба, быстро огляделся и повернул к достархану. Там среди подушек восседал, привалившись к резному столбику, мужчина с торчащей клочьями каштановой бородой, в распахнутом парчовом халате, в атласной синей рубашке и атласных же, но киноварных шароварах, в туфлях с высокими загнутыми носками, расшитых золотом и серебром и с кисточками на кончиках. В правой руке чародей держал фарфоровую пиалу, чалма была небрежно надвинута на лоб.
Здешний дворик, заметно меньший по размеру, нежели у рабовладельцев всех мастей, перекрывался решеткой с лозой полностью; прудик, больше похожий на высокую мраморную чашу с лилиями, был притиснут к стене, зато посреди двора под аккомпанемент похожего на скрипку гинджака танцевала упитанная дамочка лет тридцати в газовых шароварах и полупрозрачной курточке — или как тут эта одежда называется?
— Я пришел с миром, — сообщил Середин, выхватил палаш и положил его на ковер достархана.
Музыка оборвалась, танцовщица замерла, округлив глаза. Чтобы немного разрядить обстановку, ведун кинул сверху пока еще весьма тяжелый кошелек.
— Зейна, принеси гостю чаю. — Хозяин жестом отпустил музыканта и склонил голову в сторону Олега: — Может быть, кальян с маковым соком?
— Нет, благодарю.
— Ты присаживайся, снимай плащ, подкладывай себе подушку, угощайся орехами, — предложил хозяин. — Это что?
— Золото, — пояснил Середин.
— Золото? — вскинул брови чародей. — Дай угадаю. Ты прогневал великого халифа и теперь хочешь снадобье, чтобы за месяц не умереть на колу, пока он про тебя забудет? Нет, у тебя умер отец, и ты желаешь, чтобы всех братьев немедленно поразил страшный недуг?
— Нет, уважаемый Бади. — Олег расстегнул плащ, кинул возле столбика и вытянулся на достархане — сидеть на нем всё равно невозможно. — Я хорошо знаю, что на колу как раз хочется умереть сразу, а не ждать этой радости каждый день. И мне не нужно ничье наследство: я привык сам добывать то, что мне необходимо.
— Похвальная скромность, — кивнул хозяин. — Тогда за что же ты собираешься заплатить мне такие деньги? За какое колдовство? Ты задумал стать падишахом Хорезма? Тебя одолела черная немочь? Хотя, даже за немочь люди обычно обещают только серебро.
— Добро я свое растерял в дороге, уважаемый Бади. — Лежать на подушках во время серьезного разговора показалось Середину уж очень развратно, и он сел по-турецки, подобрав под себя ноги. — А промысел мой к твоему весьма близок. Вот и хочу я тебя попросить, досточтимый, открыть предо мной кладовую со своими зельями, травами, снадобьями, порошками да припасами. Я бы, глядишь, кое-что себе отобрал, дабы совсем уж без сил магических не остаться. Мало ли чего? Может, вылечить кого понадобится, злых духов отпугнуть, защиту от сил нечеловеческих получить…
— Ну, припасы, что за золото из дальних земель выписаны, я тебе не дам, — ответил хозяин, — не для того я их возил издалека, чтобы потерять так просто. Самому надобны. А то, что здесь собрано, насушено, наговорено — оно всё золота не стоит, медный фельс ему цена в хороший день. У людей за слова свои, за мудрость деньги беру, а не за травки, не за пряности тертые. Мне лишнего тоже не надобно, трудом своим честным и знанием жить привык.
— Фельс у меня тоже есть… — прищурился Олег.
— А надо ли возиться из-за медной монеты? — развел руками чародей.
Тут танцовщица на серебряном подносе принесла пиалу из тонкого полупрозрачного фарфора, в которой до половины был налит чай и плавали два лепестка розы. Ведун чуть оттянул край материи, сделал крохотный глоток, чтобы не обжечь губы, но не успел и поблагодарить, как хозяин заботливо предложил:
— Ты отведи хвост-то, мешает. Ветра здесь нет, пыли и песка тоже. От чего закрываешься? А?
Ведун чуток поколебался, потом отдернул тряпицу.
— Ну вот, нечто подобное я и ожидал, — довольно захлопал в ладоши чародей. — Вот, стало быть, чего истинно гость мой боится.
Олег опустил глаза на палаш. Хозяин недовольно наморщился:
— Ай, перестань. Ужель совсем за глупца меня считаешь? Коли человек с проколотым ухом не сидит на колу, а гуляет средь бела дня по городу, одет в богатые одежды и легко платит золото за снадобья для магии — значит, он не прост, совсем не прост. Похоже, если позвать стражу, то как раз этот человек пойдет гулять дальше, а один очень, очень умный чародей останется лежать с распоротым брюхом. Это будет несправедливо. Как тебя зовут, беглец?
— Олегом.
Немного успокоившись, ведун поднял пиалу, сделал еще глоток.
— Северянин?
Середин кивнул.
— Да-а, далекие края, далекие. Слышал я, там, у вас, стояла гора мира, с которой разошлись в разные стороны все земные народы.
— Русские остались, — сообщил Середин.
— Русские! — обрадовался Бади аз-Заман. — Я слышал про такой народ! Вы воюете с булгарами и византийцами.
— Это было давно, — ответил Олег. — Прошлым летом. Сейчас у нас мир. Наверное… Так ты поделишься со мной зельями, уважаемый?
— Ох, колдун Олег, — покачал головой хозяин. — В нашем деле так часто приходится просить помощи у зла во имя добра и у добра ради пары монет, что очень быстро перестаешь отличать одно от другого. Творишь ли добро, помогая покупателю лишить купца воли к торговле? Творишь ли зло, учиняя ливень, дабы помешать визирю отправиться на охоту? Я уже давно лишился веры в то и другое, а потому ныне следую только одному правилу. Я помогаю тому, кто пришел ко мне, и если это кажется бедой кому-то другому, пусть тоже придет и поведает свои желания.
— Разумно, — согласился ведун, которому не раз приходилось маяться тем же вопросом. Взять хоть банальный приворот: одному помогаешь — другому волю ломаешь. Одному счастье — другому постылость. Как тут выбрать?
— Ко мне пришел ты, северянин, — подвел итог Бади аз-Заман. — Посему и думать мы станем только о тебе. Я знаю, что ты хочешь. Это чародейство мне по силам, и тогда моя совесть позволит мне прибрать этот позванивающий мешочек.
— Поделись зельями, уважаемый, — попросил Олег. — Дальше я и сам как-нибудь выкручусь.
— Был я на торгу пару лет назад, — словно не слыша собеседника, продолжил хозяин. — И увидел, как от жары у тысяцкого Ургена, верного слуги нашего любимого эмира, пошла носом кровь. Как верный слуга халифа, я тотчас кинулся к нему и остановил кровотечение, даже не взяв за это платы. Правда, у меня осталась тряпица, коей я промакивал его кровь… Нет-нет, у меня и в мыслях не было наводить на храброго Ургена чары через его плоть… Но я подумал: пусть полежит. Ведь нити наших судеб переплетаются всяко…
— Это предусмотрительно.
— Конечно, — согласился Бади аз-Заман. — Ибо теперь я могу, используя плоть тысяцкого, навести его облик на тебя. Разумеется, эти чары не вечны, их хватает всего на семь дней. Но семи дней вполне хватит, чтобы покинуть Хорезм.
— Ты прав, мудрейший, — склонил голову Середин. — От такой помощи я отказываться не стану. Однако прошу: приоткрой всё-таки свои кладовые. Дай мне в путь хоть что-то, чего не жалко. А то я вовсе с пустыми руками остался.
— Ну… — качнувшись вперед, чародей подобрал кошелек, взвесил его в руке. — Ну, с хорошим человеком можно и поделиться. Обряд надобно в полночь проводить, посему не спеши, у меня ныне останешься. К тому же сейчас нам принесут седло барашка, сваренное в крепком курином бульоне, с имбирем, кориандром и зеленым луком. Самбын как раз доложился, что достал мясо и положил в суп китайскую лапшу, а сейчас готовит соевый соус… Ох, — сглотнул он, — я жду этого часа с самого обеда. Самбын! Ты скоро?.. Слышишь? Молчит, не отвечает. В наше время рабы ведут себя так, словно это мы принадлежим им, а не они нам. Ты инжир бери, северянин, орехи. Ты с дороги поди проголодался.
— Благодарю, уважаемый, — кивнул Олег, допил зеленый чай и потянулся за орешками.
— Коли ты из столь далеких земель, северянин Олег, откуда у тебя столь хорошее владение нашим языком? — чуть склонил набок голову хозяин.
— Это заклинание я сотворил еще до того, как потерял свои снадобья, — вежливо ответил Середин.
— Наверное, это очень полезный обряд? — вкрадчиво поинтересовался Бади аз-Заман.
— Да, — кивнул Олег, — если не обращать внимания на побочные эффекты. У вас есть желание лишиться дома и попасть в чужие земли с голыми руками, уважаемый?
Чародей стрельнул взглядом на мочку его уха и вскинул руки:
— Молчу, молчу! Этой тайны знать не желаю. Упаси меня Аллах от такого соблазна. А правду ли сказывают, северянин, что в ваших пределах люди ходят в шкурах, живут в земляных норах, едят сырое мясо и постоянно воюют с племенем людей с собачьими головами?
— В земляных норах обычно сыро, уважаемый Бади, — покачал головой Олег. — Для тех, кто рассказывает такие нелепицы, у нас обычно роют ямы — погреба называются — и сажают туда на ночь. А в остальное время там хранят от порчи продукты. Сырое мясо, бывает, едят. Коли медведя заваливают, мясо у него с загривка срезают, густо засыпают солью с перцем, да на недельку в холодок. Потом режешь мелкими ломтиками — и на язык. Просто сказка! Ну, а коли просто есть хочется, то варить или жарить приходится, куда денешься? В шкурах вправду ходят, у нас это шубами называется. По нашей погоде зимой без этого из дома носа не высунешь. Что до племени людей с собачьими головами, то их я искал, искал… На Руси сказывали, близ Урала они обитают, на Урале — что возле Самарканда, а в Самарканде опять на Русь отправили…
— Я так и подозревал!!! — зашелся в довольном смехе Бади аз-Заман. — Ай, купцы, ай, сказочники! А вот еще уважаемый ибн-Хордадбех писал, что возле уруского города Суздаля видел он великана страшного, что на цепи у князя тамошнего сидел. Ростом он с трех человек, злобен видом и повадками своими и речи человеческой не внемлет?
— Это было, — признал Середин. — Таких красавцев я пару зим назад с десяток самолично завалил.
— Ва-Аллах! А я и не поверил! А верно ли сказывают, будто урусы все, как снег выпадает, товары свои на поляны выкладывают, а сами в землю зарываются, да спят до весны. Тем временем из западных земель купцы приходят, товары сии забирают, а свои оставляют. И обманывать никак нельзя, потому как ничего урусов не бесит сильнее, нежели пропажа добра своего. Они тогда насылают на воров проклятие, и у обманщиков тех встают из могил их предки, приходят к детям и душат их своими руками. А как задушат, так сразу на кости и рассыпаются?
— Не, спать мы, конечно, любим, — не выдержав, расхохотался Середин. — Но не до такой степени. А что до добра нашего, то охотники до русской халявы долго обычно не живут. Обры про то рассказать могли бы, да не осталось ныне ни единого. Хазары еще могут — но уже не все, не все… Вот торков порасспросить еще можно. Но торопиться надобно, а то нынешним летом им тоже что-то в русских пределах понадобилось. Значит, не жильцы больше… Вот ты тоже мне ответь, мудрейший, правду ли сказывают, что у вас тут есть горы, в которых глубокие ущелья все самоцветами засыпаны? Но стены так круты и высоки, что не спуститься вниз человеку. Посему хитрецы хорезмские голубей с собой берут, брюшко им медом мажут и зерно вниз кидают. Голуби вниз за зерном летят, клюют, а как возвращаются — самоцветы-то им к животам и прилипают!
— Где такие ущелья? — насторожился Бади аз-Заман. — Я тоже туда хочу!
— И я хочу! — Чародеи расхохотались.
— А правду ли сказывают, северянин Олег, у вас такие холода, что вы птиц, дабы не кормить зимой, водой обливаете, они и застывают. И лежат всю зиму в кладовке, а по весне вы их оттаиваете и снова выпускаете?
— Правда. Только им сперва шею сворачивают и ощипывают начисто. И коли выпускают, то только в суп. А правда ли, что обитает у вас птица Рух, напоминающая видом орла. Имеет она размах крыльев в тридцать шагов. А каждое перо — двенадцать шагов в длину. Когда она голодна, то ловит слона, поднимает в воздух, после чего бросает вниз и лакомится.
— Правда. Однако же живой ее никто до сего дня не видел. Токмо кости находят в пустыне невероятного размера. Я сам видел и трогал. А скорлупа ее яиц в состав зелья входит, что бессмертие дарует. Я его дважды для эмиров Хорезма делал, и для Черного хана.
— И они стали бессмертными? — наклонился вперед Олег.
— То неведомо, — пожал плечами чародей. — Черного хана в битве зарубили, а эмира одного наложница задушила, другого на охоте застрелили. То ли по серне промахнулись, то ли дети наследства ждать устали…
Так, за мудрой беседой, они и провели вечер — плотно поужинали, выпили два чайника чаю, съели блюдце орехов и столько же фиников и инжира. Это длилось до тех пор, пока Олег не помянул про каменную ящерицу, что обитает где-то в здешних пустынях. Шкура ее так прочна, что невозможно пробить даже сталью, а сердце столь сытное, что человек, съевший его, способен месяц обходиться без пищи. Чтобы добыть это животное, его сперва подкармливают мясом с перцем. От перца ящерица начинает бегать с открытым ртом — тут-то в нее и стреляют из лука в рот.
— Сказывают, — зевнул разомлевший от угощения Середин, — доспехи из нее делать здешние воины желали, да токмо не разделать никак ящерицу. Шкуру-то ничем не порезать!
Тут хозяин вдруг хитро улыбнулся, встал с достархана и пальчиком поманил Олега за собой. Они вошли в дом, опустились в прохладный подвал, в котором по хлопку хозяина загорелись семь масляных светильников. Здесь под потолком во множестве свисали пучки трав, лягушек и ящериц, сохли в тонких сеточках пауки и скорпионы, мухи и куски коровьих лепешек. На полках вдоль стен, на лавках, на полу, на столе, под столом стояли сплетенные из соломы короба, кувшины, бурдюки, в углу неряшливой кучей были свалены рога: лопатообразные лосиные, ветвистые оленьи, закрученные в спираль сайгачьи. Все со следами попилов — видать, зелья от мужской слабости здесь в большом спросе.
— Смотри, — подманил к себе гостя чародей, открыл один из коробов, достал несколько кожаных лоскутов, выбрал один из них, в два пальца толщиной и около полуметра длиной, со следами клетчатого серо-черного окраса на внешней стороны. — Отрежь кусочек.
Середин пожал плечами, выдернул нож, прижал лоскут коленом к лавке, оттянул левой рукой и полосонул по краю. Кожа дернулась, загудела под лезвием, как струна — но не поддалась. Олег резанул снова, вкладывая всю силу — но опять не смог оставить на краю никаких следов.
— Сам эмир Ургенча, первый советник падишаха, купил подстреленную каменную ящерицу у одного из нукеров за полновесные сто золотых динаров и прислал ее мне вместе со своим бешметом, чтобы я подшил его одеяние этой непробиваемой кожей. Эмир опасался кинжала убийцы. У него было много врагов. Он думал, что сможет спасти свою жизнь, укрыв тело красивым бешметом. Ведь не мог же он являться к падишаху в кольчуге! А убийцы хитры и способны подстеречь где угодно. Да-а-а… О прошлом годе его отравили на пиру алмазной пылью, и он истек кровью еще до того, как я успел добраться до дворца…
— Как же ты снял и раскроил шкуру? — вернул его от воспоминаний к реальности Олег.
— А-а, — спохватился хозяин. — Дай свой кинжал. — Бади аз-Заман принял ножик, коснулся языком пальцев, потеребил ими кончик клинка, что-то тихо бормоча, потом хитро глянул на ведуна, положил кожу на стол и довел лезвием вдоль края, без малейшего усилия отрезая тонкую полоску. Остановился, не дойдя до середины, и довольно захихикал, созерцая изумленное лицо гостя. Небрежно отер клинок о рукав:
— Эмир сказал: «Я дам тебе десять золотых, мудрейший, коли ты сможешь подбить мой бешмет этой шкурой за десять дней. Или посажу на десять дней к голодным тиграм, коли не сможешь это сделать». Мне пришлось постараться… Давай, колдун Олег, допили ее до конца.
Середин принял свой нож, попытался продолжить разрез, но кожа, естественно, не поддалась. Он хмыкнул, смочил кончиком языка пальцы, потер ими лезвия, попытался резануть еще раз — без толку.
«Спокойно, — остановился Олег, стараясь не слушать довольные смешки чародея. — Если бы всё было так просто, шкуры каменных ящериц носила бы вместо брони половина Хорезма. Тут есть некая хитрость. Некая уловка, до которой додумался опытный аз-Замаи, а значит — могу додуматься и я. Чародей использовал мой нож — значит, разгадка не в оружии. Он смочил клинок слюной… Зачем? Резать собирались кожу, а она, хоть и не пробиваема сталью, всё равно остается кожей, со всеми ее качествами. Может мокнуть, сохнуть, перевариваться в желудке, если хорошенько разварить… Стоп! Кожа может перевариваться. А слюна, как ни крути, хоть и слабо, но может ее разъедать. В ней же полно ферментов, если верить школьному учебнику по зоологии! Правда, действует слюна слабо. Но если использовать заговоры на девять сил, ее свойства можно усилить. Нет, лучше сорок-сороков, тогда эффект ощутимее получится…».
Он снова смочил слюной пальцы и потер ими кончик ножа, тихо наговаривая:
— Ты, Ярило огненное, из крупинки деревья поднимаешь, из капельки реки делаешь, из зернышка амбары наполняешь. Дай силу свою слюне моей человечьей. Как из зернышка дуб могучий поднимается, так бы и слюна моя в сорок-сороков слюн обратилася, всё съестное поснедала бы, а живое и мертвое оставила. Слово мое Сварогом дадено, Даждьбогом дозволено, птицей Сирин к тебе послано…
Пальцы, несмотря на запрет в наговоре трогать живое, защипало — Олег поспешно вытер их о штаны, потом опустил лезвие на разрез и быстрым движением рассек кожу до конца. Тут же вытер клинок о рукав — как бы слюна заговоренная куда не попала, — вогнал в ножны и протянул отсеченную ленточку чародею.
— Ловок, ловок ты, северянин, — покачал головой Бади аз-Заман. — Я над этим три дня голову ломал…
— Это твоя мудрость, а не моя, уважаемый, — поспешил успокоить колдуна Середин. — У меня были подсказки. Я ведь видел, как это делал ты.
— Да, воистину, — согласился хозяин, глянул на отрезанный ремешок и махнул рукой: — Оставь себе, северянин. Это подарок. Не каждый день и не каждый год встретишь хорошего собеседника. Будешь удивлять друзей плеткой, которую не берет ни топор, ни меч.
— Дозволь еще кое-чем поживиться, мудрый Бади аз-Заман, — не поленился почтительно склонить голову Олег. — Тяжело колдуну без снадобий, сам понимаешь.
— Ладно, — решился хозяин. — Сказывай, чего хочешь? A там я отвечу, дам али нет.
— Сперва соль с перцем — без нее ни еды, ни ночлега нет. Чем еще от нечисти отговориться? И хорошо бы еще с сушеной полынью или можжевельником, нежить их не любит.
— Листья анчара добавляю, полыни нет, — кивнул Бади аз-Заман, проходя вдоль полок. — Его нежить тоже не терпит. Вот…
Он снял увесистый кувшин, заглянул внутрь, помешал палочкой, огляделся…
— Э-э-э-э… Ладно. — Он развязал кошелек Барсихана, вытряхнул динары на стол, пересыпал смесь в него, затянул и кинул Середину. Тот поймал подарок на лету, повесил на пояс, рядом со вторым кошелем, почесал подбородок:
— Птичьи перья, змеиная кожа, чтобы морок разгонять, лягушачья голова и мышиный хвост — чтоб его наводить. Хорошо бы болиголов и чистотел — погоду подправлять, коли буря случится, толченые ноготки — кровь останавливать, крысиное сало — немочь насылать, кость быстроногого животного — дабы коня встряхнуть, коли понадобится. Еще коготь зверя и муху сухую — врагов перессорить, лапу заячью — след путать…
— Лапы нет, — остановился чародей. — Нет, есть, но кроличья. А она годится разве глаза от тайников отводить…
Колдун пожертвовал для гостя короб из-под остатков ящерной шкуры, который стараниями ведуна и благодаря щедрости хозяина очень быстро наполнился почти до краев. Такого количества колдовских заготовок Олег не имел никогда за всё время пребывания в этом мире. Да оно и понятно: не с руки скитальцу заготовками заниматься. Там травин немного нарвешь, там перья или шкуру брошенную змеиную подберешь — тем изыскания и заканчивались. Не повесишь же лягушачью шкурку или мышиные хвосты под седлом сушиться — случайные встречные или селяне из проезжей деревеньки могут и не понять.
— Благодарю, уважаемый, — поклонился Середин. — Не знаю, как бы обошелся без помощи твоей.
— А и не надо обходиться, — небрежно отмахнулся хозяин. — Коли ты с ласкою, то и я с добром. Однако нам бы не припоздниться…
Он быстро вышел из погреба, захлопнул дверь, провел по ней ладонью, бормоча тайные слова, затем побежал дальше и остановился на пороге, подняв глаза…
— Чуть не опоздали, колдун Олег, — облегченно вздохнул он. — Вон, глянь. Северная звезда всего чуть-чуть до ветки расщепленной не дошла, что я специально на сарае поставил. Иди, садись во дворе. Я платок и угли принесу. Под небом обряд проводить надобно. Луна на себя твой лик примет, дабы назад вернуть, как этот потеряешь. И смотри, седьмую ночь на дворе проводи! Не то вовсе без лица останешься!
Бади аз-Заман убежал. Олег прогулялся по еще горячему после долгого дня двору, сел по-турецки возле чаши с водой, от которой веяло хоть какой-то прохладой.
— А-а, северянин… — обрадовался хозяин, выходя из дома с большим черным мешком. — Так тебе сей обряд ведом? Ну, тогда и пояснять нечего.
Он открыл мешок, деловито выставил по сторонам от гостя четыре бронзовые пиалки с резным дном, сыпанул в них уголь, отошел к достархану и стукнул кулаком по ближнему столбу. Над двором покатился звонкий металлический звон.
— Это чтобы невольники не высовывались, — пояснил он. — А то вечно кто-то из стада высовывается в неподходящий момент.
— Не боишься помогать бывшему рабу? — не выдержал Олег. — Вдруг и свои на свободу захотят?
— Тому, кто сам за себя борется, и помочь не грешно, — вполне серьезно ответил чародей. — А кто выю подставляет, на том ездить положено, а не помогать. Замолчи, отвлекаешь.
Бади аз-Заман омыл лицо из чаши, опустился на колени, стукнулся лбом о пыльную землю:
— Всевидящий и милосердный, тебя о прощении молю, ибо труд мой грешен. В тебя одного верую, тебя о снисхождении молю. Не по сомнениям душевным, а лишь хлеба насущного ради…
Чародей поднялся, снова омылся из чаши, повернулся к беглецу:
— Итак, начнем смывать твой облик…
Он зачерпнул из чаши воду, вскинул ее вверх. Горсть разорвалась на мириады капель, плавно осела вниз. Олег мгновенно промок насквозь, чувствуя, как ледяные капли скатываются по спине, по волосам, лицу.
Бади аз-Заман воздел ладони к небу и заговорил на мертвом языке. Это означало, что самого интересного Олег будет лишен: он не поймет ни единого слова из используемых заклинаний. И, естественно — ничего не запомнит.
Чародей опять опустил руки в чашу, тряхнул руками на пиалы — они зашипели, в них вспыхнул огонь, подпрыгнул, закачался, но вскоре осел, сменив ярко-красный цвет на пронзительно-бирюзовый. Хозяин выхватил платок и, не прекращая заговоров, взмахнул им над головой гостя. Из пиал, быстро густея, повалил сизый дым, закрутился вокруг ведуна, и тот почувствовал в лице легкое покалывание. Самое поразительное — дым не вызывал першения в горле, кашля, хотя и попадал в легкие.
Пронзительный возглас — и дым легко развеялся. Чародей, прищурившись, провел пальцами по лицу гостя, и Олег вдруг понял, что стал совершенно сухим.
Левую руку Бади аз-Заман вытянул над чашей — в нее прыгнул комок воды, — правой набросил на голову Середина платок. Маг медленно донес покачивающийся полупрозрачный комок, положил его поверх платка, чуть отступил и хлопнул в ладоши. Ком, словно от испуга, лопнул, потек вниз обжигающими струйками. Чародею этого показалось мало: он подскочил, схватил платок, начал наносить им на лицо ведуна горячие мазки. Отступил, наклонил голову, оценивая результат. Потом рванул платок, раздирая на части, кинул в пиалы. Из них опять вырвался дым, начал закручиваться вокруг Олега. В этот раз кожу уже не защипало, а резануло острой болью — ведун чуть не закричал! К счастью, экзекуция длилась недолго. Повинуясь возгласу чародея, дым рассеялся, оставив свою жертву приходить в себя.
— Я могу умыться, уважаемый? — прохрипел ведун.
— Конечно, северянин…
Олег с трудом встал, подошел к чаше и макнул в нее голову целиком. Холод впился в лицо крохотными коготками и выцарапал из нее ощущение ожога. Середин приподнял голову, чуть подождал, пока успокоятся мечущиеся туда-сюда волны, и увидел морщинистое лицо человека лет пятидесяти, с опрятной бородкой и ярко-голубыми глазами.
— Ты настоящий мастер, мудрый Бади аз-За-ман, — восхищенно пробормотал Олег. — Настоящий мастер. По сравнению с тобой я жалкий ремесленник.
— Обычное заклятие, мой друг, — небрежно ответил хозяин, но было видно, что восхищение гостя ему приятно. — Отныне у тебя есть семь дней, дабы спокойно покинуть пределы Хорезма. Куда ты желаешь попасть?
— Я думаю, нужно скакать к морю, а оттуда вверх по Итилю домой… — Середин специально использовал старое название Волги, чтобы не путать чародея.
— Утром выйдешь через северные ворота, проедешь по тракту около часа, там будет развилка. Повернешь налево и скачи. Далее дорога одна. Каравану там дней тридцать пути, но верховой поспеет за пять.
— Интересно, а знает ли кто-нибудь в городе тысяцкого Ургана?
— Всё! От мала до велика.
— А я как раз мыслил одеяние новое вместо этого купить, да пару скакунов в дорогу. Что мне делать, коли каждый встречный и каждый купец станет меня узнавать, расспрашивать про дела, семью…
— Да, — поморщился чародей. — Так всегда. Самое трудное получается легче всего. С мелочами обязательно чего-нибудь забудешь. Я велю послать с рассветом раба, конюха своего. Он приведет лошадей от Алги-паши. Понравятся — расплатишься. А одежу придется менять по дороге, на вкус раба я полагаться не берусь.

Храм

Чего больше всего хотелось Олегу, так это найти Белей-пашу и нанести ему визит — не с цветами, разумеется, а с палашом и крепким щитом. Шумно, конечно, получится — но ради прежних отношений можно и рискнуть. Теперь он не прежний голый невольник, а человек с оружием, деньгами и в неброской одежде. Однако не повезло: долгий тракт вывел его к совершенно незнакомому селению, почти не имеющему вокруг себя садов, но размерами, на глазок, даже больше, нежели то, первое, в которое он попал в этой стране. Зато еще за несколько часов до того, как ведун увидел ровные каменные стены, на него дохнуло морем, непередаваемой смесью свежести, привкуса соли и запаха гнильцы. Высоко в небе белыми черточками мелькали чайки, а на плоских крышах сараев возле одноэтажных мазанок, что не поместились в пределах города, сохли не абрикосы, не инжир или резаные груши, а груды выпучивших глаза серых рыбешек.
— За всадника пять монет… — устало сообщил стражник, привалившийся к стене.
— Ты как с тысяцким великого халифа разговариваешь?! — рявкнул Олег, за пять дней пути привыкший к уважительному отношению, и убрал конец чалмы с лица. — Не узнаешь?!
— Простите, господин, — оторвавшись от опоры, почтительно склонился привратник.
— В этой глуши есть достойный меня караван-сарай?
— Возле торговой площади, господин.
О плате за въезд разговор уже не шел. Ведун тронул пятками коня и миновал ворота. Стражник за спиной еле слышно фыркнул что-то типа «футы-нуты», но Середин только усмехнулся. Знал бы служивый, кто проехал мимо него на самом деле!
Торговую площадь в большинстве селений найти не сложно — именно к ней ведут все дороги. Олег ехал по узкой улице с глухими стенами, свысока поглядывая на идущих с корзинами на плече женщин, на жалко одетых мужчин с серьгами в ухе, а однажды встретил тесную толпу из почти полусотни голых невольников со связанными за спиной руками и петлями на шее. Рука невольно поползла к рукояти палаша — но остановилась. Что он мог сделать? Один, всего лишь с саблей и парой заклинаний — против целого города? Нет, даже целой страны — ибо весь восток, вся эта цивилизация держится на рабском труде. Как, впрочем, и весь Запад. Всё, на что способна сейчас Русь — это бить по рукам тех, кто тянется к ее людям, да освобождать невольников в местах, до которых удается дойти русским ратям. Сейчас беглому рабу оставалось лишь одно: спастись хотя бы самому. Ни на что иное он рассчитывать не мог. Однако настроение всё равно безнадежно испортилось.
По правую руку Середин увидел распахнутые ворота, обширный двор, на котором толпилось множество людей, фыркали верблюды, ругались о чем-то купцы в халатах и с платками на головах. Такое могло быть только в одном месте, и Середин повернул туда.
— Что желает господин? — подбежал мальчишка лет десяти, босой, но в пышных синих шароварах, в просторной, явно великоватой рубахе. Без серьги — наверное, хозяйский сынишка.
— Прими, — спешившись, кинул ему поводья ведун. — Хозяина ко мне позови. Сумки в мою комнату отнесешь.
— Да, господин.
Служка побежал к конюшне, ведя в поводу пару: Олег, как всегда, предпочитал скакать о двуконь.
Ведун дошел до колодца, откуда невольник черпал воду в длинную, выложенную камнем канаву, из которой жадно пили десяток овец, подставил ладони, омыл лицо. Потом вытянул под струю конец чалмы. Раб его словно не заметил: черпал и черпал, как заведенный механизм.
Над городом зазвенел пронзительный голос муэдзина. Олег резко развернулся, хлопнул в ладоши:
— Малец! Мой коврик.
Служка поднял голову, увидел сверток перед седлом, со всех ног помчался к гостю, передал. В это время в караван-сарае уже почти все успели опуститься на колени, поэтому Середин встал точно так же, лицом к Мекке. Прекрасной Маре это всё равно, а отличаться от мусульман ему совсем ни к чему. Проговорив обычные восхваления Ледяной богине, ведун скатал коврик, перекинул через плечо. Ступил под высокий голубой купол, что укрывал здание постоялого двора.
— Приветствую вас, господин, — склонившийся хозяин караван-сарая едва не задел гостя своей феской.
— Можешь звать меня эмиром Урганом, — снисходительно позволил Олег. — Продай моих коней вместе с упряжью, мне они больше не нужны. Где моя комната?
— Позвольте проводить, досточтимый эмир… — Хозяин быстрым шагом пошел вдоль стены, что ограничивала обширный зал под куполом. Загибая пальцы, остановился перед седьмой дверью, толкнул: — Прошу, господин. Мы готовили ее для вас.
Небольшая комнатка — метров десяти, без всякой мебели — была щедро выстелена коврами и усыпана добрым десятком подушек самого разного размера. В противоположной стене небольшое оконце выходило прямо в густую листву.
— Это акация, господин, — прошептал хозяин. — Через нее никто не пролезет. Прикажете смочить войлок?
— Нет, — скинул с плеча коврик Середин. — Хочу поесть после дороги.
— Плов, вареная курица, оленина жареная, баранья нога, запеченная в глине, рис, китайская лапша, каша пшеничная с урюком и курагой, лебедь…
— Мясо в дороге надоело! — вскинув руку, остановил хозяина Олег.
— С утра рыбу маринадом залили, — тотчас нашелся тот. — Коли прикажете, велю готовить кебаб.
— Прикажу… — Середин расстегнул заколку плаща и небрежно бросил его поверх коврика. — Арбуз порежьте, я сейчас выйду.
Хозяин с поклоном вышел, а вместо него протиснулся служка, неся на плече чересседельную сумку.
— Не пыхти, не тяжелая, — посоветовал ему Олег и подбросил в воздух фельс. Мальчишка, опустив сумки, влет сцапал монетку, поклонился:
— Благодарю, господин.
— Скажи, коли ведаешь, из каких мест к вашим пристаням торговые корабли приходят?
— Отовсюду, господин.
— Что, и из Царьграда? — подначил его ведун.
— А как же, — кивнул тот. — Но редко. Русские золото за волок требуют. Не хотят чужих через свои земли пускать, сами токмо плавают.
Олег рассмеялся своей наивности: он совсем забыл, что на месте будущего Волго-Донского канала во все времена существовал оживленный волок.
— А от нурманов плавают?
— Не, — мотнул головой мальчишка и задумчиво добавил: — Видать, торговать нечем.
— Ишь ты, — пригладил бородку Середин. — Русские тоже не плавают?
— Русских много, — не согласился служка. — Они все товары по Итилю и доставляют.
— А венецианцы?
— Приплывали, — неожиданно сообщил мальчик. — Но давно. Я маленький тогда был.
Ведун рассмеялся снова и кинул ему еще монету:
— Держи, старичок, Ступай, за лошадьми моими присмотри. Они отдых честно заслужили.
Он снял чалму, вместо нее водрузил на голову черную тюбетейку с золотым шитьем, потянул на себя дверь и вышел в общий зал, что служил по совместительству и трапезной. Там с удовольствием вытянулся во весь рост на положенном ему достархане с пушистым — ворс в ладонь высотой, — персидским ковром, подпихнул одну из валяющихся подушек себе под бок, а вторую под голову.
Тотчас подбежал служка, поставил медный поднос, покрытый тонкой чеканкой. На нем лежали виноград, несколько персиков, стояла пиала с рассыпчатой халвой и еще одна с нугой и миндалем. Минутой спустя тот же служка принес блюдо с ровно порезанным на дольки, крупянистым темно-красным арбузом.
Пока Олег утолял жажду истекающими соком дольками, подоспел и ужин: блюдо с десятком слегка обжаренных шашлычков, нанизанных на тонкие деревянные палочки, мисочка соуса с небольшой деревянной ложкой и лепешка, присыпанная горячей лапшой и рисом с курагой.
— Никогда не думал, что это называется кебабом… — пробормотал ведун, поливая соусом верхнюю палочку и стаскивая зубами верхний кусок. Как и обещал хозяин, шашлык оказался из рыбы.
Тем временем в общий зал подтягивался парод. На улице вечерело, делать там было больше нечего. Шумно переговариваясь, перебирая четками, смеясь, купцы разваливались на достарханах. Служки со всех ног бегали по залу с подносами, хозяин не спеша разжигал развешанные по стенам лампы. Только в центре вместо тусклых ламп караван-сарайщик вставил в держатели на столбах два факела, запалил их от свечи. Тут же заиграли гинджак и небольшой барабан. В ушах у музыкантов блестели серебряные серьги — ценные, видно, рабы.
На каменную центральную площадку вышла девушка лет двадцати в почти прозрачных шароварах, кофточке и вуали, закрывающей лицо. Она принялась танцевать, выписывая ладонями какие-то фигуры и затейливо играя бедрами — то мелко дрожа, то совершая плавные движения, то переходя с места на место, красуясь перед мужчинами то боком, то спиной, то животом. А Олегу опять вспомнились Даромила, Желана, Верея. Где они сейчас, что с ними? Опять торговцы живым товаром вторглись в его жизнь, чтобы вырвать и увезти неведомо куда его душу и сердце. Где те почти две сотни воинов, которые отпраздновали с князем Керженецким его радость, чтобы затем проснуться раздетыми и связанными?
У Олега невольно сжались кулаки. Ведь никто из них, в отличие от него, не мог знать местных языков, не мог выведать дорогу, договориться с людьми, выдать себя за своего. Никто. Нет ни у кого из них шансов вернуться к родному порогу. Ни единого.
Середин в бессильной злобе скрипнул зубами. Почти сразу над ухом почтительно прошептали:
— Вы загрустили, господин? Может быть, прислать невольницу, чтобы она скрасила ваш вечер и развеяла грусть?
Хозяин караван-сарая задал свой вопрос очень не вовремя, однако ведун смог взять себя в руки и небрежно отмахнулся:
— Не хочу.
— Может, прислать мальчика?
— Нет.
— Кальян?
— Я проделал сегодня очень долгий путь, — повернул лицо к караван-сарайщику Олег. — Всё, что я желаю получить вечером, так это возможность спокойно поспать.

* * *

Судя по всему, город жил только за счет моря и порта. Причалы вытянулись на морском берегу километра на полтора. Многие стояли пустыми, у некоторых покачивались суда самых разных форм и размеров. Ближе к воротам, судя по всему, было отведено место для рыбаков. Здесь на каждом камушке и колышке сидели крикливые чайки, повсюду валялись обрывки сетей, пустые корзины, сплошь облепленные чешуей.
Олег двинулся дальше, к покачивающимся высоким мачтам, и очень скоро сердце его екнуло: он увидел пузатые русские ладьи. Ведун невольно пошел быстрее: вот он, последний шаг, оставшийся до дома! И пусть у него нет там своей крыши — но самый русский воздух стоит того, чтобы пересечь ради единого глотка половину планеты.
— Откуда, ребята? — окликнул он бородатых упитанных мужиков в длинных, почти до колен, косоворотках. Моряки носили по сходням и складывали на повозки с осликами увесистые тюки.
— Вологодские будем, — забавно окая, ответил один из мужиков, однако все посмотрели на гостя с явной настороженностью. Олег вспомнил, что выглядит знатным тысяцким, а отнюдь не дружинником, и поспешил отступить.
Договариваться о пути домой было рано. Как он объяснит то, что явится через два дня на причал в совершенно другом обличье? Или, того хуже, что начнет изменяться прямо на корабле? Однако Середин не мог заставить себя уйти от причалов и бродил, бродил вдоль них, вглядываясь в корабли, что всего месяц назад покачивались возле Рязани или Ростова, Новгорода или Белоозера, слушал бодрые голоса русских купцов, вдыхал запах дегтя и пеньки.
В караван-сарай Олег вернулся уже в темноте, поел запеченной рыбы, от наложниц и мальчиков отказался без объяснения причин, ушел к себе и задвинул засов. Сон не приходил долго — уж очень сильные впечатления испытал он в этот день. Но, в конце концов, мелодия, что доносилась из зала, и прохладный сквознячок от окна убаюкали его, и ведун провалился в сон.
Ему снилась Верея — прекрасная, как весна. Чистая, светлая, воздушная. Она парила в легком газовом одеянии, опускаясь всё ниже и ниже. Девушка потянулась губами к его лицу. Олег приподнялся навстречу — но вдруг любимое лицо облезло, вмиг превратившись в черепушку, а из кончиков пальцев выросли кривые когти, которыми боярыня и вцепилась ему в щеки, раздирая в куски, разбрасывая кровавые лохмотья и пронзительно вопя:
— Зачем ты меня прода-а-ал!!!
От непереносимой боли ведун проснулся, заметался по комнате, чудом нащупал засов, рванул, кинулся через зал к входной двери и, уже не в силах сдержать крика, скатился по ступеням на землю, подставив лицо небу…
— Кто ты, господин? Откуда? — Лица над ним плавали и качались, шевелили губами.
Олег застонал, попытался сесть, рассеянно водя руками перед собой.
— Гляньте, ухо проколото. Раб чей-то… Может, беглый?
— Я раб эмира Ургана! — отчаянно завопил ведун, пока крамольная мысль не заползла еще кому-то в голову. — Я раб эмира Ургана! Я послан к нему с важной вестью от старшей жены!
Он сел, тряхнул головой и заговорил тоном ниже.
— Кажется, я упал. Я споткнулся, да? Мне сказали, досточтимый эмир Урган, тысяцкий великого халифа, да продлит Аллах его жизнь на долгие годы, остановился здесь?
— Где твоя серьга? Ты пешком бежал? Где конь?
— Где моя серьга? — схватился за ухо Олег. — Она была серебряной! Где мой конь?
— Эмир отдыхает. — Хозяин караван-сарая снисходительно вздохнул. — Кажется, тебя ограбили, несчастный. Тебе не стоит тревожить хозяина до утра. Может, отдохнув, он будет более милостив.
— Он будет милостив, — окончательно поднялся на ноги ведун. — Когда он услышит мою весть, он простит мне всё… А где они? Где меня ограбили?
— За воротами, — ответил хозяин, жестом разгоняя сбежавшихся невольников и слуг. — Мы услышали шум и внесли тебя сюда.
— Да, за воротами, — словно вспоминая, потер виски Середин. — Где мой хозяин?
— Пойдем, я покажу…
Караван-сарайщик провел ведуна через зал, указал на седьмую дверь. У Олега екнуло в груди, когда он понял, что створка наполовину приоткрыта, — но хозяин остановился за несколько шагов и пустил его дальше одного. Видимо, не хотел попасться под горячую руку, если знатного гостя возмутит столь внезапное пробуждение.
Ведун скользнул в комнату, негромко провозгласил:
— Это я, милостивый господин! — И замолк, пытаясь отдышаться и одновременно ощупывая себя с головы до ног.
Босые ноги, штаны, голое тело. Слава великому Сварогу, породителю Вселенной, по одним штанам его узнать не могли. Только бы расследования по поводу грабежа никакого не затеяли… Олег откинулся на подушки, постепенно приходя в себя.
Получается, он обсчитался. Или чародей ошибся, называя срок обратного преображения. Теперь это уже неважно. Главное — успел он выскочить под луну или нет? На что сейчас похоже его лицо? Жалко, нет зеркала… А с караван-сарая придется завтра уходить. Сотворить с утра пораньше простенький морок тысяцкого, дабы каждый, кто заглянет, увидел, что тот спит, а самому уйти. Хозяин денег за скакунов еще не отдал — значит, беспокоиться насчет побега постояльца не станет.
Зато — уже завтра он может пойти к причалам, договориться о месте на ладье. И домой!!!

* * *

Выйдя из комнаты, Олег несколько раз низко поклонился мороку:
— Да, господин! Слушаю, господин! Благодарю, господин!
После чего притворил дверь и бодро затрусил к выходу. На плече у него висела пухлая чересседельная сумка — в нее пришлось запихать всю одежду. Под мышкой был коврик — в него Середин завернул саблю вместе с поясом. Хозяин караван-сарая встретил его недоуменным взглядом, но ведун расплылся в идиотской улыбке, всячески излучая восторг:
— Господин велел мне купить для себя золотую серьгу! И повелел нанять арбу для дальнего пути, с погонщиком. Где можно здесь нанять арбу?
— Ты с кем разговариваешь, раб? — У хозяина раздулись крылья носа, и Олег поспешно склонился в глубоком поклоне:
— Простите, господин. Виноват, господин. Только хозяину не говорите, господин…
— Еще посмотрим, — ответил караван-сарайщик. — Ступай через площадь, на той стороне всегда пустые повозки есть.
Не разгибаясь, Середин допятился до ворот, а затем вдоль забора зашагал прочь.
Поначалу он думал переодеться на одной из улочек, благо наружных окон в здешних городах нигде не делают. Но оказалось, что во всех проулках неизменно кто-то есть, и после получаса скитаний он сдался, ушел за ворота и утопал на несколько километров в пустыню, где его не могли разглядеть даже сторожа на городских стенах. Опустил сумки на землю, раскатал коврик, опоясался — без оружия он уже давно чувствовал себя куда дискомфортнее, нежели даже без штанов. Потом помолился прекрасной Маре — и уж тогда зачесал в затылке.
У него было два одеяния: «эмира» и Барсихана. Но ни тот, ни другой чересседельную сумку на плече носить не станут: слишком знатные. В таком виде он будет выглядеть подозрительно. Оставаться рабом — еще хуже. Никаких прав, никто и разговаривать не станет.
— Ладно, попытаемся выбрать средний вариант, — решил Олег. — Рубаха, сапоги и чалма. Допустим, я воин, оставшийся без копя. Не очень богатый, не знатный, но и не нищий. Только бы никто не спрашивал, кто и откуда. Не то сразу раскусят.
Он натянул белую рубаху из тонкого льна, надел черную чалму, хвост которой заправил под ворот так, чтобы она надежно закрывала проколотое ухо. Закинул на одно плечо сумку, на другое коврик:
— Для начала пойду к ладьям. Авось сегодня и отплыву.
Определить ладью, с хозяином которой имело смысл разговаривать, оказалось очень просто. Если судно разгружается — значит, прибыло недавно и назад поплывет не скоро. Если сидит высоко — оно пустое, тоже отбывать не собирается. А вот то, что просело чуть не по самые борта, но к разгрузке приступать не торопится — вот это, значит, загружено товаром и готово отвалить.
Из полусотни ладей, что стояли у причалов, под выбранный ведуном критерий подходило только одно — с выкрашенной в красный цвет мачтой и оскаленной мордой змея на носу. Поправив на плече сумку, Олег подошел ближе и остановился возле мужиков, играющих на досках причала в кости:
— Мир вам, добры люди. Из каких краев будете?
— Тебе-то какое дело, нерусь немытая? — буркнул один, а второй почти одновременно ответил:
— Ростовскими будем, мил человек. Кидай, посмотрим, как ныне попадешь.
— Чего кидать? — не понял Середин.
— Я не тебе, мил человек, — поднял на него карие глаза веснушчатый торговый гость. — Ступай с миром.
— Назад скоро сбираетесь?
— То у хозяина спрашивать надобно, — махнул в сторону судна веснушчатый. — Наше дело токмо паруса поднимать да веслами грести.
Поняв из жеста, что владелец на корабле, Олег обогнул мужиков, по сходням поднялся на борт. Здесь было пустовато: на русских ладьях обычно не меньше полусотни человек команды — моряки, судовая рать, без которой в безлюдных местах можно запросто и товара, и головы лишиться. А тут — на носу один человек конец на канате в косичку заплетает, другой у борта с бочками возится, что от кормы до носа бок о бок стоят. Трюм в центре палубы открыт — видать, еще какой товар ждут.
Оглянувшись на гостя, оба моряка тут же вернулись к своим занятиям, не произнеся не слова.
— Мир вам, добрые люди… — несколько разочарованно поздоровался Олег.
В дощатом домике, что стоял у самой кормы, резко распахнулась дверь, и наружу выскочил паренек лет двадцати: румяный, плечистый, с только начавшими темнеть волосами на верхней губе. Алая атласная косоворотка, такие же штаны, заправленные в короткие сапожки, узкий кушак с большим узлом, золотая гривна на шее, пара перстней на пальцах.
— Али? — Но улыбка тут же с его губ исчезла, он вскинул подбородок, потом чуть склонил голову, спросил с сильным акцентом: — Чем могу помочь, уважаемый?
— Странно, — двинулся к нему ведун. — Мне казалось, вы готовитесь к отходу, а команды на судне, считай, что и нет.
— Готовимся, — кивнул паренек. — А команда? Команда пусть погуляет пару деньков, а то заскучала за долгие версты. Скоро опять в путь.
Акцент из его речи исчез. Видимо, перешел на русский язык.
— В Ростов? — подойдя ближе, поинтересовался Середин.
— В Ростов-батюшку.
— Пассажира возьмете?
— До Ростова? — после некоторого молчания спросил молодой купец.
— Да, до него.
Хозяин судна опять помолчал, потом посторонился, пропуская гостя в каюту.
Внутри было уютно: ковры, кошма, подушки, пара сундуков, низкий столик у стены под поясом с оружием. Уютно настолько, насколько это может быть в конурке два на три метра.
— На корабле только одна каюта, — сообщил купец, жестом приглашая Середина садиться. — Ни у кого не хватит золота, чтобы заставить меня уступить ее другому.
— Я аскет, привык довольствоваться малым, — положив сумки и коврик, опустился на сундук ведун. — Когда мне захочется уюта, я задержусь на постоялом дворе.
— Уважаемый готов спать на палубе вместе с командой, среди бочек, под открытым небом?
— Разве у вас нет места на носу корабля?
— Есть, — кивнул хозяин. — Но мы люди торговые, для нас товар важнее удобства. Там спрятаны индийские пряности, а они не любят сырость.
— Что же, — смирился Олег. — Значит, на палубе. Коли твоя команда это переносит, то почему я не выдержу?
— Значит, тебе нужно в Ростов, уважаемый? — переспросил купец. — Тебе интересно посмотреть новые земли?
— Да, интересно… — Взгляд хозяина корабля, его тон, лишние вопросы показались Олегу странными. Торговец — а вместо того, чтобы цену назвать, разговоры всякие ведет. Хотя, если взглянуть на происходящее его глазами — наверное, не часто в небольшом арабском порту встречаются люди, свободно разговаривающие на русском языке. Желающие посмотреть на дальние земли — может быть, любознательность арабов известна во всём мире. Но свободно разговаривающие на языке далекого народа…
— Ростовский князь всегда рад гостям из иных стран, — задумчиво кивнул купец.
— Когда отплываете, уважаемый? — встряхнул его вопросом Середин.
— Отплываю? — пригладил подбородок купец. — Да, отплываю. Завтра ввечеру.
— На ночь глядя?
— Море здесь известное, широкое, на скалы не налетим. Лишний день для плавания получается. Опосля первого перехода ночных плаваний себе не позволишь. Итиль близко будет, берега… Можете остаться здесь, уважаемый. Места на палубе хватит. Ой! — Он резко протянул руку, дернул конец чалмы. — Паук! Развелось многовато ныне. Ништо, зимой вымерзнут.
Слегка разомлевший от перспективы уже сегодня оказаться на палубе почти родного, русского судна, ведун вздрогнул. Слишком часто ему приходилось вспоминать о дырке в ухе, чтобы он не обратил внимания на прикосновение к нему чужой руки.
— Благодарю, — резко поднялся Середин. — Перед тем, как провести несколько недель на палубе, хочу выспаться на мягких подушках.
— Как скажешь, уважаемый, — развел руками купец. — Тогда завтра к полудню я тебя жду. Дабы, коли раньше соберемся, зря стоять не пришлось.
— В полдень, — согласно кивнул ведун и подобрал сумку. — Договорились. Опять же, кошму купить надобно — на доски стелить… Пойду.

* * *

В город он проник через морские ворота, на сей раз отдав один медяк, повернул вправо — подальше от старой гостиницы. Там наверняка уже хватились приезжего эмира… Но «тысяцкий» никому ничего должен не остался, скорее наоборот. Так что особой активности в поисках никто проявлять не станет.
Небольшой караван-сарай встретился ему уже через дом: распахнутые ворота, избыток народа. У дворов обычных людей ворота открытыми весь день не держат. Изнутри пахло кислятиной, соленой рыбой, поэтому ведун опустил сумки на уровень живота, чтобы прикрыть от посторонних глаз пояс с золотыми монетами, прошел по двор, быстро обогнул галдящую толпу, окружившую загончик с петухами, и шагнул в дом.
— Вы поесть желаете, уважаемый? — поинтересовался служка у дверей, поблескивая медной серьгой.
— Комнату хочу, — зевнул Олег. — До завтра. Еда потом.
— Дозвольте провожу, господин…
Здесь ему отвели каморку на втором этаже, размерами не больше капитанской каюты на ладье. Дверь запиралась на темный железный крючок, два окна имели ширину не больше ладони каждое. Скорее, не для того, чтобы защитить постояльца от воров, а чтобы сам постоялец не выскочил, «забыв» расплатиться.
— Моряки у вас тут отдыхают? — повернулся к мальчонке ведун.
— Тута рядом, — кивнул тот, — приходят.
— Вино пьют?
— Так… Коран токмо правоверным запрещает… — неуверенно ответил служка.
— Вот… — Середин достал из сумки небольшой бурдюк, что не раз выручал его глотком воды во время скачки через выжженную пустыню. — Наполни его вином. Пресной воды у меня скоро будет в достатке, а вот вино может пригодиться.
— Нет, господин, — мотнул головой маленький невольник. — Мне не нальют. Вам с хозяином договариваться потребно.
— Ну, так иди тогда отсюда! — разозлился Олег. — Всё, ступай.
Самому ему покупать вино тоже не хотелось. Он ведь как бы мусульманин, лишнее внимание ему ни к чему. Ведун достал чалму «эмира», купленную на постоялом дворе на следующий день после отъезда от чародея, раскрутил, обмотал вокруг пояса, прямо поверх ремня с золотыми монетами, поддернул ножны, чтобы рукоять палаша не закрывалась тканью. Уж очень заметный у него ремень — стоимостью в пару дворов городских вместе с домом и невольниками. Ни к чему такой простому горожанину. Кошму ведь в самом деле в дорогу надобно купить. А на торгу безопаснее выглядеть как все — не лучше и не хуже.
Он вышел, поднял крючок, положив его на лезвие ножа, притворил дверь и опустил нож, закрывая комнату «изнутри». Хотя днем всё равно никто к человеку не полезет. Интересно, каково тут по ночам?
Об этом ведун узнал, когда вернулся спустя пару часов с толстым куском войлока, купленного за жалкие пять медяков. Во дворе караван-сарая толпы уже не было — но вот в доме, в общем зале было не протиснуться. Посетители сидели, лежали, пили, ели, гомонили, тискали танцовщицу. Здесь, как и в прежнем заведении, имелись достарханы для каждого, площадка в центре, танцовщица под факелами — но вот размеры дома заставляли ужаться всё раз в пять, и чтобы ущипнуть пляшущую невольницу, достаточно было сесть на край помоста. Чем многие разгоряченные гости и пользовались. Девушка уже лишилась верхней части своего костюма, но продолжала заученно играть бедрами и строить глазки.
Олег сразу понял, чем всё это кончится: вино у хозяина имеется, все посетители уже сильно на взводе. Интересно, отчего? Петушиные бои, что ли, устраивали, а теперь от азарта отойти не могут? В общем, если будет просто драка — значит, невольнице сегодня повезло.
Ведун поднялся наверх, скинул ножом крючок, размотал кушак, снял пояс и бросил на ковер, прикрыв его кошмой. В дверь постучали.
— Открыто… — поправив конец чалмы, ответил Олег.
— Мальчик сказывал, вы отдыхаете, уважаемый, — заглянул внутрь толстячок с отвисшими щеками и круглыми совиными глазами, в атласном, но изрядно засаленном халате.
— Собирался, — ответил Олег. — Но дела, дела. Я не хочу девиц, не хочу мальчиков, не хочу кальяна. Хочу кебаб из рыбы прямо сюда и спокойного сна до самого утра.
— Постой в моем караван-сарае стоит дирхем за два дня, уважаемый.
— Хорошо.
— Дирхем, уважаемый. Я, конечно, верю, но попросил бы задаток. Надобно покупать продукты, дрова… Расходы.
— Поторопи своих поваров. — Ведун достал серебряную монету и вручил ее расцветшему в улыбке толстяку.
— Вы уверены, что ничего больше не желаете, уважаемый? У нас портовый город, много чужаков, неожиданных угощений…
— Ничего, — отпустил его ведун, мыслями опять возвращаясь к владельцу ладьи. Этот, хоть и торговый человек, задатка не попросил, цены не назвал. Почему? Зачем ему понадобилось знать, невольник его гость или нет, какая ему разница? Он ведь с Ростова, а не из Ургенча…
Но чем дальше, тем меньше ему нравилось поведение купца. Когда до возвращения домой остается всего один шаг, легко отмахнуться от тревожного предчувствия и двинуться навстречу свободе. Но вот не ждет ли его за этим шагом остро отточенный кол? Невольница лет сорока принесла поднос с соусом, виноградом и рыбными шашлыками, в ожидании замерла, неуверенно поглаживая бедра.
— Всё, иди, иди, — махнул рукой Середин, а когда дверь захлопнулась, накинул крючок. Почесал затылок, вспоминая, как легко он сам открывал сей немудреный запор, ухмыльнулся, достал ремешок из кожи каменной ящерицы и связал оба колечка крючка. Теперь, чтобы войти, желающим придется рубить дверь. Хоть поспать получится спокойно.

На рассвете он рискнул: оставил в комнате караван-сарая оружие и все вещи, опоясавшись кушаком, налегке вышел через южные ворота, дошагал до угловой башенки и присел под ней на камушке, созерцая берег с причалами. Несмотря на ранний час, рыбаки уже выгружали свой улов, отмахиваясь от наглых чаек, несли живое серебро в высоких корзинах за спиной к морским воротам. К торговым причалам запряженные осликами возки еще только подъезжали. Стража…
Сглотнув, Олег вскочил на ноги: пятеро стражников — четыре копейщика и один мечник, — шли от торговых причалов к городской стене. Остановились, составив свои пики, уселись в кружок. Откуда здесь стража? Вчера ее не было! Да и зачем она на берегу? Платежи в казну все на воротах получают, за порядком следить ни к чему: в порту не буянят, а работают. А коли что и случится — в дела заезжих купцов вмешиваться никто не станет. Обидятся — останется город без торговых доходов. Ладьям что, они у любых причалов встать могут, полдня пути дальше, полдня пути ближе — и достанется тогда вся прибыль соседям. Так что явились сюда стражники по какой-то неожиданной необходимости. Да еще встали так, чтобы внимание не привлекать. Якобы совершенно случайно остановились, кости бараньи по пыли покатать.
«Спугнуть боятся, сволочи, — отступил за угол Середин. — Сдал меня купчишка, продал арабам. И что теперь? Идти к нему нельзя… Но если не пойду, сам в лапы не отдамся — так ведь облаву устроят. Раз про беглого невольника знают, будут настороже. Хотя зачем облаву? Достаточно страже на воротах приказ дать, чтобы на уши поглядывали у тех, кто концом чалмы их прикрывает… Вот, электрическая сила, и не денешься никуда. Рано или поздно, а ворот не минуешь. Хотя… Сегодня еще не ловят, ждут, что сам к причалу приду».
Олег сорвался с места, почти бегом домчался до южных ворот, потом быстрым шагом — до караван-сарая. Ради сдачи со своего дирхема хозяина ждать не стал: оба коврика — под мышку, сумку — через плечо, и ноги в руки — к северным воротам, дабы на южных не примелькаться. Забежав в улочку между теснящимися рыбацкими домиками, кинул коврики в пыль и сел сверху, переводя дух.
Пока ему повезло, не сцапали. Но что дальше? Искать другой портовый город? Если бы он знал, где они, эти портовые города, и вообще, куда какие дороги ведут. Опять же, пешком много не нагуляешься, а лошадь не купить — в селение он больше не ходок.
— Дяденька, дяденька, вы к кому пришли? — появился рядом босоногий малыш. Из одежды на нем была только длинная, до пят, холщовая рубаха, а лицо так вымазано в глине, словно он только что ел глину ртом из лужи.
— У тебя папа рыбак?
— Да… — Он развернулся и кинулся в огороженный невысокой глиняной стеной дворик, громко крича: — Мама, мама, к папе падишах пришел!
Из мазанки, прикрыв лицо краем черного платка, выглянула женщина. Олег, подобрав вещи, шагнул в покосившуюся калитку:
— Да будет богат этот дом весной и осенью, летом и зимой на долгие годы, почтеннейшая, — приложив руку к груди, поклонился ведун.
— И тебе долгих счастливых лет, уважаемый, — поздоровалась хозяйка.
— Я ищу лодку, чтобы доплыть до соседнего города. Мне срочно нужно в тот порт. У вас большое судно?
— Муж со старшим сыном управляются… Но они сейчас в море, только к вечеру вернутся.
— Ничего, до вечера я потерплю, — кивнул ведун. — Позволь только вещи оставить, а сам я пока у моря погуляю. У меня еще дело небольшое осталось.
Помучившись в сомнениях пару минут, женщина кивнула. Середин тут же с готовностью побросал через забор коврики, снял и кинул следом сапоги, вынул бурдюк и подаренный чародеем ремешок из сумки, также положил ее по ту сторону:
— Я вернусь до темноты, — пообещал он. — Пусть твой муж меня дождется.
Более или менее успокоившись, он отправился к морю. Присел, сполоснул руки в воде, покосился влево, на причалы. До них было километра полтора, люди казались крохотными мурашками, а кто из них моряк, кто стражник — и вовсе не разобрать. Ведун намотал ремешок на запястье, прошел вдоль берега, подобрал и сунул за пазуху два камушка размером с кулак, поддел ногой гниющие водоросли, собрав в небольшую кучу, подцепил черный изогнутый корень, мокрый, как утонувшая в кастрюле губка, кинул в воду. Коряга не утонула — закачалась на волнах.
— Ну, Белбог, на тебя моя надежда, — прошептал Середин, входя в прохладную воду. — Не мести ищу, но справедливости.
Он снял чалму, положил в нее один из камней, утопив напротив кучи с водорослями, а затем, толкая перед собой корягу, поплыл от берега. Бурдюк за пазухой прижался к животу — сейчас в нем было больше воздуха, нежели воды, и он успешно заменял небольшой поплавок, компенсируя тяжесть мокрой одежды и камня. Большего не требовалось — плавать ведун всё-таки умел.
До торговых причалов он добрался примерно к полудню — точно как договаривались. Перевернувшись на спину и выставив из воды только рот и нос, которые прикрывал корягой, Середин не спеша, чтобы не оставлять заметного следа, подплыл к ростовской ладье, отпустил корень, ухватился за весло, по нему забрался до борта и осторожно заглянул через край.
Палуба выглядела так же, как вчера: двое моряков прогуливались, следя за порядком, трюм был всё еще не задраен. Ведун перевалился через борт, прижался спиной к капитанской каюте. Достал из-за пазухи камень, сжал в руке. Выглянул из-за угла. Один из моряков на носу, второй сидит на краю трюма. Вот только выходить к ним нельзя, заметят…
Олег на четвереньках подобрался к веревке, что была натянута от мачты к кольцу на корме, рванул узел. Веревка резко ослабла. Ведун отпрянул обратно к каюте, затаился.
— Жарох, глянь на кормило, распуталось там всё! — По палубе застучали ноги — моряк проскочил мимо него к узлу, но тяжелый мокрый булыжник, обрушившись на голову, заставил его врезаться лбом в борт, — Жарох, чего с тобой? Никак, сомлел?
Опять приблизились шаги — и опять удар по затылку заставил неудачника рухнуть на доски. Олег быстро пробежал вдоль стены, рванул дверь, заскочил внутрь.
— Что тут… — поднялся навстречу купец и тут же задохнулся от утяжеленного камнем удара в живот. Второй удар, в челюсть, откинул его к задней стенке.
Олег бросил камень, схватил висящий над столиком пояс, выдернул из ножен меч и прижал его кончик к горлу молодого негодяя:
— Ну, рассказывай, выродок. Чего это вдруг стража напротив твоей ладьи появилась? Только тихо. И запомни: соврешь — зарежу. Правду скажешь — на первый раз пощажу.
— Ты… — сглотнул хозяин ладьи. — Ты беглый раб. На тебе богатая одежда. Значит, ты убил кого-то из знатных людей.
— Ты что, скотина? — наклонился к нему Середин. — Я же русский человек. Ты понимаешь? Русский! Я из неволи бегу, в которую меня инородцы загнали. А ты, тварь, меня не выручаешь, а закладываешь!
— Эмир города — друг мой, — закрыв глаза, отвернул лицо купчишка. — Породниться обещал. А ты убил… кого-то из знатных…
— Мы же с тобой одной крови, недоумок, — прошипел ведун. — С тобой — а не с ними! Ты же своих чужим выдаешь, тварь. Как это случилось-то в твоей башке?! Откуда вы беретесь такие нелюди? За монетку медную, за грош ломаный Родину, Русь свою продаете? Ладно, ничего. Дам я тебе урок малый. Может, мозги и вправятся.
Олег перевернул его на живот, смотал с руки ремешок, обернул пареньку вокруг шеи, затянул, сделал узел, еще. Подсунув клинок, сломал замок одного из сундуков. Поворошив тряпье, нашел епанчу, снял с нее заколку, наговорил, вогнал в узел, протыкая сразу несколько слоев, покачал. Кончик иглы обломился, утонув в коже. Теперь ее оттуда никакой силой будет не достать.
— Это ремешок, — усмехнувшись, прошептал в ухо предателю ведун. — Он пока мокрый, но скоро начнет сохнуть. Вот тогда ты и поймешь, каково это людям, что до конца века с петлей на шее жить вынуждены. Может, тогда и предавать своих в руки всякой мрази не станешь.
Оглушая, он коротко щелкнул хозяина судна плашмя клинком, подошел к двери, приоткрыл, выглянул наружу. На причале и у городской стены всё было спокойно. Стража, деловито играя в кости, ждала свою жертву.
Ведун выскользнул из каюты, стукнул по очереди по макушкам обоих моряков, что не к месту зашевелились, меч воткнул между ними в палубу и по веслу соскользнул обратно в воду. Корень уплыть никуда не успел, так и качался возле сваи. Середин подтянул его к себе и так же неторопливо поплыл в море — если двигаться вдоль ладей, то могут всё-таки заметить.
Возле кучи с водорослями он выбрался уже вечером. Нащупал ногой чалму, поднял и напялил на голову, тут же закрыв концом ухо. На берегу он впервые за всё время пребывания в этих жарких краях порадовался горячему солнцу — за полный почти день, проведенный в воде, холод пробрал его до костей. Но теперь всё быстро возвращалось на круги своя. За полчаса высохли штаны и рубаха, кушак и чалма — впрочем, внутри нее ткань еще оставалась влажной и приятно холодила голову. Неспешным шагом Олег как раз успел вернуться к рыбацким хибарам и остановиться возле знакомого двора. Там, возле неизменной в каждом дворе, оплетенной виноградом решетки возился кто-то тощий, как голодный снеток, с бритой головой и веревкой вместо кушака.
— Да не оскудеет этот дом пищей, — пожелал Олег.
«Снеток» обернулся, и ведун понял, что мальчишке нет и двенадцати. Наверное, это старший и есть.
На голос из дома появился хозяин: тоже худой, жилистый, с обветренным и выцветшим, похожим на мозолистую ладонь, лицом и узловатыми пальцами. Полотняная рубаха была покрыта похожими на плесень солеными пятнами. Впрочем, Олег сейчас выглядел не лучше.
— Гость на порог, дому радость, — улыбнулся рыбак, и ведуну стало как-то даже совестно, что он не испытывает к этому человеку никакого интереса, кроме корысти.
— Это всё мое добро, — указал он в сторону сумки и ковриков.
— А-а, — кивнул рыбак и вышел на середину двора. — Как, сынок?
— Вроде держится. Столб менять надобно, папа.
— Давно надо, — признал хозяин. — А тебе, уважаемый, в Дилак али в Тущилук надобно?
— В Дилак, — наугад ответил Середин.
— Так туда, почитай, целый день плыть, папа! — оторвался от решетки мальчишка, и рыбак согласно кивнул:
— Верно. День туда, день обратно. А нам сети на рассвете и перед закатом проверять надобно. Посему плыть мы никуда не можем. Но без угощения гостя не отпустим. Славный кутум нынче к нам в сети зашел, милостью Аллаха, всемогущего и справедливого. Виноград ныне давили, сок сладкий, как мед.
Спохватившись, Олег подобрал свой коврик, раскатал, кивнул хозяину:
— Прости, я не вознес сегодня положенных молитв.
— Сын, — взмахнул рукой рыбак. Мальчишка сорвался с места, вскоре вернулся, и они втроем, бок о бок, опустились на колени и стали возносить хвалу богам — каждый своим.
— Теперь за стол! — потребовал хозяин. — Только за стол!
Середин скрутил коврик, отнес к сумке, вместо него сунул за кушак кошель, ослабив на нем узел.
Они перешли на достархан, покрытый вытертым ковром, сели, поджав под себя ноги. Женщина вынесла подносы с двумя горячими рыбинами, каждая с полметра длиной, поставила глиняную миску с виноградом и курагой.
— День туда, ночь обратно, — задумчиво пробормотал ведун. — Получается, всего один вечер пропустите. Ну, так ведь рыба никуда не денется. А за хлопоты я не пожалею полного дирхема…
И Олег аккуратно выложил на достархан серебряную монету.
— Что дирхем, — пожал плечами рыбак. — Мы его и так за день лова получим.
Его сынишка резко вскинул голову — услышанное явно не соответствовало его опыту. Середин усмехнулся и положил второй дирхем рядом с первым:
— Я понимаю, лишние хлопоты.
— К тому же, если совсем не отдыхать, то легко заснуть у руля и выпасть за борт… Ты рыбы откушай, пока горячая.
— К сожалению, она еще горячая. — Ведун добавил третью монету.
— Коли ночью возвращаться, в темноте налететь на камни легко или столкнуться с лодкой, что сети стережет.
Гость оценил опасность еще в одну монету.
— Погода обмануть может. Ветер — он ведь сейчас есть, а вдруг и пропадет совсем.
Это оказался пятый дирхем.
— А уж коли шторм застанет, то и вовсе надолго пропадем. Тогда рыба загниет в сетях, ее придется выбрасывать, а сети снимать, сушить, чинить…
Выслушав сетования хозяина, ведун решил, что проще уж сразу дать динар и покончить со спорами, но едва он ссыпал все монеты обратно себе в ладонь, как рыбак вскинул руку:
— А впрочем… Ради хорошего гостя — отчего и не повозиться с сетями? Я согласен, отвезу.
— Завтра? — на всякий случай уточнил Олег.
— Завтра, — кивнул тот. — До рассвета мы сходим к ставню, вернемся к восходу и сдадим улов Руслан-паше. После можем сразу плыть. Возьмем с собой вяленой рыбы и обойдемся без обеда.
— Именно то, чего я хотел просить, — кивнул ведун и выложил две монеты: — Задаток. Где ваш причал? Я подойду к нему на рассвете.
— Он будет третьим, с дальней стороны. Перед ним камень торчит, на нем две выемки, словно олень копытом ударил.
— Отыщу, — кивнул Олег. — Хотя… Сделайте доброе дело, найдите мне уголок для ночлега. А то не хватает мне еще проспать или заблудиться спросонок.

* * *

Поднялся он одновременно с рыбаками, вместе с ними вышел со двора — но повернул в другую сторону, сославшись на забытое дело. На самом деле Олег просто обогнул город по очень, очень большой дуге — так, что даже стен не видел. Уж очень не хотелось ему в оставшиеся до отъезда часы попасться на глаза какому-нибудь стражнику.
Однако обошлось. Ведун подступил к причалам вдоль моря с юга. Его рыбаки уже почти полностью опустошили короба с уловом, набирая последние, неполные корзины.
— Совсем немного, уважаемый, — попросил его хозяин. — Сейчас отчалим.
Рыбацкая лодка имела глубокий киль, метров пять в длину и всего один в ширину, высокую прочную мачту.
— А ведь она должна быть весьма ходкой, любезнейший, — отметил ведун. — На ней мы в Дилак до полудня поспеем.
— До полудня не поспеть, — покачал головой рыбак. — Но засветло будем. Обожди, мы быстро.
Олег забрался в пахучую, всю в чешуе, лодку, сел на корму, повернулся спиной к воротам, опустил голову и не шелохнулся до тех пор, пока суденышко наконец-то дернулось под весом его хозяев и отошло от причала, сильно качаясь на волнах.
— Отвязывай, сынок, — скомандовал рыбак. — Ну, давай, поднимаем его…
Захлопало под ветром полотнище, и Середин наконец-то рискнул повернуть лицо к враждебному берегу, уходящему за корму. Лодка взяла на север и пошла вдоль причалов, постепенно набирая ход. По правую руку проплывали шаланды, баркасы, шнеки и ладьи. На той, что с красной мачтой, метался по палубе мальчишка, весь в атласе, но с замотанным тряпкой горлом. Олег оценил стремительные обводы рыбацкого парусника, бочкообразный корпус ладьи и, поняв, что купцу его вовек не догнать, помахал рукой:
— Прощай, дружище!
Паренек услышал, выбежал на корму, дернулся на одну сторону, на другую. Застыл, затравленно крутя головой. А потом вдруг вскочил на борт, сиганул в воду и зашлепал руками, плывя за уносящимся парусником.
— Электрическая сила… — Олег отвернулся, поудобнее усаживаясь на скамье, но через минуту не выдержал, оглянулся.
Паренек продолжал молотить воду руками и ногами, продвигаясь медленно, но не отворачивая.
— Вот… Ква! Утонет ведь, дурачок… Проклятье-Проклятье! Опустите парус, мужики! Опускайте. Подождем, а то через всё море плыть будет…
Остановившуюся лодку купец догнал, заскреб ногтями по борту. Середин опустил руку, втащил его внутрь. Парень свалился на дно и, обтекая струйками воды, встал на колени:
— Прости… Прости меня, чародей… Не знаю, как… Попутало… Мыслил, эмиру пособлю, убийство раскрою. Ему слава, мне от него уважение, послабки в делах торговых, знакомцы новые… Я… Я глуп, чародей. Но я понял всё, чародей… Сними… Сними обруч свой. Что ни час, душить начинает, резать. Всё за водой бегать приходится, мокрой тряпицей обматываться. Я… Я десять невольников у дикарей выкуплю… Нет, сто! Я искуплю… Сними… — Он заплакал и обнял Олегу ноги. — Сними свой обруч. Мужики сказывают, боги на меня прогневались, ремень простой никакой сталью разрезать не дают. Дабы вкус предательства познал. Но я уже всё понял…
— Нет, мой милый, — покачал головой Олег. — Ты еще ничего не понял. За один день этого понять невозможно. Пока что ты всего лишь испугался. Коли сейчас с тебя кару снять, так испугом одним и отделаешься. Чтобы понять, какова она — петля постоянная на шее, — с ней много дней прожить надобно. Десять, двадцать. Чтобы испуг прошел — но петля осталась.
— Помилуй, чародей… Я… Я всё…
— Поживи пока с ней, — погладил купца по голове Олег. — Поживи, почувствуй. Ты ведь ростовский? Я как в Ростове окажусь, тогда и сниму.
— Когда, чародей?
— Не знаю точно, — пожал плечами Середин. — Коли не случится ничего, так зимой заеду.
— Не случится!!! — шмыгнув носом, вскочил молодой купец. — Я отвезу тебя туда, чародей! Ты ведь хотел в Ростов? — Он опять упал на колени. — Помилуй меня, чародей. Признаю, признаю вину свою… Кару принимаю… Но не оставляй в неизвестности меня, чародей. Дозволь… Сам отвезу…
Он опять заплакал.
— У тебя час, — скривился Олег. — Мы отойдем мористее и будем тебя ждать. Подплывешь, я пересяду к тебе, и поплывем в твой Ростов. Вместе.
— Благодарю тебя, чародей, — перевел дух купец. — Я… Я быстро…
Он решительно сиганул за борт и поплыл назад, на ладью.
— Отойдите подальше, к горизонту, ребята, — попросил ведун. — Чем дальше от города, тем спокойнее на душе.
— Похоже, вы знатный чиновник, уважаемый, — осторожно проговорил рыбак. — Даже иноземцы ищут вашей милости.
— Мы сами иногда не знаем, кто мы такие, — вздохнул Олег. — Пока богам не захочется как-нибудь пошутить.
Он развязал кошелек и одну за другой выложил три серебряные монеты. В том, что купец не обманет и не затеет ловушки, он не сомневался. Вряд ли ему захочется носить на шее удавку до конца своих дней.

* * *

Путь до Ростова Олег проделал в полном одиночестве — в полном одиночестве на кораблике, битком забитом людьми. Однако все они смотрели на ведуна с каким-то животным ужасом, обходили его за три шага и даже еду приносили не в руки, а ставили немного в стороне, чтобы сам забрал. Но Олег не огорчался и не обижался. Почти целые дни он проводил на носу судна, ожидая, когда же наконец появятся знакомые места.
На переход по морю ушли всего сутки, потом еще полтора десятка дней вдоль Волги тянулись степи, степи, степи — и лишь на двадцатый день пути по берегам ее проявились леса. Леса полупрозрачные, усыпанные желтой и красной листвой. Здесь вовсю хозяйничала поздняя осень. Еще пять дней — ладья повернула с Волги круто налево, пробираясь на веслах по довольно узкой реке, над которой почти смыкались кроны величественных деревьев, но через день выплыли на просторное озеро.
— Неро! — проговорил кто-то из моряков.
Еще пара часов — и впереди, на пологом берегу из-за деревьев выступили белокаменные, с островерхими башенками, стены Ростова. Моряки оживленно забегали, готовя веревки и выбрасывая за борт деревянные чурбаки, пополз вниз по мачте парус. На борту раздвинули щиты, сбросили на причал сходни.
Середин подобрал свои коврики, сумку, перешел с носа на корму и постучал в каюту хозяина:
— Идем. Ты должен показать мне святилище.
Оставив моряков разбираться с волхвами, что прибыли окуривать судно от злых духов, коих легко завезти из дальних стран, они вдвоем с пареньком дошагали до дубовой рощи, окружавшей древнее святилище, прошли за частокол.
— На колени, — тихо приказал ведун, остановившись перед идолом Сварога. — Смотри на него, создателя мира и прародителя народа русского. Все мы братья от семени его, все мы пред ним чада. Посему любить нам всем друг друга завещано, выручать, живота своего ради собрата не жалеть. Мир держать нам завещал прародитель наш с народами честными, трудолюбивыми и мирными. Меч завещал держать пред теми, кто кровью и трудом чужим кормится, истреблять их завещал до самого семени. Оттого и обязаны мы не токмо о кармане и покое своем помышлять, но и о благе земли русской, о благе братьев наших. И кто русского сородича предаст, того Сварог великий отринет от имени своего и оставит бедам, горю и слезам без сожаления…
Олег вынул нож, смочил его слюной, наговорил тайные слова, оттянул ремешок и легко рассек его возле самого узла.
— След на шее твоей пройдет, отрок. Но в душе останется. Прощай…

* * *

День еще не клонился к закату, и потому ведун спешил, сберегая каждый час. Войдя в ворота стольного города, он у первого же заводчика купил, не торгуясь, пару скакунов, упряжь. Кинул сумки через холку, коврики привязал к седлу, поднялся на коня, широким шагом доехал до западных ворот и с места сорвался в галоп, уносясь по Новгородскому тракту.
Путь до Новгорода занял у него пять дней, еще два — бросок до Пскова. Дальше, вдоль Балтики, он еще десять дней мчался по утоптанной дороге на Старгород, с которой потом понадобилось повернуть на Зверин и скакать еще полный день.
К концу пути он был уже не в том состоянии, чтобы оценивать могучие стены стольного города или любоваться красотами Звериного озера. На торгу Олег продал почти загнанных многодневной скачкой коней вместе с упряжью. На негнущихся ногах, удерживая себя только силой воли, доковылял до причалов, нашел ладью, что собирала паломников для пути на Руян, отдал дирхем, спустился в трюм, где для уставших и больных людей стояли топчаны, постелил на один из них свою кошму, молельный коврик сунул под голову и не то что заснул — просто потерял сознание от усталости.
Почти сутки сна вернули Олега к жизни. Он смог более или менее спокойно ходить — хотя сидеть для отбитого до синевы зада стало настоящей пыткой. Именно поэтому он поднялся на палубу постоять у борта и увидел то, ради чего стоило потерпеть некоторые муки: меловые скалы Руяна.
Это было потрясающее зрелище: голубая вода, покрытая мелкой рябью, за ней — сочно-зеленый ковер, из которого тут и там вырываются белые громадины, стремящиеся ввысь, стряхивающие с себя землю и путы корней, большие, как плывущие по небу облака. И кажется, что легкие небесные странники и есть они — скалы острова Руян, которым удалось-таки вырваться на свободу.
Ладья приткнулась к причалу, вкопанному в дно с окатанными разноцветными камнями. Паломники, неся жертвенных птиц, корзины с плодами, ведя за собой барашков и козлят, двинулись по широкой, усыпанной галькой, дороге. Середин пошел вместе со всеми, полагая, что путь для всех может быть только один — на мыс Аркон.
Олег знал, что увидит нечто величественное, но не ожидал, что настолько: могучие каменные стены с башнями, на которых сверкали золотые шатры; ворота, на которых изображение танцующих среди трав богинь было искусно вырезано из яшмы и отчеканено из золота; навесы от дождя и солнца, сделанные из многослойного шелка. Город перекрывал мыс от берега до берега и имел ширину около километра, а длину — не меньше трех.
Едва паломники входили в ворота, как на них тут же набрасывались облаченные в белые хламиды горожане. Участливым тоном они поясняли, что богам нужны особенные подношения, которые можно купить только у них, что жертвенных животных нужно обязательно подкормить зачарованной пищей, а одежду поменять на священную, более подходящую для столь важного деяния, как посещение храма Святовита. Как ни странно, к Середину никто не подошел. Возможно, после долгого пути он имел столь потрепанный вид, что никто не надеялся получить с него даже медяка, а может — ему просто повезло.
Ведун двинулся дальше по вымощенной камнем улице, миновал ворота внутренней стены — и оказался перед валом, по верху которого высился обычный деревянный частокол. Вал был отсыпан в виде правильного круга диаметром около четырехсот метров. Ворот Олег не увидел, а потому двинулся по кругу и обнаружил их с противоположной стороны.
За первым валом протянулся второй, отстоя от него метров на сто. Этот, второй, был выкрашен чем-то в пронзительно-алый цвет, а колья поверху шли то ли золотые, то ли позолоченные. Ворот в нем, разумеется, впереди не имелось. Слева, закрывая проход, стояли храмовые воины с грозными бердышами, поэтому Олег повернул направо, пошел по отсыпанной белой галькой дорожке и вскоре обнаружил навес, крытый, опять же, золотыми листами. Навес поддерживали резные столбы, крашенные в красный и желтый цвет, за невысокой загородкой из толстых дубовых кряжей стояли золотые ясли и такая же поилка, а немного дальше кружился, вытаптывая розовый песочек, прекрасный белый конь с пушистой гривой и аккуратно подстриженным хвостом.
— Конь Святовита, — сообразил Олег. — Тот самый, на котором бог каждую ночь уезжает на битву с врагами и нежитью, который доносит его волю во время гаданий.
Однако приехал ведун не к коню, поэтому он двинулся дальше по кругу, отыскал очередные ворота, вошел — и наконец увидел посреди красной круглой площади сам храм. Подчеркнуто скромный — из темного от времени дерева, диаметром около ста метров, а в высоту около пятнадцати, — он поднимался как бы тремя ступенями, каждая по пять метров, и увенчивался золотой луковкой. Середин перевел дух, обогнул храм и наконец-то ступил в последние ворота.
Святовит мало напоминал обычные идолы. Он был вырезан с величайшим мастерством и совершенно не отличался от человека, если забыть про почти пятиметровый рост. Благодаря искусной раскраске, он имел нормальный цвет лица, голубые глаза, был одет в простую длинную рубаху с вышитым подолом — но на плечах его лежала голубая епанча, скрепленная золотым аграфом с зелеными каменьями. Справа под его рукой стоял меч, а левой Святовит удерживал золотой рог с темно-красным вином. На глазок, в рог влезало не меньше ведра. Насколько помнил Олег, во время праздника урожая верховный волхв это вино обязан был выпить, чтобы наполнить сосуд новым. Весьма не простая работа.
Вдоль стен храма во множестве лежали мечи, копья, рогатины, щиты, топоры, секиры и прочее оружие — дабы бог мог брать на битву всё, что пожелает. У ног его горел алтарь. Шагах в пяти вокруг идола выступал ровный земляной валик высотой всего по колено, за которым прогуливались волхвы в храмовых туниках. Видимо, следили, чтобы паломники не подходили к Святовиту слишком близко.
Едва Олег наклонился над этой чертой, как перед ним моментально оказался один из служителей:
— Ты хотел с чем-то обратиться к богу, мил человек?
— Я хотел бы сделать великому Святовиту подарок, — ответил Середин. — Не простой. Я знаю, кто убил его слуг, его храмовых жрецов на реке Смородина. Троих воинов, одного звали Явором. Я надеюсь, богу захочется отомстить.
— Волхв Явор… — прищурился служитель. — Но ведь он жив.
— Как жив? — не поверил Олег. — Не может быть! Может, ты его с кем-то путаешь?
Служитель поднял палец и тихо предложил:
— Проводи гостя в нашу обитель, к волхву Явору.
— Куда? — не понял ведун, но тут его осторожно тронули за локоть.
— Идем, мил человек, — предложил мальчик лет десяти, на голове у которого была шапочка с солнечным колесом.
— Идем, — согласился Олег.
Они вернулись ко входу на площадь, миновали вал и повернули налево, в запретную сторону. Мальчонку храмовые воины останавливать не стали, а вместе с ним и ведуна. Вскоре впереди показался какой-то барак — двухэтажное рубленое здание метров ста в длину, а шириной от вала до вала, с заставленными слюдой окнами и черепичной крышей.
— Тут постой… — побежал вперед мальчишка. Олег замедлил шаг, ожидая провожатого, и вдруг… Из-за барака показался в своей потрепанной тунике и стоптанных сапогах самый настоящий Явор! Они встретились глазами, пошли навстречу друг другу и, наконец, крепко обнялись.
— Вот уж не ожидал, — покачал головой волхв.
— Вот уж не ожидал, — вторил ему Олег. — Как ты смог вырваться, как уцелел?
— Ну, — пожал плечами Явор. — Разве могут какие-то дикари удержать в неволе настоящего воина и умелого колдуна? А ты как спасся?
— А разве могут какие-то дикари удержать в неволе настоящего воина и умелого колдуна?
Они рассмеялись и снова обнялись.
— Ты голоден? Устал? Идем ко мне в светелку, я уже имею право принимать паломников.
— Это повышение?
— Ну-у, не знаю, — пригладил лысину Явор. — Верховный волхв решил, что я пережил достаточно бед, чтобы научиться сопереживанию. Теперь я могу беседовать со страждущими один на один, понимать их души и наставлять на верный путь. А что тебя привело в наш храм? Неужели ты нуждаешься в совете и утешении?
— Я нуждаюсь в помощи, но теперь не знаю, смогу ли ее получить.
— Я сделаю всё, что могу, друг мой…
Светелка волхва, служителя Святовита, оказалась очень скромной. Одно окошко, постель, она же сундук, небольшой стол и скамеечка перед ним.
— Я как раз собирался перекусить, — поднял крышку сундука Явор.
Он выставил на стол глиняный лоток с тушеной в капусте уткой, кувшин и две деревянные мисочки, которые тут же наполнил вином.
— Ты же не пьешь? — удивился Олег.
— Служители Святовита не пьют вне храма, — напомнил волхв. — Ты ешь, ешь… Ложку, что ли, забыл?
— Не успел купить. После того, как князь Керженецкий нас в рабство продал, ничего не осталось, — вздохнул Середин. — Я сюда мчался, думал, храм захочет за своих служителей отомстить. Мне одному с ним управиться трудно будет. Но вы, оказывается, уцелели.
— Я один, — хмуро ответил Явор. — Один… Из-за этого подлеца мы потеряли двух воинов и три священных топора. Увы, мы мало интересовались своими спутниками. Они всё время терялись, отставали, уходили… Про этого князя почти никто нигде не слышал. Никто не знает, откуда он пришел, где его усадьба…
— От Мурома через Оку первая река.
— Что?
— От Мурома через Оку первая река, — повторил Середин. — Мне Верея как-то сказала. Указание простое, оттого и запомнилось.
— Вот как… — Явор осушил свою чашу. — Ты, наверное, устал? Ты ешь, да на мою постель ложись. Мне нужно отойти.
Олег кивнул, налил себе вина, выпил, налил еще. Поел кислой капусты, пальцами перекидывая ее себе в рот. Оторвал утиную ножку, обглодал — она оказалась совершенно без мяса. Налил еще вина и, пользуясь разрешением, прилег на постель.
Казалось, он только закрыл глаза, как его вдруг тряхнули за плечо:
— Вставай, ведун Олег. У тебя вещей много?
— Ох, — зевнул Середин. Он поднялся, шагнул к окну, но через расплывчатую слюду ничего разглядеть не смог. — Сколько я спал?
— Ничего ты не спал, я быстро вернулся. У тебя много вещей? Где они? Или ты останешься?
— Зачем тебе мои вещи? Где я останусь?
— Верховный волхв дает мне два ушкуя и полсотни храмовых воинов.
— Едем! — Моментально проснувшись, ведун подхватил с пола чересседельную сумку.

Началась новая гонка. На узких и длинных боевых лодках, одновременно и под парусом, и на веслах, каждые два часа сменяя друг друга, пятьдесят сильных и крепких мужчин погнались наперегонки с изрядно подзадержавшейся осенью: по Балтике к Неве, в Ладожское озеро, оттуда по Волхову вверх, мимо Новгорода, через Ильмень и вверх по Мете к Вышнему Волочку. Волок по пятиверстовой дубовой колее перебросил ушкуи в Тверцу — и они понеслись вниз по течению к Твери, за ней по Волге, а там уж и Ока рядышком… После пятнадцати дней непрерывной гонки они оказались возле устья речушки метров тридцати шириной.
— До Мурома девять верст всего осталось, — сказал Явор. — Я так мыслю, ближе реки не будет.
— Ну, тогда вперед, — пожал плечами Середин.
Ушкуи вошли в реку и примерно версту двигались на юг. Потом русло резко повернуло на восток и повело малую дружину в сторону от Мурома аж на двадцать верст в густые леса, прежде чем снова по широкой, многокилометровой дуге направилось к югу.
— Дом вижу! — вытянул руку один из воинов. Лодки повернули к берегу, люди повыскакивали и побежали на взгорок, держа наготове бердыши, но хозяин оказался проворнее. Дом был пуст, как лебединое гнездо в зимние морозы. Ни коней, ни скотины, ни людей. Только несколько куриц бродили возле овина, выклевывая потерянные хозяевами зерна, да высоченный стог сена показывал, что люди тут не только живут, но и к зиме приготовились на совесть.
— Привал, — решил Явор. — Два дня. Чую дух близкий князя Керженецкого, теперь ему от нас никуда не деться. Но усталыми под стены его крепости соваться ни к чему.
По ночам уже стало подмораживать, поэтому дом оказался для дружины очень кстати — тесно, конечно, толпе мужиков в маленькой хибарке, зато тепло. Опять же, горячей каши поесть после многих дней всухомятку — очень настроению способствуют.
Храмовые воины простояли в избе день и две ночи, после чего опять забрались в ушкуи и двинулись дальше вверх по реке. Все держались настороже: по уму, князь, сторожа покой своих земель и крестьян, должен был поставить крепость на реке ближе к устью, чтобы перекрыть основной, если не единственный подход к княжеству. Сухопутной дороги от здешних малых деревенек к Мурому или в иные места могло и вовсе не быть, а река — она всегда проезжая. Кроме разве ледохода — так ведь и он ненадолго.
— Еще дом… — негромко отметил Явор, демонстративно не обратив внимание на куда более важный знак: клубы сизого сырого дыма, что поднимались к низким осенним облакам. Стража предупреждала жителей и правителя о приближении врага. Значит, верст десять всего осталось, а то и менее. Дальше в здешних холмистых местах дым не заметишь.
Храмовые воины разобрали бердыши, оставив на веслах всего по четыре гребца на каждой ладье. Теперь в любой момент можно ожидать засады: лучников, цепей поперек реки, а то и камнеметов. В любой момент нужно быть готовыми выскочить и вступить в схватку.
Река запетляла, словно пытаясь замести следы, и ушкуи застряли, за час пути пройдя, если считать по прямой, не больше километра. Зато за очередной излучиной впереди открылся очищенный от леса холм — на нем возвышались рубленые стены твердыни, над башнями которой развевались вымпелы с золотой птицей. Дошли! Ушкуи радостно рванули дальше, метров за триста от вражеского селения с ходу налетели на песчаную косу и накрепко застряли. Как оказалось, это было сделано специально: с обеих лодок на мелководье попрыгали воины и, помахивая бердышами, двинулись вперед.
На полноценный город у князя Рюрика денег, естественно, не хватило. Поэтому закрепился он по упрощенному варианту: прочная твердыня размерами всего сто на двести метров, куда могло спрятаться от ворога ближнее население. Стоявшие под холмом дома хозяевам приходилось в таком случае бросать на произвол судьбы — но живот дороже. Были бы руки — избы всегда срубить можно, благо лесов вокруг вдосталь.
Вариант и впрямь упрощенный — но нападающим от этого не легче. Склоны холма, слегка подрытые но кругу для крутизны, поднимались метров на десять, сверху вздымались еще стены почти такой же высоты. Высота, на глазок, как у девятиэтажного дома — попробуй, возьми! Лестницы такой не свяжешь. А коли свяжешь — то не поднимешь. А если и поднимешь — пока по ней заберешься, тебя десять раз убить успеют или вниз скинуть. Пороком холм долбить — затея бессмысленная. Разве камнеметы собрать, да пролом хороший в стене сделать — тогда шансы есть. Но только занятие это больно долгое, да и камней в землях здешних немного, возить издалека придется.
— Сколько их там, как мыслишь? — поинтересовался Явор.
— На Смородину Рюрик полста ратных привел, — почесал кончик носа Олег. — Всех забрать с собой он не мог, кто-то должен был за крепостью присматривать, за княжеством. Пожалуй, дружинников сто у него. Ну, и селяне. Вон, домов тридцать вокруг. В каждом по мужику точно, да еще дети подрасти могли. Считай, еще полсотни.
— Значит, всего полторы сотни, — подвел итог храмовый воин. — Получается, никакой возможности спастись у него нет. Хорошо…
Он двинулся вперед, подошел к холму — туда, где, закручиваясь вдоль склона, тянулась к воротам дорога, вогнал бердыш подтоком в землю и громко провозгласил:
— Слушайте меня, люди! Я, милостью богов старший волхв великого Святовита Явор, пришел сюда во имя совести и справедливости! Я пришел сюда, чтобы учинить суд над князем Рюриком Керженецким! Чтобы призвать его к ответу за предательство людей русских, земли отчей, долга княжеского! Пусть он выйдет сюда в смирении своем и отдастся в руки Белбога справедливого.
— Ты мне не хозяин! Я вам не слуга! — закричал кто-то в ответ со стены.
— Слушайте меня, люди! Я, милостью богов старший волхв великого Святовита Явор пришел сюда во имя совести и справедливости! — опять провозгласил храмовый воин. — Упреждаю вас, люди, чья совесть еще чиста пред богами, кто не погубил души своей подлостью и предательством! Не должны вы волею своей защищать предателя, богов русских отринувшего! Ибо гнев богов страшен и неотразим! Не поднимайте мечей против прародителей своих, внуки Сварога! Не нарушайте воли их священной! Не обороняйте князя-предателя — и не судимы будете!
В воздухе коротко шикнула стрела и по самое оперение вошла в землю у ног волхва. Еще одна впилась в дорогу.
— Последний выбор пришел к вам, братья и сестры мои! Последний выбор, внуки Свароговы. Воля Святовита великого прислала меня выкорчевать семя Чернобогово из здешней земли. Семя черное, ядовитое. Не тоните во мрак со слугами его! Спасите чистоту для себя и детей ваших!
Явор отвернулся, не спеша приблизился к своим соратникам:
— Не забывайте, братья. Не ратники мы, а слуги божии. Кто на милость нашу отдается, тот Святовиту судьбу свою вверяет. Посему безоружных не карать. Опустивших меч не карать. Напрасной крови не лить. А уж кто против воли божией пойдет, тот, стало быть, сам смерти ищет.
— Когда брать-то крепость станем? — поинтересовался ведун, еще раз оглядев ее от подножия холма до зубцов на стене.
— А сейчас и станем, — кивнул храмовый воин. — Веревки где?
«По веревкам на этакую высоту? — не поверил своим ушам Середин. — Да это еще больший бред, чем лестницы! И не забросишь, и не залезешь. Налегке не залезешь, не то что с оружием!»
Однако волхвы принялись деловито разматывать бухты канатов на ровных улочках пустой деревни.
Каждый конец — метров сорока в длину. На одном краю веревку сложили буквой «Т», на другом — извилистой змейкой. Явор прошагал вдоль них, опрыскивая какой-то бурой жидкостью. И тут до Олега дошло…
— Я первым пойду! — крикнул он, подбегая к волхву. — Чур, я пойду с первыми! Да? Можно?
— Иди, — согласился Явор.
— Отлично! Щит… Мне нужен щит.
— С борта ушкуя сними.
Пока ведун бегал за щитом, волхвы уже начали читать заклинание. Когда Олег вернулся, они уже поднимали канаты, оценивая результат. Веревки обрели твердость чугуна, почти не прогибаясь на концах, когда их брали за середину. Однако оставались такими же теплыми и шершавыми, и такими же легкими. Десять веревок — десять воинов заняли места у переднего конца, крепко ухватившись руками за перекладину буквы. Олег — тоже, прикрыв грудь щитом и пока оставив палаш в ножнах.
— Откройте нам ворота, братья, — напутствовал их Явор. — Во имя Святовита… Вперед!
— Свя-ят! — резко выдохнули храмовые воины и побежали вперед.
В крепости зашевелились, наблюдая за непонятными манипуляциями врагов. Зашелестели, прорезая воздух, стрелы. Одна из них с глухим стуком впилась в щит ведуна, но не пробила — только самый кончик острия высунулся с внутренней стороны. Послышались тревожные крики — всё происходило слишком быстро для защитников.
Опираясь на перекладину, Середин добежал до склона холма, помчался по обрыву, потом по стене.
Веревка, которую толкали снизу четверо храмовых воинов, подпирала его, не давая остановиться или упасть. Уже через минуту ведун взметнулся над зубцами, спрыгнул на стену, тут же выбросил вперед щит, окантовкой перебивая руку растерявшемуся лучнику, рванул палаш, рубанул другого, тоже не успевшего поменять оружие и пытавшегося заслониться луком. Устремился вслед за заскочившим справа храмовым воином по стене к терему.
Еще один дружинник бросил лук, схватился за меч и закрылся было щитом — воин, не снижая скорости, прыгнул ему прямо на щит, подтоком отбил клинок, резко обрушил сверкающий стальной полумесяц, спрыгнул и побежал дальше. Олег даже не успел его обогнать!
Вскоре стену перегородил строй из трех копейщиков, сомкнувшихся плечом к плечу. Храмового воина попытались наколоть все трое — пользуясь шансом, Олег поднырнул под древки, вскинул щит, подбивая их вверх, и одновременно рубанул понизу, под деревянными дисками, по ногам. Никуда не попал — но бой перешел в ближний, так что дружинники бросили копья и похватали мечи. Двое попытались, сомкнувшись, спихнуть ведуна со стены — и тем разорвали строй, открыв бок волхву.
Удар ногой в щит своего врага чтобы на миг отвлечь от схватки, укол бердыша в длинном хвате — правый противник осел. Олег с размаху рубанул верхний край щита левого, дернул к себе, открывая, и поверх диска ударил бедолагу в лицо краем своего. Дружинник опрокинулся.
Олег потратил пару секунд, чтобы освободить палаш — храмовый воин как раз успел управиться со своим противником, — и они устремились к совсем уже близкому терему.
Перед дверьми стрелковой площадки стояли пятеро ратников — но они неожиданно выставили вперед открытые ладони, показывая, что не сражаются.
— Да пребудет с вами милость Святовита, — пожелал им волхв, и они скатились вниз по лестнице. Безоружные селяне в тулупах и рубахах прыснули в стороны, а дружинники еще только подбегали от высокого дома, что стоял у дальней стены. — Засов!
Олег кивнул, метнулся к воротам, навалился плечом на толстый дубовый засов, приподнял, сдвинул. Еще немного. Рядом встал кто-то еще, дело пошло веселее. Послышался звон железа — бегущих на помощь дружинников остановили воины, что спустились со стены после Олега. Еще толчок — засов освободил левую створку, она сама медленно отворилась наружу, и в крепость, сверкая бердышами, хлынули волхвы. Шум схватки сразу стих — защитники признали свое поражение и предпочли побросать оружие. Храмовые воины — не половцы и не хазары, грабить или продавать в рабство не станут.
— Эй, Рюрик! — закричал Олег, подходя к большому дому в два жилья, что прижался к дальней стене крепости. — Рюрик, я знаю, что ты там! Ты что, хочешь сдохнуть, как крыса? Ждешь, когда мы запалим дом? Эй, отребье княжеского рода, ты ведь хотел меня убить! Так выходи! Выходи, я здесь! Хоть умри достойно, подлая морда!
Ведун звал его — но когда дверь открылась, и князь вышел на крыльцо, вздрогнул от неожиданности. Как-то не ожидал он от обманщика и работорговца этакой смелости. Впрочем, князь Рюрик был в кольчуге, в шеломе с бармицей и низкой полумаской.
— Да, ведун, — сказал он. — не убить тебя там, на реке, было глупо. Ты ведь склизок, как пиявка. Ты смог выскользнуть даже у торков между пальцев, хотя они клялись продать тебя на самую гнилую каменоломню. Но сегодня я тебя уже не упущу.
Он спустился по ступеням и вытянул из ножен меч.
— Кто-нибудь, смертные, — громко распорядился Явор. — Вкопайте перед воротами кол. Мы посадим на него князя, если он останется жив.
Рюрик фыркнул под полумаской:
— Ты глянь. Сегодня мы с тобой опять на Калиновом мосту встретимся. У нас будет долгий день, ведун Олег.
— Нет, княже, — покачал головой Середин. — Без меня…
Замахнувшись из-за плеча, он направил вперед палаш. Князь, как и полагалось, вскинул навстречу щит, одновременно выбросил перед собой меч, метясь ему в лоб. Но Олег не вкладывал в удар силы, и клинок не имел инерции. А потому ведун без труда смог рубануть им поперек движения князя, и тяжелый конец палаша молниеносно прорезал запястье врага, отделяя кисть с мечом от руки.
— Ой, — удивленно поднес обрубок к лицу Рюрик.
— Прощай, сокол.
Оголовьем сабли ведун отвел в сторону щит врага и рубанул его поперек головы, чуть ниже полумаски. Прямого удара кольчужное плетение не выдержало и расползлось, как обычная тряпка, не мешая стали погрузиться глубоко в человеческую плоть.
— Эй, кто там ушел?! Кол можно не вкапывать, — подошел ближе Явор. — Быстро ты его.
— Устал. Много дороги, много беготни, штурм. К тому же я так долго ждал этого момента, что в душе оно как-то перегорело. Сдох, и ладно. Пусть криксы болотные о нем думают.
— Это правильно, — согласился волхв. — Часто думать о враге — значит, подарить ему часть своей жизни. Похоже, мы выполнили свой долг перед храмом. Возвращаемся?
— Прости, Явор, — покачал головой Олег. — Я знаю, что священный остров Руян — это сердце Руси, но я больше привык к этим краям. Да и напутешествовался я за это лето.
— Ты помог храму Святовита найти и покарать отступника. Ты можешь просить у верховного волхва любой награды.
— Ох, Явор, — горько рассмеялся ведун. — Ты знаешь, этой весной, катя вдоль реки на двух возках, груженных добычей, с мешками добра, я горько сетовал на скупость ко мне богов и тяжесть своей жизни. Сейчас у меня нет ни лошадей, ни возков, ни добра, ни добычи. Но я почти счастлив, Явор. Я начал понимать один важный нюанс нашей жизни. Важно не то, сколько у тебя добра и насколько ты богат. Важно то, сколь ты способен радоваться тому, что имеешь. Лишняя горсть золота — это совсем не то, ради чего стоит рвать жилы или тратить жизнь. Жизнь — это свобода, это рассветы и закаты, это лесной воздух. Зачем мне награды храма, Явор, если я уже имею этот воздух, лес, если нахожусь на родной земле?
— Да, — кивнул волхв. — Много бы я дал, чтобы хоть половина просителей нашего храма могла услышать твои слова и принять скрытую в них истину. И все ж не забывай, что врата храма Святовита всегда открыты для тебя и что за его стенами тебя всегда ждет верный друг… Но куда же ты тогда сейчас? Останешься здесь, на Кержени?
— До Мурома тут по прямой верст тридцать, не более, — пожал плечами Середин. — Для пешего лес не преграда, за пару дней дойду.
— Один? Через чащобу?
— Явор… Не мне бояться лесной нежити. Пусть она боится.
— Подожди. Кажется, я могу сделать для тебя подарок, которого ты хотел бы больше всего… — Он выдернул нож, подступил — и Олег вскрикнул от острой боли в ухе.
— Ты чего, волхв? Арабов мне мало было?
— Когда ранка заживет, никакой дырки уже не будет. Пожалуй, даже шрама не останется.
— Спасибо, Явор, — поморщившись, потрогал ведун ухо кончиками пальцев. — Я про нее и забыл совсем. Теперь точно всё… Ну, прощай, волхв?
— Прощай…
Они обнялись. Середин еще хлопнул его на прощание по плечу, скользнул взглядом по распростертому телу Рюрика и пошел к воротам. В ушкуе забрал свою сумку, коврики и двинулся прямо на лес, стараясь придерживаться западного направления.
Впрочем, особого мужества от него так и не потребовалось. Уже через час он набрел на тропинку, что вела в нужном направлении, и зашагал по ней.
Похоже, здешние крестьяне в Муром через лес всё-таки хаживали.
Ближе к вечеру Середин обнаружил даже удобную стоянку на берегу реки, с кострищем и постелью из лапника. Сделал подношение берегине и доброй лесной нежити, развел костерок, сварил кашу с салом, плотно перекусил и вытянулся на кошме, прикрывшись вынутыми из сумки плащами.
— Что-то прохладненько становится, — вслух подумал он. — Арабскими модными тряпками в такую погоду не обойдешься, нужно охабень покупать.
В воздухе что-то закружилось, зашипело на углях, потекло по донышку котелка, белым пером упало на лицо и превратилось в капельку воды.
— Вот и снег…
— Мара? — подпрыгнул на кошме ведун и сел, поджав под себя ноги. — Это ты, прекрасная богиня?
— Я, ведун, — кивнула женщина, закутанная в черную песцовую шубу, но с непокрытой головой. — Разве ты забыл? «До первой снежинки, которая упадет тебе на лицо». Снег, ведун. Сегодня первый раз на землю выпал снег. Ты выполнил свои зарок. Ты возносил свои хвалы пять раз в день, ты был старателен, хотя и несколько однообразен. Но мне всё равно нравились твои слова. Ты выполнил свой зарок, ведун, и теперь можешь спокойно испить из моей чаши напиток вечности…
Она вскинула руку, на которой возник украшенный золотом сосуд из человеческою черепа, поднесла ее к лицу Олега. Он озадаченно хмыкнул. Потом еще раз. После чего откинулся на спину и весело захохотал.
— Как с тобой тяжело, ведун, — улыбнулась в ответ Ледяная богиня. — На тебя не угодить. Ты всегда хочешь жить, когда я приношу тебе свою чашу, и требуешь смерти, когда у меня совсем другие планы.
— Я благодарен тебе, прекраснейшая из богинь, за то, что ты сделала для меня, — снова уселся Олег. — Если бы не ты, я бы больше никогда не увидел этих лесов, не вдохнул этого воздуха, не ступил на эту землю. Умереть легко. Труднее выжить несмотря ни на что. Спасибо тебе за эту жизнь, богиня. Пусть мой зарок кончился, но отныне я всё равно буду возносить тебе свои молитвы. Может, не так часто… Но по велению души.
— Прекраснейшая… — повторила Мара. — Но только из богинь? Значит, я не самая красивая?
— У смертных свои заботы, прекраснейшая. Одну из их извечных бед зовут любовью. Сердцу не прикажешь, любовь приходит сама и не спрашивает твоего мнения.
— Любовь… Иногда мне самой хочется превратиться в смертную и познать ваши страсти. Ты, ведун, хоть бы навестил ее усадьбу. Узнал, как идут дела без ее участия. Быть может, тамошним людям надобно рассказать, что случилось с хозяйкой… Приятно с тобой говорить, ведун, но долго не получается. Я должна служить людям. Все зовут и зовут, зовут и зовут…
Последние слова прозвучали уже из пустоты. Середин откинулся на кошму, покрутил головой, устраивая ее поудобнее.
«Хоть усадьбу навестить…»

* * *

К Мурому он вышел следующим вечером. Незнакомый лодочник перевез его через Оку, отказавшись от платы и указав хороший постоялый двор. К князю Олег заходить не стал — запас еду в дорогу, купил лошадь и к полудню выехал за ворота по Полоцкому тракту.
Места здесь были уже знакомые — пару раз помотаться пришлось. Олег промчался через два селения, перед третьим свернул на россохе налево, к деревеньке Колпь. До нее всего верст десять было, не более. Правда, в саму Колпь заезжать опять же не стал, а поскакал по тропинке вдоль берега местной речушки, на которой уже поблескивал первый, пока еще похожий на паутинку, тонкий ледок.
Усадьба правительницы Колпи гордо возвышалась на излучине реки, над широкой отмелью. Трехметровый земляной вал, высокий частокол с бойницами, смотровая башенка у ворот. Не крепость князя Рюрика, конечно — но орешек довольно крепкий. Ворота, несмотря на светлое время, были заперты — опасались кого хозяева, что ли? Может, уже между наследниками свара началась?
— Мир этому дому! — громко поздоровался Середин, спешившись у ворот. — Эй, караульный, есть кто в усадьбе? Воеводой у вас кто ныне? Не Лесавич часом?
Дружинник отступил, вскоре на его месте появился угрюмый бородач в островерхом шлеме.
— Эй, Лесавич! — обрадовался Олег. — Узнаешь? — Бородач тоже молча отодвинулся.
— Ква, — сплюнул ведун. — И правда, чего я тут делаю? Без людей земля мертва. Без боярыни я тут, как у телеги пятое колесо.
Он положил ладонь на луку седла, собираясь запрыгнуть на скакуна — но тут ворота приоткрылись, вышедший ратник взял его кобылу под уздцы и повел внутрь. Олег в некотором недоумении шагнул следом…
— Верея!!!
На несколько минут миг вокруг исчез — он видел только ее, обнимал, целовал заплаканные глаза, прижимал девушку к себе. Наконец, немного успокоившись, отпустил, и она привычно хлопнула его кулаком по груди:
— Зачем ты приехал, бездомный бродяга? Что, если соседи узнают? Что они подумают?
— Ты цела, единственная, неповторимая моя, — перевел дух Олег. — Теперь можно и уехать. А то всё как без сердца жил. Хожу, а как мертвый.
— Ну, выгонять гостя за порог, даже хлебом-солью не угостив, тоже грех. Сережень, на кухню сбегай, вели стол накрыть. Коня под навес отведи, ячменя насыпь, но не расседлывай. Поедет скоро гость. Лесавич, отведи гостя в горницу. Я чуть позже подойду.
Олег с воеводой поднялись на крыльцо, прошли шагов десять по совершенно темному коридору, после чего повернули в дверь, за которой открылась просторная комната с широкими, заставленными слюдой, окнами. Горница в усадьбе выглядела небогато, но опрятно. Чисто выскобленный пол, оштукатуренные стены, расписанные сказочными цветами и неведомыми зверьми — драконами, фениксами, шестипалыми львами. Вдоль помещения тянулись два укрытых подскатерниками стола.
Пропустив гостя вперед, Лесавич закрыл за ним дверь. Олег поколебался, прошел вперед, уселся за стол возле двери с противоположной стороны. Вскоре она приоткрылась, внутрь как-то крадучись скользнула Верея, одетая в простой, даже не вышитый, сарафан, села рядом.
— Был у меня талисман. В память о тебе. Но, мыслю, теперь вернуть надобно…
Она разжала кулачок, и на ладони ее блеснул серебряный крест, давным-давно освященный в Князь-Владимирском соборе. Олег склонился к ее рукам и начал целовать ладони. Боярыня погладила его по голове:
— Как же ты вырвался, милый мой?
— Рабом был, пока связанным держали, — ответил он. — Как на работу повели — охрану перебил, на ладью сел и вернулся. А ты как? Ты-то как спаслась?
— А я никуда не попадала, — сглотнула она. — Как бы князь усадьбу мою мог получить, если бы я в рабство уплыла? А ему хотелось… Он сказывал, что всё из любви ко мне сделал. К тебе ревновал. Я клялась, будто ничего не было, что его люблю. Он делал вид, будто верил. Ему ведь на мне жениться нужно было. Я ничего не могла сделать. Только уверила, что колдунов убивать нельзя. Тогда, мол, из их тел злой дух вырвется и мстить начнет. Он вроде как испугался. Вот… После того, как торки уплыли, оказалось, что колдун княжеский пропал, как и не было. Посему пришлось князю разворачиваться и домой возвертаться.
— Значит, это был он, — кивнул Олег. — Хранитель добычи князя Черного. Всю дорогу пытался то испугать, то боярина Чеслава, что кровь ворона носил, извести, то воинов рассорить. Вот и добился — клад черный в неприкосновенности остался. Да, прости… А дальше?
— Князь нас с того времени как пленниц держать начал, девку мою его ратники и вовсе умучили. Я ей сбежать велела. К себе потребовала, как до Рязани вернулись, дружинников пьяных отвлекла, а она сбежала. Я ей велела Лесавичу наказ передать, дабы с дружиной в Муром явился. А князю пожаловалась, что холопка из-за его охальников убегла. Мы дальше двинулись, а в Муроме я стала припасы к свадьбе требовать. Тряпки, украшения. Предложила там в святилище и обряд провести. Пока сбирались, и Лесавич примчался. У себя дома Рюрик меня, может статься, и в порубе бы держал. Да Муром не его крепость, на постоялом дворе жили. Мои дружинники приехали, постоялый двор заполонили — тут я просто собралась и уехала. Чего они могли поделать? Сечу в стольном городе устраивать, дабы родовитую боярыню силком под венец затащить? Так ведь княжеская дружина быстро бы осадила. Чай, не в диких странах живем. Я и твоих коней забрала, и саблю, и вещи, какие были. Рюрик ведь торкам всё, кроме оружия и лошадей, отдал. Оружие для своей дружины оставил, а коней они на ладьи взять не могли. Уж не ведаю, сколько он за это получил, как урядился… А гнаться он за мной побоялся. Лесавич, умница, всех до единого ратников привел. Посему силы у нас получились равные. Вот так, ведун. Так моя свадьба и закончилась. Не ведаю, что далее будет. Того, что я сделала, князь Керженецкий никогда забудет, не простит. Найдет способ поквитаться.
— Не найдет.
— Почему?
— Голова для этого нужна, Верея. А ее, родимую, я князю Рюрику третьего дня отрезал. Уж больно фантазии в ней бродят нехорошие.
— Ну, — пожала плечами Верея. — Тогда не так обидно… Только… Понимаешь, Олег. Тогда, на Смородине. И потом… Мне свою честность и любовь князю доказывать пришлось… Всячески… Уж не знаю, простишь ли меня за это… Я так испугалась… Так испугалась… Прости.
— Девочка моя… — Ведун протянул руку, погладил ее кончиками пальцев по щеке, по губам, по шее. — Ты самая прекрасная из женщин, единственная моя. Как хорошо, что ты есть. Что ты жива. Что ты свободна…
Он поднял голову к потолку, перевел дух:
— Никогда не думал, что у богини смерти есть чувство юмора. Она сказала: «Посмотри, как там без нее усадьба». Как хорошо, что богини не люди и не умеют ревновать. Как они счастливы, что не умеют любить.
— Ты простишь меня, Олег?
— Где здесь юг?
— Зачем тебе?
— За последнее время я привык молиться лицом к Мекке. — Середин встал из-за стола, опустился на пол на колени, склонил голову и прикрыл глаза: — Тебе хвалу возношу, прекрасная Мара, красивейшая из богинь, прекраснейшая из всего, созданного под этими небесами. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок, твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых закипает кровь, улыбка чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют, словно видения темной ночи, дыхание душисто, словно цветение персикового сада. Жесты твои легки и грациозны, руки тонки и изящны, а пальцы точены, словно изваяны резцом мастера из слоновой кости. Прекрасны линии твоих плеч, соблазнителен подъем груди, изящна талия, манят к себе движения бедер, покатость живота. Ноги твои стройны и свежи, как первый луч солнца…
— Лесавич! — услышал он голос Вереи. — Расседлайте лошадь, завтра гость далее поедет.
Она вернулась, встала на колени рядом с ним и твердо сказала:
— Мне плевать, что скажут соседи. Мне плевать, простишь ты меня или нет. Но до завтрашнего утра я тебя никуда не отпущу!